Любовь небесная, любовь земная

— Я так и поняла, Григорий Сергеевич, — ответила Люба, не прекращая драить мачту.

Обстановка в компании стремительно наэлектризовывалась, и Василий, чувствуя нижней чакрой покалывание первых серьёзных разрядов пробормотал:

— Ну, кажется, у вас тут всё в порядке. — И не преувеличенно бодрым шагом отправился к шлюзу, под пристальным взором Кулесова.

Ужин проходил в траурной обстановке. Казалось, каждый из членов экипажа решил, наконец, досконально исследовать содержимое своей тарелки, и это увлекательнейшее занятие не оставило ни малейшего времени на общение с собеседниками. После ужина у каждого обнаружились какие-то срочные дела, причём Петрейкин юркнул в каюту с такой скоростью, словно за ним гналась стая волков, не раздеваясь юркнул в постель и тут же стратегически притворился спящим. Хитрость не помогла. Кулесов, в душе которого клокотал жгучий коктейль из злобы на Петрейкина, стыда за содеянное и досады на судьбу, которая так жестоко играет человеком, сорвал с Петрейкина одеяло и пинками заставил старшего механика подняться с постели.

— Никогда! — бушевал астроном — Слышишь! Никогда не прощу тебе этого!

— Причём здесь я? — возмутился Петрейкин. — Сам виноват. Нечего было называть механиков обслугой.

Аргумент не возымел должного действия.

— Это всё ты подстроил! Ты специально всё распланировал! Ты… Ты завидовал нашему счастью!

Последняя фраза прозвучала настолько опереточно, что на мгновение Василию показалось — сейчас Кулесов выхватит из-за пазухи неизвестно откуда взявшуюся шпагу и вызовет старшего механика на дуэль. Но Григорий не стал выхватывать шпагу, вместо этого он неуклюже рухнул на кровать Петрейкина и, усевшись на ней по-турецки, принялся сверлить механика взглядом. Сопел он при этом как бык, готовящийся к решительной атаке на матадора.

— И что мне теперь прикажешь делать? — спросил он наконец.

— Ну, не знаю. Подари ей цветы или духи. Своди её в ресторан, в кино, просто сходите куда-нибудь погулять, на худой конец. Говорят, на правом борту станции в это время года необычайно красиво.

Кулесов насупился ещё больше.

— Очень смешно. У меня жизнь рушится, а ты издеваешься.

— Какая там на хрен жизнь! Ты её знаешь без году неделя. Ну, влюбился в симпатичную девушку, ну, поссорился. Делов-то.

Кулесов принялся горячо возражать

— Ты ничего не понимаешь. Это была любовь с первого взгляда — она мой идеал. У нас столько общего…

Но Петрейкин не дал ему договорить.

— Чего? Много общего? Ты чего вообще несёшь? О чём вы там общались эти два дня? О какой-то книжке для подростков, которую ты даже не читал и читать не будешь? И всё — она уже твой идеал. То же мне, последний пылкий влюблённый! Знаешь, в чём твоя проблема? Ты постоянно пытаешься стать тем, кем не являешься: занимаешься вещами, в которых ты ни хрена не понимаешь, делаешь то, что тебе не нравится. И всё это ради того, чтобы понравиться девушке. Хочешь, чтобы я тебе помог? Хорошо. Но сначала прочитай эту грёбанную книжку и скажи мне, что ты о ней думаешь. Но только честно.

— Где я её возьму? У нас в библиотеке её нету.

Василий торжествующе улыбнулся.

— Плохо ты знаешь нашу библиотеку. Есть у нас как минимум две части из серии. Я их в папке «Особо опасно» держу. Хотел папку «Порнография» обозвать, но побоялся, что ты в неё сразу же залезешь. Так что держи пароль от папки — и вперёд. Приятного чтения!

Всю ночь Кулесов просидел за чтением книги и к утру смог осилить почти весь первый том. К моменту, когда проснулся Петрейкин, он дошёл до первой схватки героини с главой псиоников.

— Ты что, не ложился что ли? — удивлённо спросил Петрейкин.

— Да ты знаешь, зачитался как-то, — сонно пробормотал Кулесов. — Нет, хрень, конечно, полная, но вполне себе увлекательно.

— Мда, кажется, вы и правда родственные души, — сдался Петрейкин. — Придётся тебе помочь. Отдам сегодня девушку в твоё распоряжение, постарайся её очаровать. Покажи ей что-нибудь красивое. Есть у нас чего-нибудь по астрономии на сегодня такое необычное? Хотя она первый раз в космосе, ей всё необычно… Я тебе сейчас скину стихи, выучи чего-нибудь из них. Там стандартная фигня про любовь, звёзды и прочее, девушкам обычно нравится. А вечером я придумаю какой-нибудь предлог и срулю, а ты устроишь ей романтический ужин.

— И что мне ей говорить?

— Да неважно, что ты ей говоришь, — принялся читать наставления Петрейкин — признанный ловелас и покоритель девушек. — Главное — говори уверенно. Покажи, что ты настоящий мачо. — Петрейкин с сомнением оглядел своего приятеля и добавил: — Ну, или, по крайней мере, что ты настоящий мужчина. Добавь этой… как её… мускулинности. Прижми девушку к стене, если потребуется. Я так на первом курсе одну старшекурсницу покорил.

Василий слегка приукрасил события: в реальности — это перебравшая вина после разрыва со своим парнем старшекурсница прижала робкого студента Петрейкина к стене коридора студенческого общежития и подарила ему единственный жаркий поцелуй, из-за которого будущий старший механик не мог уснуть несколько ночей, а на парах думал не о высшей математике и теоретической механике, а о пшеничных кудрях и длинных ногах своей соседки. Но в этом он не признался бы никому даже под пыткой.

— Будь мужиком. Не лебези и не поддакивай, а сам задавай правила игры. Ну и побольше романтики. Да… и оденься как-нибудь поприличней.

На завтрак Петрейкин провожал Григория испытывая то самое чувство, какое, наверное, гордый родитель-орёл испытывает, отправляя своё чадо в первый полёт. Но уже за завтраком гордый родитель начал понимать, что чадо к первому полёту пока не готово. Кулесов, который имел самые смутные представления об образе настоящего мачо, принял вид этакого провинциального донжуана, сгорающего от любви и от похмелья, и в течение всего завтрака бросал в сторону Любы полусонные, исполненные, как ему казалось, страсти и иронии взгляды. Люба между тем продолжала злиться за вчерашнее и в сторону пылкого ухажёра демонстративно не смотрела. После завтрака Петрейкин сообщил Любе, что сегодня ей снова придётся помочь астроному, затем отвёл Кулесова в сторону и прошипел ему на ухо:

— Поговори с ней, придурок. И кончай корчить рожи, всё равно она за шлемом ничего не увидит.

Космическая часть свидания прошла тоже не ахти как: неожиданная необычайно сильная магнитная буря на Хадаре напрочь перекрыла все каналы связи, сделав возможным лишь минимальное общение. Пришлось досрочно возвращаться на станцию, на которой Петрейкин уже вовсю трудился, пытаясь восстановить работу хоть каких-то передатчиков. Любу он, виновато поглядывая на Кулесова, забрал к себе в помощницы, а старший астроном слабо понимающий в электронике, опять остался не у дел. Он страдал, слушая, как прекрасная практикантка перебрасывается с Василием полными тайного смысла, но не доступными разуму Кулесова профессиональными замечаниями и едкими комментариями в адрес техники. Его злило, что Люба так звонко смеялась над шутками старшего механика. А он, несчастный, одинокий, всеми брошенный Кулесов, не мог остановить всё это безобразие. Оставалась надежда на вечер. После обеда Гриорий начал буравить Василия глазами, покашливать и использовать прочие невербальные средства для того чтобы намекнуть о необходимости исполнить своё обещание и свалить с пути влюблённых. Нечуткий механик намёков не понимал и сваливать, по всей видимости, отказывался. Несчастный Кулесов начал подозревать самое плохое. Но наконец Петрейкин устало потянулся и сказал, что связь восстановлена. Любе он приказал перевести кодировки передачи в стандартные, а сам отправился проверять предохранители на внешней панели. Григорий остался наедине с Любой. Наступил ответственный момент. От первых слов, произнесённых Григорием, зависело многое.

— Э-э-э-э… Ну, как-то так, — сказал Григорий. Надо сказать, это было не самое удачное начало объяснения в любви, но в истории бывали и хуже. Печальнее было то, что Григорий не понимал, что говорить дальше. Можно было, конечно, послушаться совета Петрейкина и прижать практикантку к стене. Но Кулесову, почему-то казалось, что данная авантюра должна закончится крайне неприятно. Можно было начать читать стихи, но и эта идея, по здравому размышлению, показалась Григорию нелепой. Стихи нужно было читать там, на корпусе корабля, когда длиннохвостые кометы разрезали черноту космоса, а ослепительные протуберанцы Хадара величественно выглядывают из-за края планеты С579, а никак не в захламлённой пультовой. «А если просто признаться в любви?» — подумал старший астроном. Он уже было открыл рот, чтобы начать своё трепетное признание, но передумал. Его охватили робость и смятение. Мятежные мысли снова заметались под черепной коробкой: «Почему это я должен признаваться ей в любви прямо сейчас? У меня в запасе ещё полторы недели. В конце концов, это ведь Петрейкину втемяшилось в голову, что я непременно должен сегодня с ней объясниться, а я ничего ведь такого и не планировал. Просто извинюсь перед ней и всё».

Наконец, Григорий решился:

— Знаешь, Люба, я вчера ничего такого сказать не хотел. Просто у нас с Василием ну… такая манера шутить, что ли. А на самом деле я очень уважаю техников. Вот.

Девушка оглядела астронома тем самым манером, каким обычно строгие учительницы оглядывают извиняющегося двоечника, не выучившего очередной урок. Вид у Кулесова был невероятно жалкий, и девичье сердце оттаяло.

— Да ладно, — сказала она, протягивая Григорию ручку. — Мир.

— Мир, — радостно согласился Кулесов, пожимая ладошку. Ему было невероятно хорошо от того, что Люба его простила. Он решил не дразнить судьбу и отложить признание на потом. Например, на конец недели. Конец недели казался невероятно далёкой датой, и к этому времени многое могло измениться. Но дни шли, конец недели приближался, а ничего не изменялось. К пятнице Кулесов не продвинулся в развитии отношений ни на йоту. Каждый день он надеялся, что удача наконец повернётся к нему лицом, и каждый день разочаровывался в своей неверной фортуне. Хуже всего было то что теперь каждый вечер заканчивался разносами со стороны Петрейкина.

— Трус! — ревел старший механик, нарезая круги по каюте. — Капитулянт! Давно бы признался в любви — и дело с концом! Нет, блин, таскается за ней как телёнок и мычит: «Люба, дай помогу! Люба, дай помогу!» — Ни ума, блин, ни фантазии. Она же из тебя верёвки вьёт, а ты даже не замечаешь.

Кулесов только вздыхал. В начале недели он ещё спорил с Петрейкиным, но под конец решил, что проще будет дать своему коллеге выговориться и спокойно лечь спать. К тому же он и сам начал понимать, что отношения с Любой приняли какой-то неприятный односторонний характер. Она привыкла к опеке Кулесова и начала воспринимать его помощь как нечто само собой разумеющееся. Более того, она сама начала просить Кулесова помочь ей по любому поводу. А Петрейкин продолжал рубить правду-матку.

— Ты же понимаешь, что ты ей даже не друг. Ты — подружка. Когда ты, наконец, признаешься ей во всём?

— Не твоё дело! — отвечал обычно Кулесов, а про себя думал: «В воскресенье». Наступило воскресенье, Кулесов взвесил все «за» и «против» и решил, что признается в понедельник, в понедельник отложил всё на вторник. А во вторник нервы Петрейкина не выдержали.

— Всё, тряпка, — сообщил он после ужина. — Либо ты сейчас же пойдёшь и сознаешься ей во всём, либо я это сделаю за тебя. Мне лично надоело любоваться на твою страдальчискую физиономию.

— Отвали, а! — вяло огрызнулся Кулесов.

— Хорошо, — зловеще процедил Василий. — По причине упорного нежелания подсудимым признать свою вину в снисхождении суда к подсудимому решено отказать, а приговор следует привести в исполнение немедленно.

При этих словах Петрейкин решительно направился к двери.

— Стой! — закричал Кулесов. — Не надо! Я сам всё сделаю, но завтра. Сегодня уже поздно. Она, наверное, спать легла. Неудобно как-то.

— Неудобно, агрорном, как я тебе неоднократно говорил, сопли слонам подтирать, остальное терпимо. Люба сегодня в любом случае услышит признание в любви. А вот от тебя или от меня — решать тебе.

Кулесов сдался. Он прекрасно себе представлял, что может наговорить Любе Василий и понимал что ни к чему хорошему это не приведёт. Лучше было признаться самому. По крайней мере, так он узнает об успехе или провале своей операции гораздо быстрее и из первых рук. Стараясь выглядеть по возможности гордо и молодцевато, старший астроном направился к кают-компании. Сердце колотилось в груди с такой силой, что его удары отдавались даже в копчике.

«Господи, как будто на первое свидание иду, — думал несчастный влюблённый. — Чего же я так разволновался? А что мне ей сказать? Может быть, правда прижать её к стенке и поцеловать? Да нет, бред какой-то. Да и по морде можно схлопотать. Нужно сказать ей что-то красивое, что-то такое, на что она не сможет ничего возразить».

Тут Григорий сообразил, что уже пару минут стоит у двери в кают-компанию. Он обернулся. Сзади него из двери в каюту наполовину высунулся Петрейкин. Проклятый техник скорчил какую-то невообразимую рожу и театрально прошептал:

— Стучи, давай.

Кулесов грустно вздохнул и постучал. Петрейкин тут же скрылся в каюте, но дверь, гад, закрывать не стал.

Из кают-компании донеслось лёгкое шебуршание, затем сонное: «Я сейчас».

«Нужна какая-то блистательная фраза, что-то такое, что ещё никто и никогда не говорил», — думал Кулесов.

Дверь отворилась, свежеразбуженная Люба подняла на Григория мутные от сна глаза.

— Что-то случилось? — спросила она.

«Ну же, — подбодрил себя Григорий, — сейчас или никогда.»

— Знаешь, — сказал он, — я втюрился в тебя как заяц в морковку.

И тут же подумал: «Лучше бы я прижал её к стене!»

Люба молчала. Неизвестно о чём она в этот момент думала — лицо девушки ничего не выражало.

— О, как — сказала она после нескольких секунд размышлений.

— Вот как-то так, — подтвердил Григорий.

Они ещё немного помолчали. Наконец, Любовь заговорила.

— Знаешь, ты очень милый. Правда, очень, очень милый человек, но…

Сердце Кулесова рухнуло вниз больно ударилось о печень, отрикошетило от почек и укатилось куда-то в область таза.

— Понимаешь, — продолжала Люба, — у меня на Земле есть парень. Ну и ты всё-таки старше меня на десять лет, тебе, скорее всего, со мной было бы скучно и…

Адамово яблоко Григория решило по всей видимости занять оказавшееся вакантным место сердца, но на своём пути к грудной клетке застряло в районе ключиц, передавив попутно трахею.

— Мне кажется, нам лучше всего будет остаться друзьями. Ты же не против?

Теперь уже Григорию казалось, что все органы устроили в его теле игру в чехарду, решив разом поменяться друг с другом местами. Язык ещё, к счастью, остался на месте, поэтому он смог ответить Любе.

Конечно, он не против быть ей другом, он совсем не обиделся, и, если и расстроился, то самую малость. Он всё понимает, и он сам виноват в этом разговоре, и вообще спокойной ночи. Люба осторожно, словно боясь повредить хрупкий механизм, закрыла дверь. И Григорий на ощупь отправился обратно. Перед глазами у него плыл лиловый туман и плясали весёлые чёртиками лица, которые странно напоминали лицо старшего техника. У двери в каюту туман слегка рассеялся, лица чёртиков стали не видны, но зато стало отчётливо видно лицо Петрейкина, сидящего с самым невинным видом на кровати.

— Ну что, покоритель дамских сердец и корнеплодов, облажался? — ласково спросил старший механик. — В следующий раз зови меня к себе суфлёром. Я за умеренную плату подскажу тебе пару слов любви. А то ты, того и глядишь, сравнишь девушку с чем-нибудь неприличным, и она убьёт тебя во цвете лет.

Кулесов вошёл в каюту, аккуратно закрыл за собой дверь, а затем… Хотя не стоить описывать, что он говорил Петрейкину, как он это говорил — вы наверняка сами прекрасно понимаете, что говорят в подобных ситуациях. Главное то, что к концу монолога старшему астроному стало гораздо легче.

Вот, пожалуй, и всё. Не бог весть какая концовка, если честно. Гораздо эффектнее было бы если бы они поженились, желательно прямо на станции, и чтобы в роли священника, ну или работника ЗАГСА, выступил Петрейкин. Или Люба оказалась родной сестрой Григория, похищенной в детстве из родового гнезда (или, скажем, подменённой в роддоме) и Кулесов узнал бы её по медальону (родимому пятну, выговору буквы «р» в слове «индифферентный»). А возможно, станцию сбил бы гигантский метеорит, и Кулесов ценой своей жизни спас бы Любу, а она в благодарность сохранила бы верность ему до самой своей смерти. Но всё получилось гораздо банальнее.

Григорий до самого конца Любиной практики помогал ей во всём, хотя понимал, что романа явно не выйдет. Люба этой помощи не особо сопротивлялась, хотя и чувствовала некоторую вину за то, что не смогла ответить на чувства несчастного астронома. Но она была девушка рассудительная и посчитала, что отказываясь от помощи Кулесова, она ещё больше расстроит бедного воздыхателя. К тому же внимание Григория было ей приятно. Петрейкин продолжал называть Григория тряпкой и подкаблучником, но без особой злобы, скорее, по привычке. Кулесов вяло огрызался, но тоже без особой злобы. Затем на станцию прилетел Быстров и забрал Любовь Юных на Землю. Порочный круг был разорван, и жизнь потекла своим чередом.

Осталось только добавить, что во время следующего отпуска Кулесову, наконец, повезло. В клубе фанатов «Любви и Сил» он познакомился с замечательной девушкой по имени Илона. У них случился чудесный роман и продлился целых три недели.