Питер Саржент. Трилогия

— Да, сэр, — пробормотал я.

— Но о чем будет балет, Джед?

— Именно о том, что в названии.

— Но кто же будет мученицей?

— Девушка… это рассказ о семье.

— Ах, — облегченно выдохнул мистер Уошберн. — Прекрасная тема… К сожалению, редко затрагивается в балете. Возможно, только Тюдор с ней справлялся.

— Будет лучше, чем у Тюдора.

— Не сомневаюсь.

— Так что же там произойдет, в чем заключается конфликт?

— Все очень просто, — улыбнулся Уилбур. — Девушку убивают.

Брови мистера Уошберна от удивления полезли вверх, а мои от раздражения осели вниз.

— Убивают? А вы не думаете, что при данных обстоятельствах это будет для нашей труппы, ну… не совсем уместной темой?

— Я всегда могу передать его в Театр балета.

— Но, дорогой мой, я совсем не собирался предлагать вам отказаться от постановки или изменить ее тему… Я только предположил, что в свете недавних событий…

— Это будет мифический сюжет, — наставительным тоном пояснил Уилбур, неожиданно демонстрируя коммерческое чутье в таком далеком от коммерции вопросе.

— Ну, вам и карты в руки, — весело отмахнулся мистер Уошберн. — Кто вам понадобится?

— Большая часть труппы.

— Игланова?

— Не думаю… если только она не согласится на роль матери.

— Боюсь, на это она не согласится. Можете использовать в этой роли Керол, она немного отяжелела… зато очень хорошая характерная актриса. А кто будет танцевать девушку?

— Думаю, Гарден, — сказал Уилбур, и я обнаружил, что он мне нравится. Какой неожиданностью станет это для Джейн! Выступить в новом балете, поставленном для нее таким хореографом, как Джед Уилбур! Все складывалось просто изумительно.

— Мне понадобятся все мужчины. Луи может исполнить роль ее мужа… Кстати, для него это очень неплохая партия. Там столько огня… Потом там еще два брата и ее отец. Один из братьев с ней играет… Они еще детьми привыкли жить в собственном иллюзорном мире. Мальчик-мечтатель ее теряет, она переходит к другому брату — человеку действия, тот в свою очередь ее теряет, и она переходит к Луи. Но, конечно, все это время она принадлежит отцу (кстати, хорошая партия для старика Казаняна), а мать ее ненавидит. Когда она выходит за Луи, в семье начинаются большие неприятности… возможно, что-то вроде Троянской войны. Но в конце концов девушку убивают.

— Кто ее убивает? — спросил мистер Уошберн.

— Конечно, отец, — спокойно сказал Уилбур.

Какое-то время никто не произнес ни слова. Потом мистер Уошберн хмыкнул.

— Вам не кажется, что немного неясен мотив?

— Нет, мотив совершенно классический… Грех, ревность, кровосмешение.

— А не лучше ли для него убить ее мужа? — предложил я, напуганный смыслом сказанного.

— Нет, он очень рациональный человек… И понимает, что парень просто удовлетворяет свои потребности. Тот никак с ним не связан, тогда как дочь связана. Девушка предала его и братьев… и мать тоже.

— Интересно было бы посмотреть, как вы все это изобразите, — сказал мистер Уошберн, контролируя себя гораздо лучше, чем я, хотя смущены мы были одинаково.

— Кстати, — сказал я Уилбуру, — «Глоуб» хотела бы знать, не собираетесь ли вы сделать какого-нибудь заявления в связи с обвинениями в симпатиях к коммунистам.

— Скажите им, что я не коммунист… И уже два суда меня полностью оправдали.

Казалось, Уилбур выглядит совершенно спокойным, и меня несколько удивляло, почему все это происходит. Ведь пикеты так и продолжали маршировать по улице перед зданием оперы с плакатами, осуждающими не только его, но и нас. Достаточно скоро мы это выяснили.

— Я подписал контракт с Хейсом и Марксом на то, что осенью поставлю для них новый мюзикл. Можете передать это в газеты. — И Уилбур зашагал в сторону гримерной Луи.

— Думаю, это полностью его оправдывает, — согласился я.

Хейс и Маркс, которых иногда собирательно называли «Старой Славой», были известны как самые знаменитые и самые консервативные авторы бродвейских мюзиклов. Возможность работать на них вполне могла служить доказательством патриотизма, лояльности и профессионального успеха.

— Мелкий поганец, — буркнул мистер Уошберн, впервые за все время нашего короткого знакомства скатываясь на уличный жаргон. — Я знал, что у меня будут проблемы. Меня предупреждали.

— А какая вам разница? Вы уже получили от него по крайней мере один приличный балет, а к тому времени, когда будете открывать следующий сезон в Нью-Йорке «Мученицей», про весь скандал давно забудут. Судя по тому, что я слышал, полиция с минуты на минуту собирается арестовать Майлса.

— Я удивляюсь, почему этого до сих пор не сделали, — пробурчал мистер Уошберн, впервые признавая, что кто-то из его труппы все-таки может быть виновен в убийстве. Разговор с Уилбуром его явно потряс.

— Я знаю почему, — нагло сказал я.

— Знаете?

— Все из-за ножниц. Они все еще не до конца уверены… Не могут понять, какова моя роль…

— Я уверен, что причина иная.

— Что же тогда?

— Не знаю… не знаю. — Мистер Уошберн выглядел встревоженным.

Мимо нас шумно пробегали танцовщицы, одетые для «Шахерезады». Одна блондинка так покачивала задом…

— Да, — вспомнил он, с трудом отведя взгляд, — сегодня вечером леди Эддердейл устраивает прием в честь нашей труппы… Приглашены только ведущие артисты, конечно, никаких фотографов — кроме ее собственных. Вам также следует там быть, галстук-бабочка… Сразу после окончания последнего балета. Я не совсем уверен, что правильно устраивать прием так сразу после той трагедии… Но она слишком важная наша покровительница, чтобы ей отказать.

Я был потрясен и не мог не согласиться. Леди Эддердейл устраивала лучшие приемы в Нью-Йорке. Эта наследница мясного короля из Чикаго в свое время вышла замуж за титул… Я принялся лениво размышлять, не поискать ли мне на этом приеме богатую жену — голубую мечту каждого разумного мужчины. Подумав о браке, я спросил мистера Уошберна, замужем Игланова в данный момент или нет.

Он рассмеялся.

— В данный момент она занята разводом в Мексике… Я знаю, потому что помогал ей в этом деле, когда мы выступали в Мехико-сити.

— И за кем она тогда была замужем?

— Вы не знаете? Я думал, до вас уже дошло. Но нет, дайте подумать, мы не использовали этот момент в афишах почти пять лет… Она была замужем за Алешей Рудиным.

Глава 4

1

Как говорит пословица, леди всегда леди, особенно, если речь идет об Альме Шеллабаргер из Чикаго, лет в двадцать вышедшей за маркиза Эддердейла. Потом в двадцать четыре она вышла за кого-то еще, потом еще и еще, и так до тех пор, пока в пятьдесят не осталась одна. Она все еще пользовалась титулом маркизы, несмотря на все прочие фамилии, которые довелось носить за эти годы. Казалось, против этого никто не возражал, потому что, несмотря на серьезно оскудевшие доходы, приемы она давала столь же блестящие, как прежде, когда она являлась в великосветском обществе с физиономией испуганной лошади и всей наличностью Шеллабаргеров, полученной от забоя свиней и овец. Впрочем, ее доходы оставались вполне приличными, хотя уже не было дома в Париже, виллы на Амальфи или замка в Ирландии; остались только дом на Парк-авеню и вилла на Палм-бич, где и устраивались пышные торжества. Мне говорили, что у нее за столом никогда не подают свинину или баранину, а только домашнюю птицу, рыбу и дичь. Явный комплекс вины, как сказал бы за небольшое вознаграждение любой психоаналитик.

Мы с мистером Уошберном прибыли раньше остальной части труппы. Как правило, он ждал, пока соберется Игланова, и потом сопровождал ее. Но нынче вечером по каким-то причинам дожидаться примы не стал. Мы оба страшно парились в наших смокингах: его был белым, а мой — черным, — четкое указание на разницу в наших доходах. К счастью, в доме было прохладно: поток охлажденного воздуха встретил нас в холле, обширном зале с колоннами серого мрамора, мраморным полом и греческими скульптурами в нишах.

Лакей принял наши пригласительные и провел по лестнице, где дворецкий объявил наши имена примерно сотне разнаряженных гостей. Гостиная напоминала зал ожидания вокзала Пенн-стэйшн, отделанный царем Мидасом. Мы двигались к хозяйке, стоявшей под люстрой в центре комнаты; она была вся в зеленом и брильянтах, принимала гостей с полуулыбкой и невнятно бормотала приветственные слова, словно была не вполне уверена, почему она здесь и что делают здесь эти люди. Я подумал, что гости выглядят так, словно ожидают поезда.

— Дорогая Альма, — сказал мистер Уошберн, начиная разбухать в размерах, как было с ним всегда в присутствии огромных денег.

— Айвен! — Они обнялись, как две механические куклы, как те фигурки, которые выходят каждый час из старинных часов. Я склонился над ее рукой в лучшем стиле Большого балета.

— Бедняжка, — вздохнула Альма, вглядываясь желтыми глазами в моего патрона. — Какое несчастье!

— Следует и в плохом находить хорошее, — вежливо заметил мистер Уошберн.

— Я там была, — буквально выдохнула Альма Эддердейл, на мгновение закрывая глаза, словно пытаясь припомнить так живо, как только могла, каждую деталь того ужасного вечера.

— Тогда вы знаете, как все происходило…

— Да, конечно, конечно.

— Это ужасное падение…

— Разве я смогу его забыть?

— Конец жизни… жизни великой балерины.

— Если бы только можно было что-то сделать.

Я подумал, что это можно устроить. Мистер Уошберн мог бы немедленно предложить поставить балет в память Эллы Саттон и предложить заплатить за постановку, костюмы и работу хореографа столь знаменитой меценатке, как маркиза Эддердейл. Однако мистер Уошберн оказался столь удивительно тактичным.

— Мы все испытываем то же самое, Альма, — тут он сделал многозначительную паузу.

— Возможно… но об этом в другой раз. Расскажите мне о нем.

— О ком?

— О муже. Ну, вы же знаете, что о нем говорят.

— Ах, он совершенно расклеился, — уклончиво протянул мистер Уошберн, а я отошел к бару, где среди прочих напитков подавали «Поммер» урожая 1929 года, который стоил столько же, сколько эквивалентное по весу количество урана. До прибытия Джейн я постарался захватить два бокала.

Она выглядела очень юной и невинной в простом белом вечернем платье; волосы были гладко зачесаны назад, как обычно делают балерины. Джейн походила на дочку сельского священника, которая первый раз появилась в обществе; хотя, пожалуй, она выглядела уж слишком невинной — совсем не то, что в самом деле. Ее появление вызвало в зале небольшой переполох. Общество ее еще не приняло, о ней еще не сочинили сплетен и легенд, как об Иглановой, которая как раз появилась в дверях, сопровождаемая Алешей и Луи, подобно райской птичке, присевшей на куриный нашест.

Пока в зале царило возбуждение, вызванное появлением Иглановой, мы с Джейн встретились возле стойки бара и чокнулись бокалами с «Поммером».

— Как я тебе понравилась сегодня вечером? — спросила она, юная и немного задыхающаяся от волнения, как невеста в момент объявления о помолвке (или как манекенщица, которой хорошо платят за работу).

— Прекрасный вечер, — сказал я, в первый раз будучи доволен сам собой, по крайней мере на публике: ведь начался мой балетный сезон. — Пожалуй, мне не приходилось пробовать лучшего вина. А кондиционеры! Они работают прекрасно: чувствуешь себя, как осенью.

— Ты меня не понял, — возмутилась Джейн, глядя на меня тем одержимым взглядом, который характерен для всех артистов балета, когда они говорят о Танце. — Я имею в виду спектакль.

— К сожалению, мне посмотреть не удалось: почти все время проторчал в конторе.

Она достойно перенесла разочарование.

— Так ты… сегодня вечером меня не видел?

— Нет, нужно было отправить фотографии в газеты… Между прочим, твои фотографии, — добавил я.

— Я восемь раз выходила на поклон.

— Ты мое чудо…

— И получила три букета… от неизвестных поклонников.

— Малышка, никогда не принимай конфеты от неизвестных поклонников, — пропел я, когда мы подошли к высокому французскому окну, выходившему в средневековый сад, — хотя на самом деле ему всего пять лет.

— Мне так хотелось, чтобы ты это видел! Сегодня первый вечер, когда танцевала по-настоящему! Просто я забыла про все вариации, про публику и про этот чертов трос… Я действительно забыла обо всем, кроме танца. О, это было удивительно!

— Считаешь, у тебя все получилось?

— Нет, так я не думаю!

Она забеспокоилась — как бы не сглазить! В театре эта боязнь доходит до смешного. Сейчас все поголовно верят в приметы, практически не позволяют себе шуток, не разговаривают громко и прежде всего ничего не говорят о себе: просто улыбаются и краснеют, если кто-то поздравляет с присуждением премии Дональдсона, смущенно отводят глаза при упоминании о материале в «Лайф» и бормочут что-то о том, что статьи еще не видели.

Во всяком случае, я предпочитаю иметь дело с такими великими старыми эгоистами, как Игланова: та вряд ли согласится, что на свете есть хоть одна балерина, равная ей талантом. И даже про Луи рассказывали, что однажды он спросил журналистов: «А кто такой Юткевич, о котором вы только что говорили?»

Как бы там ни было, приступ скромности у Джейн быстро прошел, большую часть вечера занимали танцы, и мы весьма неплохо порезвились.

Около часа мы расстались, договорившись встретиться у нее в половине третьего. Никто из нас не испытывал особой ревности… по крайней мере теоретически, и я бродил по гостиной, здороваясь с теми немногими гостями, которых знал. В этой толпе я совершенно растерялся. Тут были не те люди, с которыми я ходил в колледж, — в большинстве своем сынки из богатых семей, которые редко принимали гостей и предпочитали разгуливать по улицам Ньюпорта, Саутгемптона, Бар-Харбора и прочих злачных мест. Не был это и мир профессиональных журналистов и театральных деятелей, на которых я зарабатывал свой кусок хлеба. Скорее тут был мир несчитанных денег, разбавленный таинственными европейцами, беженцами из неизвестных стран, нуворишами и супернуворишами, знаменитостями из мира искусства, у которых нашлось время, и, наконец, честолюбцами и карьеристами.

Таинственные, очаровательные и ужасно занятые, они были всех возрастов, любого пола, национальностей, роста и облика. Понадобится слишком много времени, чтобы с каждым разобраться. Я еще даже и не начинал, но полагал, что за ближайшие пару лет успею.

Конечно, некоторых мне никогда не понять. И леди Эддердейл, несмотря на тридцать лет светского успеха, принадлежала к наиболее сложным фигурам.

Под портретом хозяйки дома работы Дали стоял Элмер Буш, с которым мы были шапочно знакомы. Я не был его закадычным другом не по своей вине: его колонка «Американский Нью-Йорк» печаталась одновременно в семидесяти двух газетах и была главной приманкой столичного выпуска «Нью-Йорк Глоуб». Разумеется, он был слишком важной персоной, чтобы корпеть в редакции, поэтому мне удалось лишь несколько раз с ним встретиться. Бывало, он заглядывал к Милтону Хеддоку со словами: «Похоже, это может стать сенсацией. Как полагаешь, старина?» Милтон иногда меня представлял, а иной раз и нет.

— Добрый день, мистер Буш, — поздоровался я уверенней обычного. В конце концов, я оказался в центре самых интересных новостей.

— Господи, похоже, это Питер Саржент собственной персоной! — воскликнул мистер Буш и просиял, уже увидев скомпонованной свою очередную статью. Он вежливо, но решительно простился с белокурой звездой прошлого сезона — дамой средних лет, похожей на Глорию Свенсон, — и мы уединились в уголке.

— Целую вечность вас не видел! — оскалил Элмер Буш белоснежные зубы. На телевидении он получил семь премий Хупера за программу, которая тоже именовалась «Американский Нью-Йорк» и представляла из себя, как мне рассказывали, комбинацию сплетен и интервью с деятелями театра. Сам я никогда не смотрел телевизор — у меня от него болели глаза. Во всяком случае, Элмер был фигурой известной. Для такого искреннего и работящего парня, как я, старавшегося всеми силами пробиться наверх, он служил воплощением успеха. Несмотря на лысину и язву.