Помоги проекту - поделись книгой:
– Две вести. Хорошая и плохая, – прошамкал беззубым ртом жрец. – Сначала скажу про хорошую. Ее я узнал еще утром, но не стал тебе говорить, пока не сделаю подношение Тору.
– Говори, – спокойно велел Хельги. Его давно уже не волновали ни хорошие новости, ни плохие.
– Издох твой Берсерк. Теперь он тебе не опасен.
Берсерк был хазарским рысаком, на котором Хельги совершил немало дальних походов. Крепкий, умный конь, в бою впадавший в неистовство и сбивавший пеших врагов окованными копытами – потому его и назвали «Берсерк». Три года назад, тоже в Ястребиную ночь, руны открыли Хросбьорну, что конь одержим злым духом и смертельно опасен для Хельги – однажды обратит свою ярость на хозяина и лягнет или сбросит на острые камни. Бояться собственной лошади смешно, но предостережение Тора оставляет без внимания только глупец. Хельги велел выстроить для Берсерка отдельную конюшню и вдоволь кормить отборным овсом. На всякий случай никогда не заходил в ту часть скотного двора.
– Пусть его закопают, не сдирая шкуры. Это был славный конь, он заслуживает почетного погребения, – сказал Хельги, а сам подумал: вот и еще одной смерти я избежал. Сколько их было, самых разных, а я всё жив.
– Погоди. Послушай вторую новость. Когда я исполнял обряд и спросил Тора, не будет ли конунгу какого знака, из травы на Хаскульдовой могиле выползла черная гадюка.
Вокруг Киева, по всем четырем сторонам света, на четырех холмах, были зарыты мертвые враги, отпугивавшие от стольного города злых духов – пусть видят, какая судьба ожидает всякого, кто замыслит недоброе против великого Хельги.
На севере в земле лежал древлянский великан Ярила, на левом берегу Днепра – хазарский воевода Езекия, чей труп везли от самой реки Итиль, на западе – безымянный угр, которого Хельги двадцать лет назад поразил из лука со ста шагов, вызвав восхищение всей дружины. А на юге, рядом со святилищем Тора, был закопан Хаскульд, бывший владелец этих мест.
– Гадюка? А что это за знамение?
– Разве ты забыл, что сегодня ровно тридцать лет и три года с того дня, когда ты умертвил Хаскульда, не дав ему меч? – покачал головой годи. На всем свете он оставался единственный, кто видел собственными глазами, как это произошло. Остальные лишь пересказывали небылицы.
Воспоминание было приятное.
Хаскульд был враг старинный, еще с Рёриковых времен. Пытался опорочить Хельги в глазах конунга, но Хельги переиграл – сосватал Рёрику сестру Эслог, и Хаскульд понял, что его руна бита, увел свой отряд за леса, озера и реки.
Потом стало известно, что он сел на Днепре, в хорошем месте, мимо которого не пройдет ни один купеческий корабль, и стал несметно богат, а в поход собирает до восьми тысяч копий – больше, чем сам Рёрик.
Хельги убеждал конунга: возьмем упитанную корову за оба рога. Один рог – Новгород, второй – Киев, и тогда всё молоко будет наше, но старый Рёрик устал от жизни, не хотел ничего нового. Оно и к лучшему, что пришлось его убить, а потом убить и Гунтора.
Несколько лет Хельги готовился, рассчитывал, как бы сделать большое дело небольшой кровью.
Спрятал дружину за излучиной реки. Подплыл к пристани на одной-единственной ладье, изукрашенной на византийский лад, посередке узорчатый шатер, какие ставят изнеженные греческие купцы, уберегаясь от дождя.
Велел передать князю, что в шатре богатые подарки граду Киеву к Ястребиной Ночи.
Жадный Хаскульд, конечно, явился сам, чтобы отобрать себе самое лучшее.
Войдя с солнца в темный шатер, он, как и было рассчитано, не сразу разглядел воинов в доспехах. Торвер с Ингольфом крепко схватили его, вывернули руки, а Скидда Губастый проломил своим молотом череп телохранителю.
– Кто вы такие? – прохрипел Хаскульд, но потом увидел перед собой Хельги, всё понял и только попросил: – Дай мне меч. Потом убей.
Но Хельги не дал ему меч, потому что ненавидел Хаскульда. Воткнул нож ниже пояса и медленно, очень медленно распорол снизу доверху, а ладонью зажимал рот, чтобы заглушить крик.
Глаза Хаскульда погасли, он обмяк, повалился ничком. Хельги обнажил Блутганг, отсек голову одним ударом и наклонился, чтобы горячая струя вражеской крови брызнула в лицо.
Из шатра он вышел красноликий, в правой руке багровел меч, в левой висела на длинном чубе мертвая голова.
Воины, прикидывавшиеся гребцами, выскочили на пристань резать Хаскульдову свиту. Затрубил рог, из-за речного выступа вынеслись ладьи, дружно ударяя по воде длинными веслами, и час спустя Киев был взят.
Труп Хаскульда зарыли на высоком берегу, в трех ордрагах, полетах стрелы, от крепости, дабы мертвец не насылал злых чар. Руки трупу связали, чтоб не разрыл могилу, голову положили в ноги, чтобы не грызла землю.
Всякий раз, подплывая к городу с юга, Хельги смотрел на холм, где лежит Хаскульд, и думал: ты гниешь, а я вот он, Киев мой и Новгород мой, всё мое, а твое – ничто.
– Тридцать три года – это срок, когда дух, не попавший в Вальгаллу и не нашедший дороги в Хельхейм, возвращается к месту, где его убили, – сказал годи. – Вот какая это змея.
– Ты раздавил гадину?
– Зачем? Чтобы в следующую Ястребиную Ночь неупокоенный Хаскульд явился уже не малой змеей, а Змеем Фафниром, что брызгает огненным ядом? Того, кто не улежал в могиле, второй раз не убьешь.
Да, новость была плохая. Очень плохая.
– Что же делать? – спросил Хельги, хмурясь. – Мир духов – твоя забота, Хросбьорн, не моя.
– Тебе нужно примириться с Хаскульдом. Хоть ты и ненавидел его, но он был великий воин. Ты виноват перед ним. В Вальгаллу он не попал по твоей злобе.
– Да как я с ним примирюсь, если он давно истлел?
– Я, кажется, придумал…
Жрец умолк. Глаза под кустистыми бровями сверкнули.
Хельги сразу успокоился. Даже зевнул.
– Не набивай себе цену. Я ее и так знаю. Говори, я устал.
– Я вспомнил предание про Сигурда Кабанье Рыло. Слыхал ты про него?
– Нет. Только не рассказывай целую сагу, давай коротко.
– Сигурд примирился с убитым врагом, закопав в его могилу свою любимую наложницу и свой меч.
Конунг пожал плечами.
– Меч я отдам. Но мои чресла высохли, и у меня давно нет наложниц, ты знаешь.
Жрец хихикнул.
– Хаскульду наложница тоже ни к чему. Про него, как ты помнишь, поговаривали, что он предпочитает отроков. Но ты подаришь врагу кое-что получше. Своего коня, на котором Хаскульд сможет доскакать до Вальгаллы, сжимая в костлявой руке твой меч. Неспроста твой Берсерк издох именно сегодня!
И гордо посмотрел на конунга.
Что ж, Хросбьорну было чем гордиться. Замысел был превосходный.
Дохлого коня не жалко, меча тоже. Блутганг стал слишком тяжел. Можно вместо него носить меч, подаренный греками. Он и красивый, и легкий, не будет так оттягивать пояс.
– А ровно через год, в канун следующей Ястребиной Ночи, ты придешь к Хаскульду на могилу и устроишь ему тризну. Если гадюка не выползет, значит, твой враг упокоился.
– Возьми меч. Распорядись, чтобы сделали, как ты говоришь. Через год я навещу Хаскульда. Ты-то, старый хитрец, еще один год протянешь?
– Навряд ли, – оскалил голые десны годи. – Ничего, я с того света посмотрю. Интересно.
Он заковылял к двери, а конунг отвернулся к окну, посмотрел в небо. Звездное копье сегодня было явно бледнее, чем вчера.
«Скоро оно исчезнет, так и не пронзив меня, – подумал Хельги. – Я переживу всех. Я вечный».
Комментарий
Из почтения к Летописцу я все-таки проиллюминировал биографический очерк явно фантазийным эпизодом с конем и змеей, только попытался создать хоть сколько-то правдоподобную версию.
Ровно через год мой Хельги придет на могилу Аскольда-Хаскульда справить тризну, сослепу наступит на мирно спящее пресмыкающееся, гадюка с перепугу его ужалит, и старый конунг умрет – не от яда (Vipera berus это вам не черная мамба), а от священного ужаса. Успеет Хельги схватиться за рукоять меча или нет – ведает только Один.
Сюжет про ритуальное совокупление с обреченной наложницей я взял из отчета арабского дипломата Ибн-Фадлана, подробно описавшего погребальный обряд викингов. «А девушка, которая хотела быть убитой, приходит в юрты, причем с ней соединяется хозяин юрты и говорит ей: «Скажи своему господину: “Я сделал это из любви к нему”».
Описал араб и «русов», то есть варягов. Картина складывается, как говорится, неоднозначная. С одной стороны, «Я не видел (людей) с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, румяны, красны». С другой: «Они грязнейшие из тварей Аллаха, – не очищаются от испражнений, ни от мочи, и не омываются от половой нечистоты и не моют своих рук после еды; они как блуждающие ослы».
Читателю, который хочет узнать о коротко описанных мною событиях полнее (и не только мою точку зрения), могу порекомендовать источники, показавшиеся мне особенно содержательными.
Про создание и создателя «Повести временных лет» прочтите статьи А. Гиппиуса «Рекоша дроужина Игореви…: к лингвотекстологической стратификации Начальной летописи» (Russian Linguistics. 2001. – Vol. 25, № 2)[1] и «Два начала Начальной летописи: к истории композиции «Повести временных лет» (Языки славянской культуры, 2006), а также замечательно убедительную книгу С. Михеева «Кто писал “Повесть временных лет”?» (2011), где в конце со смирением древнего летописца сказано: «…Автор данной книги, несомненно, делал ошибки: не учитывал важные факты; приписывал излишнее значение фактам незначительным; не замечал возможных вариантов объяснения; не отсекал ложных вариантов; переоценивал вероятность одних и недооценивал вероятность других реконструкций. Зная о том, что все эти ошибки будут найдены, я убежден, что им суждено быть исправленными, и надеюсь приблизить этот момент, решаясь представить этот труд на строгий суд коллег». (Очевидно, это парафраз концовки Лаврентьевской летописи: «Где описал, или переписал, или не дописал – чтите, исправляя, Бога для, а не кляните, занеже книги ветшаны, а ум молод – не дошел».)
Первые шаги древнерусского государства хорошо описаны в классической работе А. Шахматова «Древнейшие судьбы русского племени» (глава «Начало русского государства»), ну и, конечно, у С. Соловьева в «Истории России с древнейших времен» (I том, V глава, «Предания о Рюрике, об Аскольде и Дире»).
При изучении «варяжской» темы мне были полезнее всего работы Л. С. Клейна «Спор о варягах» (2008) и Г. Лебедева «Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси» (2005). О главном «претенденте» в летописные Рюрики можно прочитать книгу Н. Беляева «Рорик Ютландский и Рюрик начальной летописи» (1930).
Больше всего информации о моем герое князе Олеге – в относительно свежей книге Е. Пчелова «Вещий Олег. Великий викинг Руси».
Пассивный Игорь и активный Игорь
Игорь Рюрикович (?)
После относительно понятного, более или менее исторического Олега мы снова попадаем в зону сомнений. Со вторым правителем, Игорем, в Летописи явно какая-то путаница. Годы его жизни и основные ее события вроде бы точно названы, но как-то всё это не складывается.
Итак, это вроде бы сын Рюрика, осиротевший в очень раннем (считается, что трехлетнем) возрасте и потому оказавшийся на попечении своего старшего родственника Олега. То, что, повзрослев и возмужав, княжич не стал владетельным князем, допустим, не особенно удивительно. Государство пока не очень похоже на монархию в привычном смысле. Это всё еще варяжское воинское общество, просто обзаведшееся собственной территорией, и, как во всяком подобном социуме, управляет им сильнейший. Ни о каких конфликтах между «регентом» и «кронпринцем» (назовем их так) Летопись не упоминает. Игорь смирно «хожаше по Олзе» («ходит за Олегом»). Отправляясь в поход на Царьград, правитель без опаски оставляет Киев на своего питомца. Про собственных детей Олега тоже нигде не говорится – допустим, их не было.
В 913 году, то есть в сорок три года (не забываем про то, что в девятом веке Летопись на шесть лет обсчитывалась и Рюрик умер не в 879 году, а в 873-м) Игорь Рюрикович наконец становится киевским князем. Погибает он в 945 году, то есть, выходит, семидесятипятилетним. В те времена до такого возраста доживали очень редко, а кому удавалось, были ветхими старцами. Ни один из российских монархов задокументированной эпохи не дотянул и до семидесяти (дольше всех жила Екатерина Великая – до шестидесяти семи), а «Повесть временных лет» начинается с двух подряд рекордсменов-долгожителей: Олега и Игоря. Маловероятно.
К тому же, как мы увидим, в глубокой старости Игорь вдруг ни с того ни с сего очень активизировался и окончил жизнь при весьма бодрых обстоятельствах. Что ж, в конце концов могло быть и такое, все старятся по-разному. Но у Игоря остались трехлетний сын и вдова Ольга – достаточно молодого возраста, чтобы к ней сватались. При этом «Повесть» уверенно сообщает, что на Ольге княжич женился еще в 903 году. Вот это уже совершенно невозможно. Версия о том, что у Игоря было две разных жены – обе Ольги, – не работает. Специально указано: «приведоша ему жену от Плескова [Пскова], именем Ольгу» – речь безусловно идет об Ольге-Хельге, будущей киевской правительнице, которая была родом из-под Пскова.
Резоннее предположить, что было два Игоря. На ту же мысль наводит и уже упомянутая странная особенность этого правления. Оно напоминает двугорбого верблюда: после активности 913–920 годов Игорь на двадцать лет будто засыпает, а затем – получается, что в более чем семидесятилетнем возрасте – опять преисполняется кипучей энергией. Он затевает один за другим два колоссальных похода на Константинополь, а потом не может угомониться и еще отправляется в последнюю, роковую экспедицию.
Если бы Игорей было два – один Игорь Рюрикович, а второй, допустим, его сын, тоже Игорь, но Игоревич, всё встало бы на свои места. Разумеется, это совершенно произвольное, никакими фактами не подтвержденное предположение, но оно объяснило бы несостыковки «Летописи».
Исходя из этой гипотезы, Игорь-1 занимался в основном внутренними проблемами. Сразу же после смерти Олега взбунтовались древляне, отказавшись признавать власть Киева. В следующем году Игорю пришлось на них «идти». Он подавил мятеж и в наказание обложил лесное племя более тяжелой, чем прежде, данью.
На старинных гравюрах Игоря изображали несколько абстрактно – бог знает, как он выглядел
Еще через год, в 915-ом, на Русь впервые нагрянули печенеги. Это был кочевой народ тюркского корня, пришедший из Великой Степи в результате извечного «эффекта домино», как это случалось и прежде, и позднее. Из родных краев, с территории современного Казахстана, печенегов вытеснили более многочисленные огузские орды; печенеги двинулись на восток, к Волге, и, в свою очередь, погнали угров. Те, как мы помним, откатились к Киеву, но Олегу каким-то образом удалось спровадить пришельцев дальше на запад. Прошло около двадцати лет, и вот теперь до Днепра добрались новые незваные гости.
Достоверных сведений о печенегах – народе, канувшем в Лету, – сохранилось немного. Кажется, они были черноволосыми, но не узкоглазыми, бороды брили и даже по тем временам слыли нечистоплотными («пожирали вшей», пишет византийский источник). Государства у печенегов не было, они кочевали восемью ордами, иногда орды объединялись, и тогда соседям приходилось туго.
Но в тот раз кочевники «створивше мир с Игорем» и отправились за добычей на Дунай, где приняли участие в болгарско-византийской войне.
Однако так удачно, как с уграми, удалившимися за Карпаты, на сей раз не получилось. Печенеги вернулись и прочно обосновались на богатых травами просторах северного Причерноморья. Они надолго станут соседями Киева и, увеличившись численно, будут доставлять ему много неприятностей.
Первую по счету печенежскую войну пришлось вести в 920 году. Очевидно, киевский князь без труда сумел отбить нападение – «Повесть» лаконично констатирует лишь: «Игорь же воеваше на печенегы».
Больше гипотетический Игорь-1 потомкам ничем не запомнился.
В 940-е годы после длинного ряда «пустых» лет «Повесть» вдруг становится многословной. Начинаются большие события. «Пассивного» Игоря-1 (возможно) сменяет «активный» Игорь-2.
В 941 году состоялся большой морской поход на Константинополь. Сведения, сообщаемые Летописью, можно сопоставить с византийскими источниками. Это первое крупное событие русской истории, так сказать, доступное верификации.
«Повесть» рассказывает о фактической стороне дела довольно подробно.
Князь собрал флот в десять тысяч кораблей. Это, конечно, безбожное преувеличение. Собралось бы 400 тысяч человек – всё население тогдашней киевской Руси могло не достигать такой цифры. Византийцев о нашествии предупредили болгары, мимо чьих берегов должна была проследовать армада. Русы разграбили побережье, творя всяческие зверства: распинали пленных, вбивали им в голову гвозди, «стрелами растреляху» и прочее. Собственно, Летописец тут почти дословно воспроизводит текст византийских хроник, ничего не смягчая. Интересно психологическое раздвоение автора: он вроде бы русский, но не может быть на стороне язычников, которые «мьного же и святых церквий огьневи предаша».
Потом византийцы стянули к столице войска. Произошло сначала сухопутное сражение, в котором греки с трудом «одолеша», отогнав русских к кораблям, а затем и морская битва, где императорский флот одержал уже окончательную победу, используя свое секретное оружие – огнеметы, спалившие игоревы ладьи «якоже молонья» [как молния]. Кажется, русские тогда впервые столкнулись с «греческим огнем», не гаснувшим даже в воде.
Греческий огонь.
Всё это, в общем, соответствует иноземным источникам. «Первым вышедший на своем дромоне патриций [Феофан] рассеял строй кораблей росов, множество их спалил огнем, остальных же обратил в бегство». Часть ладей спаслась тем, что, имея низкую посадку, ушла по мелководью, куда не могли заплыть византийские корабли.
Поделиться книгой: