Голос Вселенной 1992 № 5

– Молодой человек!

Я подошёл.

– У меня есть свободный номер, – сказала она. – Но я туда никого не поселяю.

– Почему?

– В этом номере жил мужчина, и он умер в гостинице. Странной смертью. На днях. Вам на сколько нужна гостиница?

– Только переночевать.

– Вы согласны переночевать в этом номере?

– Да, – сказал я после некоторого колебания. – А почему вы предупредили меня?

– Вы бы всё равно узнали. Это знают все.

Я заполнил необходимые бланки, оплатил счёт за сутки и она дала мне ключ и сказала:

– Постель там есть. Идите.

Я поднялся на второй этаж и нашёл свою дверь. Отпер с трудом – рука дрожала. Ужасом пахнуло на меня. Огромная молния показалась в раскрытом настежь окне и осветила тёмную комнату синим светом.

Я в замешательстве шарил рукой в поисках выключателя, наконец нащупал его, и, когда в номере стало светло, немного успокоился.

Две сдвинутые вместе деревянные кровати упирались в стену справа от меня. Письменный стол прислонён к подоконнику.

Ноги мои были тяжелы от усталости. Я запер дверь, вы курил сигарету, потом вымыл пепельницу под краном – не могу заснуть, когда пахнет табачным пеплом – и накрыл ее газетой.

Разделся, потушил свет, залез под холодную простыню вытянул ноги в предвкушении мгновенного сна.

Я закрыл глаза, но сон не шёл. Веки мои дрожали от частых вспышек.

Я открыл глаза.

Каждую секунду дверь озарялась голубым светом. Это было невыносимо. Я поднялся и подошёл к распахнутому окну.

Небо вспыхивало голубым пламенем и опять погружалось во тьму.

В самое сердце моё проникала тревога. Я захлопнул окно и защёлкнул шпингалет. Занавесок не было.

Я залез под одеяло и ворочался и дрожал, хотя не было холодно.

Мне предстояло провести ночь в сопровождении световых эффектов.

Ледяная вода текла по жилам от ног до самого сердца. В висках стучала кровь.

Ни один звук не нарушал могильной тишины. На голубой двери, как на экране, высвечивались кошмарные видения.

Я закрыл глаза и лежал, надеясь, что всё это пройдёт. Если бы хоть кто-нибудь был рядом. Наконец я забылся.

Я опять увидел тот сон, где меня приговаривают к смерти. И вот я уже лечу в пропасть и слышу отчаянный, далёкий голос матери: она зовет меня тем именем, которым звала в детстве… Я знаю, что должен проснуться, но лечу до конца и ударяюсь лицом в камни, и протяжный вопль застревает в моём горле.

Мне кажется, что я кричу, но я просыпаюсь, и крик мой беззвучен, только горло напряжено. Я лежу лицом в подушку. Я переворачиваюсь и смотрю вправо. На соседней кровати кто-то лежит.

Я приподнимаюсь. Лежит человек с синим ввалившимся лицом, с грязными волосами, в грязной одежде. На шее, под ухом, запеклась кровь.

Это мертвец.

Я падаю на подушку и не могу шевельнуться. Потом с трудом поворачиваюсь влево.

Вновь голубые вспышки на двери.

Глаза мои утомлены, а душу сверлит видение трупа на кровати справа.

С трепетом я поворачиваюсь к нему – но трупа уже нет. А может, и не было, а я просто растревожил одеяло на соседней кровати, и оно свернулось в кучу, напоминающую человека?

С томительным предчувствием я кладу руку на это одеяло, и радость приходит – под ним ничего нет. Вновь погружаюсь в сон.

Иду в темноте, и навстречу бежит огромная чёрная собака.

Она прыгает на меня и рвёт моё лицо, жестоко и долго. И вот я уже без глаз. Я слеп, ничего не вижу. Глаза – самое дорогое.

Меня гнетёт сознание, что это уже навсегда, глаз не вернёшь.

До конца жизни в кромешной, чёрной тьме.

Вопль безысходности сотрясает меня, и я просыпаюсь и удивляюсь, что крик мой беззвучен. И я вижу! Уже светает.

В нос ударяет острый, неприятный ночной запах табака.

За столом, спиной ко мне, сидит человек и курит.

Дверь заперта, за запертым окном – туман и ничего больше, зарницы кончились.

Откуда мог взяться этот человек?

И мой крик обретает звук.

Человек оборачивается на этот звук.

Он внимательно и строго смотрит на меня чёрными зрачками из ослепительных белков.

Печально его открытое, мужественное лицо, – немного обветренное, бледное, обрамлённое аккуратной чёрной причёской.

На спинке стула висит светлый дождевик.

У меня нет дождевика.

Я узнаю этого человека.

С ним я встретился вечером в этом городе.

Он удивлённо смотрит на меня, потом отворачивается, гасит сигарету и сидит, наклонившись над столом.

Я поворачиваюсь к двери, и меня обволакивает сон.

Больше снов я не видел и проснулся от шумной возни в коридоре. Там, стуча ногами и громко переговариваясь, ходила молодёжь – должно быть, спортсмены.

Я умылся, оделся. Ночные страхи показались пустяковыми.

Взгляд мой упал на стеклянную пепельницу. Она стояла на столе, где я её оставил.

Но я помнил, что накрывал её газетой. Теперь газета лежала в стороне.

На чисто вымытом стеклянном дне пепельницы я увидел небольшую кучку пепла и наполовину выкуренную сигарету.

Я всегда докуриваю сигареты почти до фильтра.

…Холодея от страха, я отпер дверь в коридор, чтобы лучше слышать голоса и шаги.

Трясущимися руками я донёс пепельницу до туалета, высыпал её содержимое в корзину для мусора и вновь всполоснул её.

Я спустился в буфет – в подвал. Съел тарелку серого жареного гороха с салом, кружок яичницы, запил всё кефиром.

Вокруг меня были люди, весёлая болтовня, тревоги мои рассеялись, и я решил остаться в городке до вечера, изучить его, раз уже попал сюда.

С этой мыслью я пошёл на автовокзал.

Густой утренний туман холодил кости, асфальт был мокрый, но без луж. Стоял характерный для сырого города запах гари.

Я купил билет на последний рейс в Смилтене, вышел из автовокзала и вошёл в стеклянное строение рядом – в буфет.

Было восемь часов утра, и в буфете толпился народ, пил пиво «Сенчу», заедая горячей копчёной колбасой, жир которой, расплавленный в кипятке, тут же застывал, уменьшая съедобность колбасы.

Недавний завтрак не набил моего желудка, и я заказал пива с колбасой.

– Семдесмит пьектс, – сказала высокая накрашенная буфетчица, и я понёс две откупоренные бутылки и тарелку с дымящейся колбасой к мраморному столику в углу.

За столиком никого не было. Я выпил бутылку пива. Холодная дрожь заставила меня обернуться.

В другом углу по той же стене стоял высокий худой человек в дождевике.

Аккуратная чёрная причёска обрамляла его бледное, узкое, открытое мужественное лицо, немного обветренное.

Чёрные глаза из ослепительных белков сверлили моё лицо.

Кусок застывшей колбасы выпал из моей руки и покатился под столиками, по мокрому каменному полу.

Человек стоял за столиком и смотрел на меня. Перед ним не было пива и еды, он просто смотрел.

Я торопливо зашагал к выходу; поскользнулся на мокром полу, но удержался, схватившись За ручку двери, и она со скрипом захлопнулась.

Я с трудом открыл её, глотнул сырой туманный воздух и, задыхаясь, побежал по улице Гагарина, к гостинице.

Промчался по пустынной, голой площади с одиноким памятником посредине.

Запыхался и уже медленными шагами вошёл в гостиницу, прошёл мимо снующих длинноволосых высоких спортсменов и спортсменок в тренировочных костюмах, поднялся на второй этаж, открыл ключом дверь в номер.

В изнеможении опустился на стул, руки мои упали на холодное дерево стола.

Опять я почувствовал беспокойство – стало не по себе. Что-то было не так.

Я напряг сознание и понял, что в холодной комнате сиденье моё было тёплое, чем-то нагретое.

Дно пепельницы было покрыто слоем пепла, на котором валялся окурок – из сигареты было сделано лишь две-три затяжки.

Я схватил пепельницу и хотел унести её в туалет, но жуткий звук остановил меня посреди комнаты.

Это был животный вопль. В нём звучала первобытная безысходность, животное отчаяние, безнадёжность, ужас. Кричала женщина.

Пепельница выскользнула из моих рук и оглушительно, как канонада, загромыхала на паркете, рассыпав содержимое.

Я механически вышел из номера и вошёл в соседний, почему-то полагая, что крик оттуда.

На прислонённой к стене кровати молча, отвернувшись к стене, лежала в одежде девица с тёмно-каштановыми волосами. Она повернула ко мне лицо – я узнал её: она была вечером в очереди к администратору.

Я отвёл взгляд: не мог смотреть на её округлённые от ужаса глаза, беспомощно раскрытый рот, ярко-красный на белом, как бумага, лице.

Она проговорила – голос её был скрипучий, с сильным акцентом:

– Там, в шкафу – человек висит. И протянула тонкую руку.

Я шагнул в показанном ею направлении и резким рывком открыл дверцу шкафа.

Но шкаф был пуст. Зеркальная задняя стенка его отражала моё измученное тяжёлым сном лицо, с синими кругами вокруг глаз.

– Вот, – сказал я ласково, повернувшись к девице. – Там ничего нет.

Она прищурилась и сказала тихо:

– Он там висит.