Питер Саржент. Трилогия

— Полагаю, ведущие солисты будут присутствовать. Я тоже буду там… Надеюсь, что и вы.

— А как быть с прессой?

Он прочел мне лекцию о достоинстве смерти и интимности горя, после чего согласился, что пресса там должна присутствовать. Причем в полном составе.

Потом я поинтересовался, заключит ли он с Джейн полный контракт, соответствующий положению прима-балерины. Он ответил, что следует подождать и посмотреть, что скажут господа обозреватели… Нет нужды говорить, что все они сегодня вечером примчатся на спектакль. Еще он отдал мне несколько текущих распоряжений, закончив сообщением о том, что будущее турне Анна Игланова проведет вместе с труппой. Это будет ее тридцать второй сезон в качестве прима-балерины.

— Когда вы подписали с ней контракт?

— Сегодня днем. Она передумала и решила не уходить со сцены, хотя, насколько я знал, собиралась это сделать.

Да, он был мастер наводить тень на плетень. Про убийство никто из нас даже не упомянул. Мистер Уошберн придерживался официальной точки зрения, что это был несчастный случай и что никто из членов его труппы не мог совершить ничего подобного. Но если у полиции есть желание, она может проводить расследование, это ее право. В частных разговорах он придерживался той же позиции и, насколько я понял, действительно уверил себя в этом. Прежде всего его интересовало состояние кассы, а оно не было столь великолепным с тех давних пор, когда с его труппой танцевал сам Нижинский. Если у кого-то был такой дурной вкус, что он мог убить артиста — своего товарища, тут сам Уошберн просто умывал руки.

3

В течение всего вечернего спектакля судорожные спазмы терзали мой желудок: я испытывал двойной страх за Джейн, во-первых, потому, что это был ее огромный шанс, а во-вторых, я все время помнил о проклятом тросе.

Зрители тоже были взвинчены и напоминали стаю волков, поджидавших поживу. В зале стояла мертвая тишина, даже когда на сцене появился Луи, который все-таки был талантливым артистом с изумительной улыбкой, которая всегда приводила в восторг девушек и геев.

Джейн танцевала лучше, чем я ожидал. Не знаю почему, но человек никогда не считает свою возлюбленную слишком талантливой. Вы никогда не думаете, что она вообще способна на что-то необычное или блистательное; конечно, если она не стала знаменитостью или звездой к тому моменту, когда вы впервые с нею встретились. В этом случае вы вскоре обнаруживаете, что она совсем не то, что о ней думают.

Но Джейн просто сразила меня — и могу с радостью сказать, что и критиков тоже. Раз или два она все же сбивалась, и был один ужасный момент, когда Луи промахнулся, пытаясь ее подхватить и поднять — она прыгнула немного раньше. Я даже подумал, что сейчас они оба рухнут на сцену и образуется куча мала, но, как истинные профессионалы, они с честью вышли из положения, и к тому времени, когда ее начали поднимать к колосникам, я уже был уверен, что она справилась с собою и все пройдет хорошо.

Нет нужды говорить, что я наблюдал за подъемом с дико бьющимся сердцем. Даже после того, как занавес опустился, я все еще в страхе ждал, что за кулисами раздастся грохот. Но все обошлось, и миг спустя Джейн с Луи вышли на поклоны, а кордебалет выстроился позади.

Зрительный зал ревел от восторга, облегчения и разочарования; все эти чувства выплеснулись на сцену, как морской прибой на берег. Она выходила на поклоны семь раз и получила все четыре моих букета, и еще два букета от неизвестных поклонников.

Я помчался за кулисы и нашел ее в гримерной Саттон (теперь она стала ее гримерной), где собралась большая часть труппы. Все ее поздравляли, испытывая одновременно и облегчение, и восхищение. Думаю, не я один боялся, что снова что-нибудь случится.

Потом ассистент режиссера велел всем идти наверх переодеваться, и мы с Джейн остались одни в ее гримерной, заваленной цветами и телеграммами от друзей.

— Я рада, что все позади, — сказала она, все еще тяжело дыша; зато глаза ее сверкали.

— Я тоже. Я был в ужасе.

— И я.

— Из-за троса?

— Нет, из-за партии. У меня просто не было времени думать о чем-то другом. Ты просто не представляешь, что чувствуешь, когда выходишь на сцену и понимаешь, что все смотрят только на тебя.

— Это должно быть изумительно!

— Да, в самом деле!

Она выскользнула из своего трико, и я растер ее полотенцем. Ее теплая нежная кожа сверкала, как шелк, и я целовал ее в самых лакомых местах.

4

Нет нужды описывать, как прошли вечер и ночь.

Они остались в памяти и на следующее утро, когда мы проснулись. Солнце палило нестерпимо, мы приняли душ, оделись, позавтракали… Все это происходило в ужасном похмельном молчании, которое продолжалось до тех пор, пока мы по обоюдному согласию, по-прежнему не говоря ни слова, не выпили по таблетке и не выбросили три бутылки из-под шампанского (фирмы «Момм», Реймс, Франция).

Потом, едва ворочая языком, я заметил:

— Апрель — самый ужасный месяц.

— Сейчас май, — поправила Джейн.

— А он вдвойне ужаснее. У меня такое странное чувство, словно с планеты Венера прилетели споры какого-то болезнетворного грибка и временно поселились у меня в мозгу. Все какое-то мутное и расплывчатое, и я плохо слышу.

— Похоже, ты все еще пьян, — фыркнула Джейн, надевая розовый пеньюар, который купила на распродаже, чтобы соблазнительно выглядеть за утренним кофе.

Натянув лишь короткие шорты, я встал в позу Атласа перед большим зеркалом в ванной комнате, отобразившим меня в полный рост.

— Как ты думаешь, смог бы я танцевать в балете?

— Дорогой, ты просто сводишь меня с ума, — вздохнула она.

— Может, вымыть тебе рот с мылом?

— Мне очень жаль, но больше этого не повторится.

— Даже в одну из сред?

— Это ужасный день, когда мне дважды танцевать в «Затмении».

На этом игры кончились. Если вам придется иметь дело с балериной, советую заранее смириться с тем, что на первом месте всегда будет Танец. Причем не только в ее жизни (что, в общем-то, правильно), но и в вашей (что совершенно неверно, если вы не танцуете в балете или не кормитесь на нем, подобно мне). Спустя некоторое время вы постепенно забудете про весь остальной мир с его республиканцами и демократами, коммунистами и капиталистами, Хемингуэем, герцогом и герцогиней Виндзорскими и Лео дю Роше. Думаю, это своеобразный способ бегства от окружающего мира, подобно монастырю или колонии нудистов.

Жизнь людей балета заполнена постоянным появлением и исчезновением друзей и почитателей, охотников за автографами и любовников, и никогда нельзя сказать, кто появится за кулисами, страстно преследуя одну из девушек или юношей. Поверьте, я был страшно удивлен, увидев весьма респектабельных джентльменов, неожиданно испытавших буквально сократовскую страсть к одному из наших молодых танцовщиков. Если бы я решил заняться шантажом, в моем распоряжении могло оказаться несколько весьма симпатичных помощников!

В покое нас не оставляли: непрерывно звонил телефон. Это были друзья и родственники новой звезды, так что я покинул ее, оставив наслаждаться всеобщим восхищением.

День снова оказался очень жарким, ветра не было, стоял полный штиль, на ослепительно синем небе — ни облачка. Я зашагал в театр, стараясь держаться в тени зданий и наслаждаясь случайными порывами ледяного воздуха из открытых дверей ресторанов и баров.

Отзывы в газетах были самые благоприятные. Мы по-прежнему держались на первых страницах или где-то поблизости, а в «Глоуб» появилась большая статья, посвященная Элле Саттон, в которой намекали, что арест преступника будет произведен в ближайшее время и что убийца — ее муж. Естественно, все было сказано достаточно тонко, чтобы избежать обвинений в клевете, но становилось совершенно ясно, что его считают виновным. Причем так считали все, за исключением «Миррор», которая называла все это коммунистическим заговором.

Статья в «Глоуб» потянула на шесть колонок, с фотографиями из всех периодов жизни Эллы. Из статьи следовало, что ее жизнь и карьера были куда более разнообразны, чем я предполагал. Танцовщики все такие лгуны (правда, видит Бог, агенты по связи с прессой им не уступают), что в результате факты из жизни звезд оказываются так искажены и запутаны, что разобраться в них может только настоящий детектив или хороший репортер, имеющий доступ к такому первоклассному хранилищу информации, как «Глоуб».

В театре никого не оказалось, если не считать секретарши, очередного мешка с почтой и такого множества сообщений с пометкой «срочно», что я не стал утруждать себя и заглядывать хотя бы в одно из них. Вместо этого я просто расслабился и прочел статью о подлинной жизни Эллы Саттон. При этом с удивлением отметил, что ей было уже тридцать три, когда она так внезапно пересекла сверкающую реку забвения, что двадцать лет она выступала как профессиональная танцовщица в кафешантанах, второсортных мюзиклах и, наконец, в знаменитой, но недолго продержавшейся «Норт америкен балет компани», которая в тридцатые годы находилась на крайне левых позициях. В газете была ее фотография того периода, где она представала в виде русской крестьянки, устремившей взор на север к звездам. Приехав в Штаты, она какое-то время выступала в ночных клубах, а перед самой войной сменила фамилию Демидова на Саттон и стала прима-балериной. Но ей так и не удалось стать assoluta.[2]

Статья была отлично написана, и я взял на заметку позвонить в «Глоуб» выяснить, кто ее написал. По собственному опыту я знал, что подпись Милтона Хеддока ничего не значит.

Следующие несколько часов я был занят делами… как балета, так и своими собственными. Мисс Флин заметила, что мое присутствие в офисе могло бы произвести положительное впечатление на клиентов. Я обещал заскочить позднее. Но только я закончил двадцатый телефонный разговор и подготовил одиннадцатый бюллетень для ненасытной прессы, позвонил мистер Уошберн и сообщил, что расследование прошло спокойно и что мне следует прибыть в похоронное бюро на Лексингтон-авеню, где Элла Саттон распрощается с Нью-Йорком.

Когда я появился, там уже собрались все главные действующие лица, включая фотографов. Игланова была в том же черном платье с кружевами и белой шляпе с перьями, что и накануне, и выглядела холодной и невозмутимой, как ледяная скульптура. Луи сдался и надел синий костюм с белой рубашкой, но без галстука. Алеша, Джед Уилбур и мистер Уошберн смотрелись в высшей степени пристойно. Майлс выглядел ужасно, его красные глаза словно песком натерли, лицо покрывали какие-то странные пятна. Руки его тряслись, и раз-другой в ходе церемонии мне показалось, что он вот-вот лишится чувств.

С ним творилось что-то непонятное. Казалось, временами он забывал, где находится, и несколько раз широко зевал. Один из фотографов, более шустрый и менее почтительный, чем сотоварищи, успел щелкнуть Майлса как раз на таком зевке, сумев сделать снимок недели. На следующий день газеты дружно комментировали его следующим образом: муж убитой звезды смеется во время панихиды. Нет нужды говорить, что все, связанное со смертью Эллы Саттон, преподносилось с самым дурным вкусом, и в результате у нас выдался самый успешный сезон в истории труппы.

Церемония была короткой и скупой, но профессиональной. Когда все было кончено, гроб и не меньше тонны цветов вынесли четверо весьма квалифицированно выглядящих молодых громил в плохо сидящих сюртуках с закругленными фалдами, и началось длинное путешествие в сторону Вудлоуна. Участники процессии разместились в трех лимузинах. Если у Эллы и была семья или родственники, они не появились, и на тот свет ее провожали не слишком опечаленный муж и коллеги по профессии.

Должен признать, что бывают моменты, когда я ненавижу свою профессию, когда мне хочется вернуться в Гарвард и закончить докторскую диссертацию, а потом преподавать в каком-нибудь тихом университете, читая лекции, посвященные Херрику и Марвеллу, вместо того чтобы присутствовать на подобного рода зрелищах, пытаясь создать какой-то запоминающийся момент или выискивая материал для прессы.

Ну, каждый день несет свой доллар, как невесело шутили солдаты в недавних неприятных ситуациях.

— Как идет расследование? — спросил я мистера Уошберна, когда мы направились обратно в город. Алеша молча сидел с нами на заднем сиденье, а двое солистов устроились впереди рядом с водителем.

— Боюсь, я не пользуюсь особым доверием мистера Глисона, — небрежно бросил мистер Уошберн. — Они выглядят очень занятыми и весьма самонадеянными… Только мне кажется, все это просто часть игры. Мне рассказывали, они специально делают вид, что все знают, чтобы убийца испугался и допустил ошибку. Кроме того, я никогда не думал, что убийство совершил кто-то из нашей труппы.

Такое оптимистическое настроение мистера Уошберна весьма благотворно на меня повлияло, и я реагировал точно так же, как мой патрон.

Но нас обоих грубо вывели из безмятежного состояния, когда в театре полицейский в штатском сообщил, что Глисон хочет меня видеть. Я обменялся удивленным взглядом с мистером Уошберном, лицо которого заметно посерело: вне всякого сомнения, он вспомнил о тех ножницах, о том, что Игланова может оказаться вовлеченной в скандал и что не будет никакого нового сезона, если не будет прима-балерины.

Глисон курил какую-то корявую вонючую сигару, и каждая его клеточка указывала на то, что это человек из Таммани-холл. Его секретарша сидела за другим столом, блокнот для стенографирования лежал у нее на коленях.

— Входите, мистер Саржент.

«О, худо дело», — подумал я.

— Как дела, мистер Глисон?

— Хочу задать вам несколько вопросов.

— Весь к вашим услугам, — великодушно согласился я.

— Почему во время предыдущего нашего разговора вы не упомянули, что вы держали в руках ножницы?

— Какие ножницы?

— Орудие убийства.

— Но я не помню…

— Тогда как вы объясните тот факт, что на них обнаружены ваши отпечатки пальцев? Ваши, и только ваши?

— Вы уверены, что они мои?

— Послушайте, Саржент, вам грозят серьезные неприятности. Я бы хотел, чтобы вы ради собственного блага серьезнее отнеслись к возглавляемому мною следствию, иначе…

Он сделал зловещую паузу, и перед моим мысленным взором предстали резиновые шланги, слепящие лампы и, наконец, признание, подписанное моей окровавленной рукой. Его прыгающие буквы должны были отправить меня на тот свет за убийство балерины, которой я никогда не знал и уж во всяком случае не убивал.

Кошмарное зрелище…

— Я просто спрашиваю, вот и все. Ведь у меня никогда не брали отпечатков пальцев.

— У нас есть на это свои способы, — напыжился инспектор. — Так что вы делали с этими ножницами в промежутке между генеральной репетицией и убийством?

— Я ничего с ними не делал.

— Тогда почему…

— На них оказались мои отпечатки? Я поднял их с пола и положил на ящик с инструментами.

Глисон казался вполне удовлетворенным.

— Понимаю. Значит, у вас есть такая привычка — поднимать инструменты с пола… Это ваша работа?

— Нет, это не моя работа, я просто очень аккуратный человек.

— Пытаетесь шутить?

— Не понимаю, с чего вы решили, что я стараюсь вас развеселить. Меньше всего я этого хочу и отношусь к случившемуся так же серьезно, как и вы. И даже более, ведь этот скандал может сорвать весь сезон, — лицемерно добавил я.

— Тогда не будете ли добры объяснить, как получилось, что вы подобрали орудие убийства и положили его на крышку ящика?

— Я сам не знаю, почему я это сделал.

— Но признаете, что сделали?

— Конечно. Понимаете, я наступил на них и чуть не упал, — солгал я… Сколько лет мне дадут за ложные показания? Три раза по двадцать и еще десять? Смогу ли я когда-нибудь увидеть белый свет?

— Ну вот, кое-чего мы уже добились. Так почему вы на них наступили?

— Вы хотите сказать — где?

— Мистер Саржент…

Я поспешил его перебить.

— Я точно знаю только то, где это случилось. (Наблюдая за тем, как этот беспощадный молодой человек выбивает из меня показания, я думал, что эта неопределенность еще может меня спасти… ну, меня же не привели к присяге.) Где-то неподалеку от гримерных. Я действительно чуть не упал. Потом глянул вниз, увидел их под ногами, поднял и положил на ящик.

— Когда это произошло?

— Около половины одиннадцатого.

— После убийства?

— Да, конечно.

— А вам не показалось странным, что ножницы валялись под ногами?

— В то время моя голова была занята другим.

— А именно?

— Ну, например, погибшей Эллой Саттон; прошло лишь несколько минут…

— И вам не показалось, что существует связь между этими ножницами и ее смертью?