Помоги проекту - поделись книгой:
Министры смотрят на светлейшего графа с немалым изумлением, явно пытаясь припомнить, когда именно произошел этот самый «прошлый раз».
— Может нам для начала закончить реформировать промышленность, окончательно решить все проблемы пролетариата, построить инфраструктурную сеть хотя бы в европейской части страны, а уж потом кидаться грудью на амбразуру? — убаюканный моим молчанием, уже более решительно предлагает Рукавишников.
Эх, Димыч, это я только с виду спокоен, а внутри уже начал закипать…
— В промышленности у нас сейчас настоящий бум, строительство Транссиба и более мелких железных дорог идет полным ходом, продовольствия для рабочих и строителей требуется всё больше и больше, а значит, это может привести к развитию крестьянских хозяйств и…
Я не выдерживаю и вскакиваю со стула.
— В промышленности бум, говоришь, взводный? А скажи-ка мне, великий изобретатель технических новинок: сколько сейчас бурлаков на Волге трудится?
— Я думаю — не очень много… — узнав мой тон, которым я обычно раздаю команды под обстрелом, Димыч разом теряет весь свой уверенный вид. — В конце концов: у нас хорошо развит речной транспорт, на верфях Стальграда и Сормово постоянно строятся новые пароходы…
— Ты не крути, промышленник-миллионер, а толком говори: знаешь или нет?! — продолжаю напирать я.
— Ну… — Димыч явно не знает точной цифры, но его аналитический ум сейчас работает в усиленном режиме, пытаясь нащупать правильный ответ на основе известных статистических данных: сравнивает количество пароходов, паровых буксиров, несамоходных барж и… прочего. Память у моего друга отличная, соображалка тоже замечательно работает, но… — Полагаю, тысяч десять — пятнадцать…
Выстрел в «молоко»!!!
— А полтораста тысяч не хочешь? Да половину твоих грузов на бурлаках таскают, прогрессивный ты наш!
— Гонишь! — ошарашенный Димыч забыл про политес при посторонних.
— Хер там! — я тоже не очень соблюдаю вежливость. — В натуре полтораста! И это ведь выходцы из самых низов крестьянства.
— Ебать-колотить! — Димыч выпучивает глаза. — Уел, блин! Неужели настолько всё плохо?
— На самом деле еще хуже!!! На-ка вот, попробуй… — я достаю из ящика стола завернутый в кусок чистого холста «артефакт», добытый на просторах России.
Димон медленно, словно я подсунул ему самодельное взрывное устройство, разворачивает тряпицу и начинает озадачено вертеть в руках кусок иссиня-черного, тяжелого и колкого хлеба.
— Что это?
— Крестьянский хлеб! Ты попробуй, попробуй! — рекомендую я.
— Не отравлюсь? — он пробует, несколько секунд катает крошки во рту, потом сплевывает — Тьфу! Гадость какая! Горький…
— Полагаю, братишка, что блокадный хлебушек был таким же! — я говорю сейчас только для своего друга, не обращая внимание на вытянутые от удивления лица своих министров — есть с чего им малость прихуеть: что это еще за блокадный хлебушек упоминает император? — Этот хлеб русские крестьяне едят ежедневно. И сами едят, и детишек своих кормят… А горький он от того, что на треть — из лебеды…
— Ну? Так ведь что в деревне, что на фабрике — есть и дураки, и лентяи и неумехи… Думаешь, у меня в Стальграде все жируют? Хренушки! Как поработаешь — так и полопаешь…
Ай, молодец! Экономист! Правда, сейчас я его теорию слегка подкорректирую:
— Этот хлеб испечен в семье, у которой четыре рабочих лошади! Четыре — понял?!!
Димка непонимающе пялится на меня:
— А зачем же они тогда такое говно жрут?
— А затем, что по другому — не выживут! Понял, ты — экономист хренов? Забыл, с чего я сегодняшний разговор начал? Кстати, всех касается, господа министры: вспоминайте!
— С налога на землю, Ваше Величество! — мгновенно выдает Бунге.
— Ошибаетесь! Я потребовал справедливости!
Наконец, через два часа обсуждения мы разрабатываем проект императорского указа: вводится прогрессивный налог на пахотную землю, монастырские владения облагаются налогом на общих основаниях. Бунге за неделю должен разработать схему создания крестьянских комитетов, в обязанность которых вменяется отслеживание взаимоотношений в части оплаты и продолжительности рабочего дня в сельском хозяйстве. Вышнеградский должен представить обсчет прибыли государства от всего этого и рассчитать: какую долю прибыли мы можем потратить на помощь крестьянам без ущерба для себя…
— Благодарю вас, господа! — я пожимаю руки всем присутствующим и провожаю их до дверей.
У самой двери я чуть-чуть придерживаю Васильчикова. Понимающе кивнув, тот замедляет шаг:
— Государь?..
— Вот что, Сергей... Предупреди своих сотрудников, что после крупных землевладельцев очень скоро наступит очередь оптовых хлеботорговцев, спекулянтов-перекупщиков и деревенских кулаков. Будем потрошить. Скорее всего — всех. Пусть твои парни подготовятся.
Вроде бы ушедший вперед Димыч, явно услышав мою последнюю фразу, резко разворачивается и подходит ко мне.
— Ваше императорское величество, прошу о немедленной приватной аудиенции! — максимально официальным тоном говорит граф Рукавишников.
— Прошу вас, светлейший граф! — тоже официально отвечаю я, пропуская Димыча в кабинет. — Серж, больше не задерживаю! Ступай! Помни, что я тебе сказал!
Когда мы остаемся вдвоем, Димыч буквально взрывается:
— Да ты соображаешь, что творишь, твоё велико?!! Кулак ведь — основа фермерских хозяйств! Это ж готовый фермер! Ты крепких хозяев в Сибирь погонишь?!! — прямо-таки кипит праведным негодованием Димка. — Нечего сказать: хорошо ты к крестьянам относишься...
— Правда? — переспрашиваю я елейным голосом. — Можно узнать: откуда ты почерпнул столь мудрые сведения?
— Какие?!!
— Ну, про то, что кулак — крепкий хозяин, что он — готовый фермер…
— Как это «откуда»?!! Да все знают!!!
— М-да? Ну, в таком случае позволь тебя познакомить с двумя людьми, которые этого не знают.
Я слегка кланяюсь:
— Это вот — первый. А вот, — швыряю в него томиком словаря Даля, — вот и второй. Почитай-ка, кто такой кулак. Вслух, твоё сиятельство, вслух!
Димыч недоверчиво открывает словарь, находит нужное место:
— Кулак — перекупщик, переторговщик, маклак, прасол, сводчик, особенно в хлебной торговле на базарах и пристанях… Так ты что — в этом смысле?
— А других смыслов в настоящий момент нет! Так-то вот, граф…
Рукавишников озадаченно чешет в затылке:
— Да, Олегыч… Звиняй — погорячился. Слушай, а чего ты так рьяно за земельную реформу взялся? У нас дел — и так невпроворот, а ты еще и этот хомут на себя взвалил…
— Дел, говоришь, невпроворот? — я вытаскиваю из стола свои «путевые заметки». — Глянь вот на эту цифру!
— Что это? — недоумевает Димыч.
— Один земский доктор, настоящий энтузиаст-бессребреник, передал мне статистические данные, которые почти десять лет собирал в своем уезде. Вот эта цифра — детская смертность!
— Девяносто процентов? — на светлейшего графа Рукавишникова больно смотреть. — Это точные данные?
— Точнее не бывает!
— Но это же по одному уезду… — пытается хоть как-то смягчить свой шок Димыч.
— В других уездах ситуация аналогичная, не сомневайся! Плюс-минус пара процентов. Это истинная правда, братишка: из десяти младенцев до четырех-пяти лет доживает только один!
— Твою мать! — выдыхает Димыч. — С этим надо что-то делать!
— Так, а про что я битых три часа талдычил? Нет времени ждать, пока ты промышленность поднимешь на достаточную высоту! Население России вымирает, спасать надо немедленно!!!
— Что ты предлагаешь? Вот прямо сейчас? — вдруг твердо сказал Димыч, глядя мне в глаза. — Уже понятно, что Земельная реформа — мероприятие не на один год. Да и принесет ли она сразу всем счастье и процветание — большой вопрос. Недаром при советской власти сельское хозяйство «черной дырой» называли — туда можно миллиарды вбухать, а оттуда — шиш! Как спасать? Раздать крестьянам все наши наличные запасы продовольствия? Чтобы они наконец досыта поели? Один раз...
— Не сыпь мне соль на раны, Димыч! — я устало рухнул в кресло. — Сам знаю, что всех голодных не накормить. Или, вернее, накормить можно, но ты правильно сказал — всего один раз. На большее наших стратегических запасов не хватит. А ведь у нас еще и война на носу... Эх!
— Реально можно накормить САМЫХ голодных! — после долгой паузы, явно что-то посчитав в уме, сказал светлейший граф. — Устроить эдакую продразверстку наоборот! Но тут один тонкий момент: кто будет составлять списки этих самых-самых голодных? Доверить это местным кадрам? Так передерутся, в попытках раздать господдержку своим родственникам и друзьям, а не «самым голодным». Скажешь, не так?
— Учредить институт государственных комиссаров! — подумав, предложил я. — Набрать молодых офицеров из «конторы» Васильчикова! Пусть они прямо сейчас, зимой, прокатятся по стране, составят списки нуждающихся. А то ведь, боюсь, не одна сотня тысяч людей не доживет до весны, причем, в основном, это будут маленькие дети.
— Слушай-ка, Олегыч, а ведь можно совместить полезное с... — Рукавишников глядел куда-то сквозь меня, прокручивая в голове какие-то варианты. — Раз поедут твои «опричники», можно будет возложить на них еще пару ответственных функций. В том числе сделать так, что данное мероприятие станет самоокупаемым!
— Это как? — оторопел я, представив, что взамен выдаваемого государством хлеба, офицеры КГБ будут что-то забирать. К примеру, детей для работы на заводах и фабриках. Но нет — вряд ли Димка предложит такое, наверняка он нечто более хитрое придумал. — Давай, колись, капиталист, чем ты нас осчастливишь!
— Предлагаю назвать операцию «Зимняя гроза». А поступим мы, стало быть, так... — медленно произнес светлейший граф.
Часть 1. Глава 5
Глава 5
Интерлюдия . Где-то в Пензенской губернии
Платон Николаевич Чегодаев — помещик средней руки Сердобского уезда Пензенской губернии изволил завтракать. Он не торопясь намазывал свежайшее сливочное масло с собственной маслобойки на кусок еще теплого кипейно-белого, пышного каравая, укладывал сверху добрый кусок прозрачно-розовой ветчины, с удовлетворением озирал получившееся истинное произведение искусства и со смаком откусывал. Наполовину прожевав, шумно отхлебывал из громадной чашки чай с сахаром, ромом и сливками и жмурился от удовольствия. Покончив с одним куском, он отрезал новый и все повторялось.
Его супруга, Аглая Петровна Чегодаева, сидела напротив него и любовалась мужем. Сама Анна Петровна полагала ветчину с утра пищей тяжеловатой, а потому ограничилась лишь яичницей из пяти яиц, тертой редькой, холодной телятиной, малиновым вареньем и несколькими «бутербродами», как она именовала хлеб с маслом на заграничный манер. Чай Анна Петровна не любила и потому маленькими глоточками отхлебывала ароматный «мокко», который был также изрядно сдобрен сливками и сахаром.
Приехавший к Чегодаевым на рождественскую вакацию племянник-студент, учившийся в Казанском университете на юридическом факультете, еще спал. Вчера он гулял допоздна по деревне и, по рассказам прислуги, вернулся домой только под утро. Платон Николаевич догадывался, что побудило Митеньку — так звали племянника — столь припоздниться. Наверняка мальчишка подыскал себе какую-нибудь деревенскую Сильфиду или Психею. Правда, сейчас деревенские наяды стали менее сговорчивы: за подобные услуги возьмут никак не меньше двух рублей. Впрочем, Митеньке грех жаловаться: в самый день приезда, Платон Николаевич презентовал Митеньке двадцать пять рубликов. Дело-то молодое. Раньше, лет пятнадцать назад, еще до знакомства с Анной Петровной… Эх, бывало…
Но тут, со сладких воспоминаний, мысли Платона Николаевича оборотились к делам сегодняшним, невеселым. Мужички-то в конец зазнались. Обнаглели. Хамы… Не далее как прошлым летом, Платон Николаевич затеял с соседями псовую охоту. Потравить русаков. И что б вы думали? Трое из этих наглых мужиков посмели подать жалобу на потраву полей! Можете себе представить?! Мужичье — на своего барина — жалобу?!! Разумеется, исправник отказался рассматривать эту «петицию» — еще бы! Он и сам принимал участие в той злосчастной охоте. Выгнал жалобщиков взашей — и вся недолга! Земский начальник, добрый приятель и сосед Платона Николаевича, Алексей Петрович Дриндинский тоже прогнал хамов, пригрозив посадить в холодную. Но каковы мерзавцы?! Платон Николаевич желчно усмехнулся: вот вам и последствия отмены телесных наказаний! Не пороты давно — вот и зазнались! И ведь это еще — цветочки, а ягодки, надо полагать, только ожидаются!..
Платон Николаевич зябко передернул плечами. Четыре года назад, когда после кончины императора произошла смута, в соседнем уезде полыхнули два имения. И если бы не прибывшие из губернского города воинские команды — неизвестно что случилось бы в соседних уездах. В том числе — и в его родном, Сердобском…
Платон Николаевич сокрушенно покачал головой. Нет, не будет порядка при новом императоре, не будет… Он молод, полон всяческих «идей», и хотя премьером при нем стал многоуважаемый и многомудрый Долгоруков, но… Сможет ли старец, пусть уважаемый, много поживший и много повидавший удержать в руках молодца, которому едва-едва минуло двадцать лет?
Правда, уездный предводитель, побывавший на коронационных торжествах в Москве, рассказывал, что у Николая имеются более старшие фавориты, которые, бесспорно, могут и должны правильно повлиять на юного правителя. Кто-то из них, должно быть, порекомендовал императору не церемонится с полячишками, остзейцами и прочими чухонцами. И совершенно верно порекомендовал, между прочим! Давно пора было приструнить этих бунтарей. Может этот же умница порекомендует государю и крестьян покрепче в узду взять? Хорошо бы, да только когда это еще будет?..
Вот пока отменили выкупные платежи. А к чему, спрашивается? Ведь это же прямой убыток казне. И вот вам, пожалуйста! Этой зимой начали пересчитывать налог с помещиков! Платон Николаевич тяжело вздохнул. Кто, ну кто мог присоветовать молодому царю так жестоко обойтись с дворянством — вернейшей и главнейшей опорой трона?! Когда об этом только узнали, в уездном дворянском собрании было решено: новый налог пока не уплачивать, а послать в Петербург петицию. Составляли ее все вместе, особо упирая на то, что Сердобский уезд — не самый хлебородный в России, и что перерасчет налога нанесет сильный удар по итак пошатнувшемуся благосостоянию помещиков. В самом деле: еще покойный батюшка, Николай Аристидович Чегодаев держал только под выезд шесть троек, не считая верховых, а свора была — уж никак не менее сотни. А что сейчас? Платон Николаевич грустно вздохнул. Каких-то жалких две тройки, да рысак под двуколку. Верховых — всего шесть. Ну, правда, четверо — английские жеребцы, но разве этого достаточно для светского человека? А свора? Несчастных двадцать три собаки, а из них разве половина в дело годится. Да и то сказать: чем кормить-то свору? Так, запаренная пшеница в молоке, а мяса — раз, много — два раза в неделю. Да разве ж это — свора?..
Должно быть, последние слова Платон Николаевич произнес вслух, потому что Анна Петровна встала, обошла стол и подсела к мужу на подлокотник кресла:
— Представляешь, друг мой, вот если бы император посетил нас, лично, и увидел бы, насколько скудно мы живем? Должно быть, он видел только богатых — где же ему знать о наших бедах? Вот сколько мы уже с тобой в Баден собираемся?
— Да уже три года, как собираемся и все никак не соберемся. Все денег никак не хватает… Ах, мой дружочек, как было бы хорошо, если бы, ну, пусть не сам император, но хотя бы кто-то близкий к нему, увидел бы — в каких невыносимых условиях мы вынуждены существовать! Если бы он доложил в столице — уверен, император бы не остался глух к стонам несчастного дворянства!..
Чегодаевы замечтались. Приезд императора с супругой — всем известно, что молодой Николай влюблен и никуда не ездит без своей императрицы — вот был бы подарок! Ах, если бы хоть на день, на час, на минуточку! Разумеется, в столице у правящей четы отменные повара, но уж тут и Чегодаевы не ударили бы в грязь лицом! Анна Петровна готовит удивительное фрикасе из молодых гусенят, а Платон Петрович уж расстарался бы и добыл десяток рябчиков! И потом: разве сравнятся продукты, везомые иной раз и за сто, и за двести, и даже за тыщу верст с теми, что только что сорваны, забиты, сняты? А на свежем воздухе-то… А в вечеру можно бы устроить фейерверк, иллюминацию из смоляных бочек и, даже, бал… Пригнать крестьянских девок, дать по три-пять копеек — да таких песен и в Москве-столице не сыскать! Вот если бы император приехал…
— Барин! — в дверях возник казачок. — Барин! Скачет ктой-то…
Чегодаевы очнулись. Действительно, в окно было видно, как далеко-далеко, на самом горизонте вьется облачко снежной пыли. Должно быть, к ним ехали верховые…
— Платон Николаевич, а кто бы это мог быть?
— Вот уж и не знаю, друг мой… Теряюсь в догадках. Исправник? Так он третьего дня заезжал. Кто-то из соседей? И с чего бы верхами?
Анна Петровна вдруг вздрогнула, зябко повела плечами и поплотнее закуталась в шаль:
— Не спокойно мне что-то, Платон Николаевич… Не случилось ли чего?
— Да что ты, матушка моя? Что ты всполошилась? Ну что же у нас случиться может?
Анна Петровна часто-часто заморгала глазами:
— Платоша… А вдруг — война?
— Так что же? Ну, не призовут же меня, в самом деле. Да я и не служил никогда!
— А Митеньку?
— Полно, матушка! Да ты уж совсем ошалела! Да с чего ж Митеньку-то, когда он — студент! Да и с чего бы войны бояться? Цены на зерно да кожи поднимутся. Может, тогда в следующем году — махнем все же, в Баден…
…Через полчаса во двор чегодаевского имения въехали полдесятка казаков с молодым офицером во главе. Платон Николаевич и Анна Петровна были приятно удивлены: не часто встретишь в этой глуши нового человека. Судя по тому, как держал себя молодой офицер — известия у него были не срочные: не бунт, не война, не эпидемия холеры или оспы. А раз так — значит, можно будет узнать разные новости и вообще, познакомиться…
— Штабс-капитан лейб-гвардии Измайловского полка фон Смиттен, — отрекомендовался вошедший офицер.
— Очень, очень рад! Позвольте представиться: Чегодаев, Платон Николаевич, здешний помещик. Супруга моя, Анна Петровна. Чему обязаны столь приятным визитом?
Фон Смиттен протянул Платону Николаевичу сложенный вчетверо лист гербовой бумаги. Чегодаев развернул его и начал читать:
Платон Николаевич перевел дух: столичный гвардеец был, несмотря на молодость — не старше двадцати пяти лет, персоной весьма значительной. Еще бы: на удостоверении была приклеена, прошнурована и опечатана фотографическая карточка Дениса Алексеевича, а ниже стояли подписи, да какие! Первой шла подпись князя Васильчикова — председателя КГБ, генерала свиты, кавалера ордена Андрея Первозванного. Хватило бы и ее, но ниже стояло размашистое:
Поделиться книгой: