Помоги проекту - поделись книгой:
Газета «Голос Вселенной» № 4 (1996)
Предпасхальное приветствие Юрию Дмитриевичу Петухову
Есть разные уровни патриотической борьбы. Та борьба, которую Вы ведете, сопоставима с борьбой величайших Русских святых или таких наших национальных гениев, как Федор Достоевский и Даниил Андреев. Вы не просто большой Русский талант, – Вы метафизический гений Русского народа, и Ваше проникновение в суть вселенской схватки, Ваше «поле Куликово» достигает такой бездны, которая закрыта-таки для подавляющего большинства Русских воинов. Ваше творчество и Ваше слово несут в себе частицу Воинского подвига Христа Распятого, Который телесную муку и гибель Свою обратил в поражение Преисподней: Дух Его, как молния, ударил с Голгофского Креста и достиг последнего дна сатанинской бездны, – Он поразил Врага рода человеческого в самой неприступной его цитадели! Этим путем идете и Вы силой своих мистических прозрений и творческой мощи. А потому я истинно говорю, что Вы в такие часы уже не то, что Вас все видят и мыслят. Верным признаком этого является то, что при чтении Вас и при личном общении с Вами меня пронизывает дрожь. Мои записи о Вас (1991–1995) так и остаются лежать в моем архиве. Я знаю, что Русская земля держится не только праведниками и молитвенниками, но и такими ее сверхвоинами духа, коловратоносцами и крестоносцами – людьми глубинного, запредельного, нечеловеческого прорыва, как Юрий Дмитриевич Петухов; я знаю и то, что Вы не Христос, а потому облучение, получаемое Вами в инфернальной бездне (в которую Вы ниспадаете, как молния с Голгофского Креста), делает Вас обреченным. Для меня это наивысший подвиг сыновней любви Русского Воина. Вы облучены бездной; опасный предел давно перейден, но это Вас не останавливает и Вы опять во имя России спускаетесь в нее, – Вы жертвуете своей бессмертной душой за всех нас («за други своя»). Вы – Русский Герой, человек подвига и жертвы.
Из соединенных усилий таких, как Вы, и рождается освобождение души России из сатанинского плена…
Ваш приход был замечен мной, – еще тогда, в 1991 г., из глубины дудаевского инфернального плена. Уже по первым номерам «Голоса Вселенной» я понял, что Вы несете в себе то, что нам недостает: мистическое измерение нашей борьбы и перенос ее в другие миры существования (только проникнув в них и поразив в них врага, мы можем надеяться на победу в мире земном, этом). Между нами установилось чудесное взаимопонимание, и я Вас с тех пор чувствовал и не раз незримо сопровождал. Я и по сей день не расстаюсь с Вами, незримо вхожу в число людей Вашего внутреннего круга. Самое большее, на что Вы можете рассчитывать во «внешнем мире» – это признания, что Вы сильный и даже гениальный фантаст. – Нет, «миры Юрия Петухова» это не фантастика, а самый что ни на есть строгий реализм; это иная, не менее реальная, чем наша, действительность, в которую проникает и о которой свидетельствует его дух. Ваша забота – не забавлять своим причудливым воображением, а спасать им русских людей. Ваше творчество это Ваше участие в великой битве за спасение России. Вы сражаетесь за Россию не только в нашей повседневной жизни, но и, главное, в инфернальной сфере наличного бытия, в тех темных мирах, которые идут с нашим в связке (и Ваши победы там облегчают нашу участь здесь, – вот в чем смысл и оправдание Ваших «страшных» пристрастий!). Сражаетесь Вы и в этом мире, о чем говорит обжигающая душу Ваша публицистика и прямое участие в защитных акциях патриотов (в обороне «Белого дома», например), – но это уже то, что по силам и другим, а вот на проникновение в иную реальность, на боевой прорыв в бездны сатанинские и лихие рейды там, – способны лишь единицы (и слово Ваше оттуда бесценно). Возвращаясь с глубоких рейдов по тылам врага (посещая его антимир, антивселенную), Вы приносите к нам двойное зрение (которое изначально у людей было, но атрофировалось, угасло, а без него все наше отечестволюбивое воинство подслеповато). Платой за прикосновение к инфернальным сущностям и мирам, работу с ними и проникновение в них стала «лучевая болезнь» Вашей души (признаки которой проступают то в одном, то в другом Вашем тексте). Вы спасаетесь тем, что обманываете себя, говоря: «я всего лишь писатель-фантаст». – Нет и нет, тысячу раз нет! – К Вашим «фантазиям» я отношусь, быть может, серьезнее, чем Вы сами: я верю в их подлинность и действенность, верю, что это реализм особого рода – «фантастический» – и он есть один из способов познания, которым русская национально-освободительная армия не вправе пренебрегать (чтобы одолеть врага, мы должны на вооружении иметь все, что он имеет, и сверх того еще что-то свое, совсем особенное; здесь не должно быть никаких ограничений, никаких запретов). Лозунг «Все для фронта, все для победы!» Вас от церковной анафемы защищает (и я в спорах с православными догматиками, у которых недостаточность патриотизма как сердечная недостаточность, – отстаиваю Вас).
N. В. Это приветствие я написал сверхвоину России Юрию Дмитриевичу Петухову как средоточию Русских мистических сил, что подтверждаю в дни Страстной седмицы 1996 г. – я связываю Вас с мыслями о Воинском подвиге Иисуса Христа, Который через Голгофскую муку и смерть свою прорвался до самого последнего дна инфернальной бездны вселенной и поразил там Врага. – Вам дано быть искоркой этой Голгофской молнии, проникающей в сердцевину мрака, вот что я уяснил, читая Вашу прозу и публицистику! Все остальные определения Вас будут периферийны или вторичны.
Лет десять назад, когда я начинал только продумывать сюжетные ходы романа «Звездная Месть», намечать осевую линию, мне, по наивности моей, казалось, что роман сам и его идея должны стать доступными ежели не миллионам, то тысячам русских людей. Шли годы, строки выливались на страницы, попутно писались другие романы и повести, многое менялось в жизни, росли тиражи моих публикаций, потихоньку переваливая за десять миллионов… бесконечное множество читателей моих со страстью и нетерпением следили за всеми перипетиями и злоключениями героев, но… но мало кто погружался в глубины романа, почти все плавали где-то в поверхностных его слоях, барахтаясь в клубящихся и бурлящих, свивающихся в немыслимые узоры видимых волнах и течениях сюжета. И не тысячи, даже не сотни, а десятки и единицы находили в себе мужество погрузиться в этот непомерный и страшный Океан, порожденный, как теперь я понял, не одною лишь моею фантазией, но чем-то большим, не имеющим имени, но вездесущим и всемогущим, дающим избранным счастливцам возможность в минуты парения над бытием соприкоснуться с Его Дыханием – и увидеть незримое простым оком. «Звездная Месть»! В грязнопенном потоке псевдобеллетристической мути почти каждый из нас утратил часть Духа, дарованного ему – созданному по Образу и Подобию. И потому само название романа в суетных мутных мозгах не породило никаких ассоциаций кроме как «вторжений негуманоидов» и дешевой «мести» героя своим обидчикам по дешевым западным образцам. Ибо забыли: «Мне отмщение, и Аз воздам!» Будто и не было ничего сказано Спасителем, будто лишь к смирению да покаянию, как хотелось бы многим врагам Его и нашим. Он призывал. Именно, «воздам»! Не принято в романах писать все открытым текстом. И потому разбрасывал я ключи к разгадке его тут и там: в иных романах и повестях, в публицистических статьях, на страницах «Голоса Вселенной». Имеющие глаза и уши – узрели и услышали. Созданные по Образу и Подобию, наделенные Духом, и тем самым навечно связанные с Вседержителем, поняли то, что и до того знали – ибо просветленные есть. Один из таких и Ростислав Подунов (Иван Рукавицын). Я оставляю без комментариев лестные эпитеты и не принимаю их в свой адрес, потому что осознанным в моем труде было лишь желание хоть что-то сделать для погибающей России, все прочее же шло из Сфер запредельных и Высших – по одной лишь причине: я был открыт для Них, я ждал Слова. И Оно нисходило, облекаясь в ту форму, которую я мог Ему придать… может быть, кому-то другому это удалось бы лучше, не знаю. Важно иное, я не один на Святой Руси, и не первый, а значит, мы, русские, еще постоим за землю Богородицы и Вседержителя… и вот здесь бы я хотел внести небольшую поправку в Предпасхальное приветствие Ростислава Подунова – не в обороне я был «белого дома». Обороняется пусть враг, захвативший нашу землю. Как известно, сами события Октября 1993 года складывались из двух составляющих: «белодомовские сидельцы» – не главное, они были пассивной частью, но на них пытаются сосредоточить основное внимание наши недруги, как на забитых и безвольных, ни на что не способных «русских дураках». Нет, в Октябре было Народное Восстание – более полумиллиона Русских людей прорвали все заслоны, с боями прошли через пол-Москвы и ценою своих жизней освободили «сидельцев», принесли им и себе победу… а вот растерявшиеся и перепуганные «обороняющиеся» упустили эту победу, ибо слабы духом оказались. Я был среди восставших, а не среди сидевших и ждавших. Ибо% как было сказано: «Мне отмщение, и Аз воздам!» и «не мир, но меч принес Я вам»! И я не мог находиться в другом месте, мои слова не должны расходиться с делами… Ныне многое изменилось. Мы еще не победили. И еще не воздали. Но мы уже побеждаем – дьявол отчаянно сопротивляется, старается удержать свою власть на святой земле нашей. Но тщетно. Тогда мы пытались изгнать дьявола во плоти человеческой за пределы отчизны нашей. И мы не проиграли. Мы одерживаем победу, мы берем верх в конечном итоге, хотя не изгнали носителей дьявола из России. Получилось иначе, мы изгнали дьявола из самих носителей, из тех немногих, в кого он вселился в годы «перестроек» и «реформ» (разумеется, не изо всех, откровенные и неприкрытые слуги сатаны остаются его слугами, но они уже обречены!) Русь очищается! И я не думаю, что те, кто в тяжкий час говорил со злом на доступном этому злу языке и усмирял его, погубили души свои – Господь простит Своих детей, в чьи руки Он вложил Свой меч. И покарает иных, скрывавшихся под благообразной внешностью и за благолепными словесами, а на деле разрушавших Церковь Его. Я не буду уточнять, кого имею ввиду, все помнят, кто, подобно Пилату, «умыл руки» тогда, в Октябре, отдав на растерзание иродам тысячи безвинных, кто, сославшись на болезнь, спрятался в покоях своих, убоявшись за власть свою земную, кто воистину достоин анафемы, кто бездействием своим способствует расчленению и погибели Православного мира, кто за высшее благо почитает лишь благосклонность «сильных мира сего». Бог с ними со всеми! Ибо мелки и ничтожны они пред Ликом Всевышнего. Со светлым праздником святой Пасхи всех вас! Христос воскресе!
Юрий Петухов
Первый
Лирическое повествование в 4-х частях о князе Данииле Московском
Звездная месть
Меч Вседержителя
– Их нет! – уже кричала Светлана. – Нет нигде!!!
– На какую глубину ты опускала щуп? – спросил из своего угла молчавший до того Гут Хлодрик. И в пустых глазах его появился тревожный блеск.
– Как обычно, на три километра, – ответила Светлана.
– Глубже давай!
– Они бы не смогли за такое время забраться глубже.
– Давай, тебе говорят!
Светлана сжалась в комок. Она и сама знала, что могло быть всякое. Знала лучше Гуга. Но она не хотела верить. Если они забрались глубже, надежды почти нет. Она много раз испытывала угнанный шар, он мог прожечь шахту только на два километра. Под Антарктикой, пробитой и дырявой, кора была совсем тонкой, там была непомерная толща воды, но вода не грунт, не базальт и гранит. Здесь больше пригодилась бы десантная капсула. Только капсул нет. Они все уничтожены. Но почему Иван не отзывается? Что с ним? Что с Кешей и Глебом?! Может, они не добрались до форта, может, застряли под Лос-Анджелесом? Да, они наверное заплутали, заблудились где-то на поверхности. Светлана не хотела верить в худшее. Но внутренняя связь не работала. Будь они наверху, в развалинах, Иван обязательно бы отозвался.
Она откинулась в мыслекресле. Сосредоточилась. Сейчас радарный щуп корабля был настроен только на пропавшую троицу, только на них, на оборотня щуп не реагировал. Четыре… четыре с половиной… Она увеличила поперечник поиска. Глубина: пять… шесть километров.
– Ну, чего там?! – забеспокоился Гуг, выпустил тонкое смуглое запястье, подошел к креслу вплотную.
Светлана не ответила, лишь покачала головой, мол, не мешай.
Но можно было и не спрашивать, экраны показывали пустоту.
Семь километров, восемь с половиной. Нет! Их не могло быть ниже! Это уже бред какой-то! Девять… десять… одиннадцать – три розовые точки вспыхнули на обзорнике. Вспыхнули, дернулись, дрогнули, сжались и пропали.
– Мы должны добраться до самого дна этой проклятой преисподней! – повторил Иван. – И хватит ныть, поворачивать поздно. А кто струсил, прошу за борт!
Глеб скривился, но промолчал.
Кеша сделал вид, что к нему сказанное не относится. Он в каком-то шальном угаре давил, жег, кромсал нечисть. И тут же накатывал на сползающуюся плоть живоходом – пускай подзаправится – ведь работенки, судя по всему, предстоит много.
Они опустились на триста восемьдесят четвертый уровень, но конца и краю страшным подземельям не было видно. Они изничтожили уже тысячи рогатых, Иннокентий Булыгин давно сбился со счету. Но ничего почти не менялось, везде было одно и то же: миллионы обессилевших, безропотных, исстрадавшихся мучеников претерпевали чудовищные пытки, умирали от невыносимой боли… и не могли умереть. Плоть людская переходила, перетекала, переползала в плоть сатанинскую, жуткую, страшную, обращаясь в чудовищно-нелепые порождения подземелий, в каких-то невообразимых и отвратительных демонов – уже не земных, а потусторонних. И не было этому ни конца, ни краю, ни пределов, ни начал.
Глеб сидел, сдавив виски трясущимися руками, сжимая пылающую голову ледяными ладонями. Он видел то, что не видели другие, или ему так казалось. Тысячи, миллионы потусторонних тварей в его видениях выползали изо всех щелей, из дыр, люков, отверстии, подвалов, шахт на поверхность Земли, поднимались на черных крыльях в черные небеса, ныряли гадами морскими в пучины, расползались по леденеющему пеплу омерзительными змеями и червями… новые обитатели Земли, новое человечество – дьяволочеловечество, раса избранных, четвертая земная цивилизация! Какая жуть! Земля, кишащая отвратительными гадинами, миллиардами гадин! А от них, от людей, не останется ничего, абсолютно ничего, даже окаменелых костей… динозавры исчезли, будто их и не было, но остались отпечатки, костяки, скелеты. От двуногих разумных не останется ничего. Интересно, а как динозавры относились к сменяющим их млекопитающим, к жалким, незащищенным, убогим и скользким животным? Может, ничуть не лучше, чем мы относимся к червям, к змеям, ко всем этим гадинам?! Смена обитателей, смена рас! Неужели человек изжил себя полностью, неужели ему больше нет места во Вселенной и он обязан уступить свою лакуну другим, более приспособленным, более совершенным?! Неужели вот это – то, что творится, и есть борьба за существование?! Голова пылала адским огнем. Как бы ни назывался этот кошмар… это конец. Конец Света!
– Получай, падла!
Бритвенно острым лучом, вырвавшимся из живохода, Кеша срезал очередную рогатую голову.
…Иван сидел мрачный. Он не принимал участия в побоище. Он хотел понять этот ад, докопаться до его сути. Еще несколько лет назад, да чего там лет, всего год назад никто бы не поверил, что такое может быть. Его бы подняли на смех все – все без исключения, вот эти, висящие по стенам, распятые, корчащиеся в муках, рассекаемые на части. Они в самых кошмарных снах не могли представить себе этих мук и страданий. Но ад пришел на Землю. И вобрал в себя всех, почти всех. Никто не знал? Никто не мог предвидеть?! Нет, вранье! Именно этот ад тысячелетиями мучил людей – и грезились им рогатые мучители, виделись картины чудовищных истязаний в подземельях. Страшный Суд! Неужто он настал? Но разве никто не знал, что он грядет? Знали, все знали: и те, кто верил в него, и те, кто ни во что не верил. Все церкви, костелы, кирхи, храмы Земли и земных колоний на иных планетах были украшены фресками, мозаиками, иконами с изображениями сцен Страшного Суда… значит, люди предвидели свое будущее?! Они предвидели его! Были пророки! Но кто их слушал! И какое сейчас кому дело до пророков! Люди любят не тех, кто пугает их и предвещает им боли и страдания, они всегда, во все века любили тех, кто брал в свои руки розги, плети и силой отвращал их от грядущего, люди любили и уважали силу… ибо сами всегда были слабы. Слабы настолько, что не было у них мочи и желания уберечься, спасти себя. Они лишь ждали, вот явится Спаситель, и обережет их всех, укроет за своей спиной от Страшного Суда за прегрешения их, спасет. Они верили, надеялись, тешились в легкомыслии своем… А Спаситель к ним не явился. И все. И конец. Конец Света!
– Так тебе, сука!
Кеша живым щупальцем, манипулятором живохода, подбросил вверх студенистую гадину и четвертовал ее в воздухе – ошметки трясущейся дряни полетели на скорчившихся в чанах голых, высохших как скелеты людей.
Они прорвались, но уже не просто так, а с боями, преодолевая сопротивление нечисти, на четыреста семьдесят первый уровень. Они крушили ячейки и соты бесконечного вивария, гадостного инкубатора, в котором выращивали насекомообразных монстров с человечьими глазами. Зачем? Зачем их выращивали?! Иван мучился, не находя ответа… Нет. Ответ был. И он его знал. Они ищут форму. Они не могут ее найти. Все эти подопытные твари для них только мясо, только костная и мозговая ткань. Они ищут форму для тех, кто должен придти на смену всем бесчисленным нелепым промежуточным расам. Они пытаются создать тела сверхживучие, неистребимые, могучие, тела, которым не будет равных ни в одной из вселенных. И они создадут тысячи, миллионы новых форм, новых видов, и они пустят этих монстров-уродов в мир, и они будут ждать и смотреть, как эти гадины станут биться друг с другом и пожирать друг друга, и пройдет много лет, прежде чем останутся самые выносливые, жестокие, приспособленные – самые живучие и беспощадные твари в Мироздании. И тогда они вселятся в них! Тогда они придут во Вселенную живых, ибо в своем собственном обличий, в своей нетелесной сущности они нагрянуть сюда не могут никогда. Человеку не дано узреть Незримые Глубины Преисподней, Черного Подмирного Мира, Всепространственной Вселенной Ужаса. Человек, не всякий, но один из миллионов, один из миллиардов, прошедший сквозь боли и страхи, преодолевший себя самого, избранный Вседержителем – и тот не узрит сокрытого от него. Но ему дано видеть Черту, проведенную Создателем. Черту, ограждающую все миры, существующие и несуществующие, от Черного Мира, от нижнего яруса сочлененных Мирозданий, ибо для того и поставлена Она, прочерчена Всевышним, чтобы ограждать. Святая Черта. Но не в дальних мирах пролегает она, не в чужих пространствах и измерениях, не в запредельных вселенных. Проходит Черта по душам человеческим – бессмертным, но слабым, мятущимся, страдающим, готовящимся к вечности… где? во мраке ли? при Свете? И вершиться Страшный Суд начал не сейчас. Он идет давно, тайно для слепых и открыто для видящих… А это уже не Суд. Это свершение приговора над слабыми и предавшими себя. Все! Хватит! Иван тоже сдавил виски ледяными ладонями. Он больше не странник в этом мире. Но он и не воин. Воины – они, идущие с ним плечом к плечу. Он же – воздающий по делам. И потому нет преград, нет барьеров.
– Вниз! Глубже!!!
Живоход содрогался от напряжения. И опускался все ниже и ниже, пробивая перегородки, прошибая люки и створы, вдавливая внутрь фильтрационные пробки и мембраны. И он уже полз не по железу и пластику, не по дереву и граниту – содрогающаяся живая плоть окружала его, сначала пленки, наросты плоти, потом толстые слои, обтекающие его со всех сторон, сдавливающие, будто живые мясистые трубоходы, будто гигантские пищеводы, спускающиеся внутрь огромного полуживого или живого организма. Такого не было в подземельях форта Видсток. Такого и не могло быть! Это вырастили они, вырастили из мяса и крови людей, миллионов переработанных людей. Утроба! Иван вспоминал живую утробу планеты Навей. Ничего нового! Эти вурдалаки принесли сюда то, что было доступно и известно им. И не больше! Еще пять-десять лет такого развития, и Земля станет точной копией планеты Навей, страшного, непостижимого и уродливого мира… только хуже, страшнее, мрачнее и гаже во стократ. Их невозможно победить. Их невозможно убить! нельзя выжечь! этот чудовищный всепланетный муравейник неистребим и вечен! Да, прав был проклятый гаденыш Авварон, подлый бес-искуситель – Пристанище повсюду, и Земля лишь часть Пристанища… Нет! Прочь!! Изыди, бес!!!
Иван провел рукой по лбу, холодный пот тек с него. Спокойно. Надо помнить главное – он больше не странник! не скиталец в мирах этих!
– Вниз!!!
На семьсот девяносто восьмом уровне, пробив из последних сил наросты багряной шевелящейся плоти, выдохшийся, стонущий от перенапряжения живоход, провалился в огромную полость – темную, сырую. Но не упал на дрожащее, усеянное живыми полипами дно. А застыл в воздухе, удерживаемый неведомой силой.
– Чего это? – изумился Кеша.
И побледнел. Он понял, что игра закончена. Что пришел их черед.
Всего за секунду до провала Иван врубил полную прозрачность. И теперь все видели, что на силу в муравейнике нашлась сила. С три десятка особенно огромных студенистых, медузообразных гадин с сотнями извивающихся щупальцев у каждой тоже висели со всех сторон над живым дном утробы. Висели и омерзительно зудели. Из их дрожащих голов исходило мерцающее свечение, и не просто исходило, но устремлялось к живоходу, упираясь в него, удерживая его на весу.
– Это они! – процедил Глеб.
– Ясное дело, они! – усмехнулся Кеша. И начал облачаться в скафандр.
Хар стоял на двух ногах и тихо, озлобленно рычал, шерсть у него торчала дыбом и не только на загривке.
Зудение усиливалось, становилось оглушительным, невыносимым – живоход трясло сначала тихо, терпимо, но потом дрожь стала рваной, изнуряющей, лишающей воли.
– Пропадаем! – прохрипел Иннокентий Булыгин. – Прощайте, братки!
Иван выскочил из кресла-полипа, все равно машина перестала его слушаться, что-то с ней случилось. Он крепко сжал обеими руками лучемет и бронебой. Он готов был драться.
Но драки не получилось. В миг высшего остервенения безумного сатанинского зуда живоход дернулся в последний раз, забился в агонии, сжался, сбивая их с ног – и его разорвало, разнесло на части.
Иван, Кеша, Глеб и рычащий оборотень Хар полетели прямо в трясущееся полуживое месиво. Иван успел дать четыре залпа в разные стороны. Клочья слизи залепили забрало, почти лишили зрения. Он слышал, как палят из своих лучеметов Кеша и Глеб, как визжит и захлебывается в злобном лае Хар. Он выхватил парализаторы и долго палил в какие-то надвигающиеся багровые щупальца, полипы, в мякоть колышащейся плоти, потом отбивался резаком, врубив наполную локтевые дископилы, лупил кого-то кулаками, ногами. И все же эта неукротимая плоть опрокинула его, подмяла, сдавила, пропихнула в какую-то дыру. И его понесло по живой трубе в потоке текущей вниз жижи. Труба судорожно сжималась и разжималась, проталкивая его вместе с этой вязкой жижей, но не могла раздавить, скафандр был способен выдержать и не такие нагрузки.
– Эй, Глеб! – просипел Иван по внутренней. – Ты жив еще?
Сквозь хлюпанье, сопенье и мат донеслось:
– Жив!
Тут же отозвался и Кеша.
– Печет! Ой, печет! Мать их нечистую! – пожаловался он сдавленным голосом.
– Врубай охлаждение! У тебя чего там, автоматика отказала? Врубай вручную! – закричал Иван.
– Щас, погоди… – Кешин голос пропал, потом сквозь стон облегчения просипело: – Ну вот, попрохладней стало, думал, вовсе испекусь!
Иван не ответил. Его вдруг швырнуло на что-то жесткое, гулкое. И сразу обдало жаром. Но скаф сработал, как ему и полагалось – жар сменился холодом. Иван попробовал встать, и ударился шлемом о что-то не менее гулкое. Он почти ничего не видел, они засадили его в какую-то емкость – ни вниз, ни вверх!
– Сволочи! – пробился вдруг голос Глеба. – Сволочи! Они не могут нас выдавить из скафов. И они решили их расплавить… Вот теперь, Кеша, прощай!
– Без паники!
Иван сам почувствовал, что несмотря на полный «минус» в скафе становилось все теплее. Да, они их поджаривали на медленном огне. Ад. Самый настоящий ад! Он рванулся изо всех своих сил, изо всех сил гидравлики скафандра – и вышиб что-то тяжелое над головой, сбросил невидимую крышку. Выпрыгнуть наружу было секундным делом.
Внутри утробы пылало воистину адское пламя. Выхода не было. Рядом, прямо в клокочущей лаве, покачивались два шара на свисающих сверху цепях. Это они! Иван навалился на ближний, принялся раскачивать. И сорвался в лаву.
Дальнейшее он видел как в смутном сне. С чудовищным грохотом и лязгом клокочущую утробу пробило каким-то мерцающим столбом света, пробило насквозь – и лава устремилась вниз, в разверзшуюся дыру. Шары накренило, и из ближайшего вывалился Иннокентий Булыгин в раскаленном докрасна скафандре. Он чудом не соскользнул в провал, удержался. И тут же бросился помогать Ивану. С криком, ором, руганью, обливаясь горячим потом, задыхаясь, они сбросили крышку с третьего шара, вытащили полуживого Глеба. В объятиях Глеб сжимал что-то жуткое и дрожащее, походившее на рыбину с обгоревшими плавниками.
– Ха-а-ар!!! – завопил Кеша. – Ну-у, суки! Он разбежался и ударил с лету ногой в ближайшую мясистую стену, толку от этого было никакого. Здесь некого было бить, здесь было царство живой, но безмозглой кровоточащей, обугленной плоти, залитой ручьями стекающей лавы.
– Не могу больше! Все! – просипел Глеб. И потерял сознание. Он еще не окреп после долгого заключения.
Не надо было его брать с собой! Иван бросился к Сизову, подхватил на руки. И уставился в огромную дырищу наверху. Она не зарастала. А широченный столп света бил из нее, раздирал трепещущие рваные края. Иван уже все понял.
– Потерпите! Еще немного! – чуть не плача, молил он.
Теперь уже Кеша держал обеими руками полуживого, умирающего оборотня. Тот слабо бился в его объятиях, и пучил тускнеющие выпученные глаза.
– Держись, Харушка, держись! И не в таких переделках бывали!
Кеша ощутил всем телом, что жар спадает. Но он не видел выхода. Слишком глубоко они забрались. На самое дно ада!
Черный бутон свалился из дыры как снег на голову. Из его бока выпали трапами сразу три сегмента.
Иван впихнул внутрь Глеба. Подождал, пока влезут Кеша с Харом. Потом запрыгнул сам. Но замер, не давая лепесткам закрыться. Оглянулся. Из нижней дыры, пульсируя, пуская пузыри, начинала прибывать клокочущая лава. Бутон успел вовремя. Молодец, Света!
Дорога наверх была с рытвинами и ухабами. Их швыряло по внутренностям крохотного бота еще похлеще, чем в самой утробе. И все же Иван видел, что Хар прямо на глазах оживает, вновь обретает формы облезлой и тощей зангезейской борзой, слышал, как хохочет, никогда до того не хохотавший в голос Иннокентий Булыгин, как стонет очнувшийся Глеб. Они вырывались из ада.
И они вырвались.
Бутон, грязный, облепленный невозможной, мерзкой, дурно пахнущей дрянью, раскрылся в приемном ангаре… Иван не узнал этого ангара – огромный, полуосвещенный, с ребристыми переборками, расходящимися далеко в стороны и вверх.
Поделиться книгой: