Надежда Феникса

— Нам и не сообщали, но я, — последнее она произнесла с особой гордостью, — умею делать выводы. Когда вечером по замку все неожиданно забегали, а тебя не оказалось у себя, я поняла, что надо брать дело в свои руки и спустилась в крыло для слуг. Знаешь же, что если хочешь что–то выяснить, надо сразу идти в крыло для слуг?

Я приподняла брови.

— И они тебе все рассказали.

— Да нет. Я подслушала, — хмыкнула Люба. — Так бы и сидела в неведении до утра, от этого императора дождешься. Но бегали здесь все и правда знатно. Только искры летели. Мне кажется, он загрызть всех готов был. Ну или, в его случае, заклевать. Интересно, он превращается в птицу? У него есть клюв?

— Нет, — разочаровала сестру. — Но крылья есть. Когда он в полной силе и в боевой форме.

— У, — многозначительно ответила та. И мигом потеряла интерес к бесклювому Фениксу. — Так, ну а теперь рассказывай, что с тобой было?

Я прямо представила, как рассказываю в красках несовершеннолетней сестре о том, что со мной было, и…

— Если ты все подслушала, ты должна знать эту историю, — попыталась соскочить с темы. — Главное, что сейчас со мной все в порядке. А бабушка?! Бабушка знает?!

Еще сердечного приступа мне тут не хватало!

— Знает, — отмахнулась сестра. — Но она знает, что тебя нашли. И в целом, — она пристально оглядела сидящую на постели меня, — что ты в порядке. А я знаю только, что ты исчезла, и, как выяснилось позже, что этот твой император чуть дворец по камушку не разобрал. Вместе со всеми окружающими.

Еще бы! Алая сирин исчезла. А вместе с ней и надежда на силушку богатырскую, давно утраченную.

Вспомнив, как он вчера на меня смотрел, нахмурилась. Сначала весь из себя такой благородный «Не буду вас трогать», как будто ему правда до меня дело было, а потом «Ну ладно, уговорили».

— Ну? — прервала мой мыслепоток Люба. — Дождусь я рассказа или нет?

Не отстанет ведь!

— Меня похитили, — с неохотой призналась я.

— Похитили?! — ахнула сестра. — Кто?!

— Да так. Один Лавэй. Игр. То есть оборотень.

— Зачем?!

Положение спас постучавший, а затем вошедший лекарь–целитель, он же Дорран, похожий на буддистского монаха.

— Я должен вас осмотреть, ларэй, — произнес он. — И убедиться, что с вами все в порядке.

Конечно. Чтобы мы с императором смогли исполнить договорные обязательства, несмотря на форс–мажорные обстоятельства.

На самом деле я даже обрадовалась. В конце концов, завтра я уже буду дома, точнее, все мы, но главное — Вера будет с нами. И никаких больше игров, фениксов и драконов. С последними я пока только заочно по печати познакомилась, но что–то больше и не хочется.

— Да, разумеется, — я с явным облегчением пожала плечами и покосилась на Любу.

Сестра недовольно насупилась, но место на кровати освободила, а потом и мою комнату, напоследок зыркнув на меня в стиле: «Мол, все равно все расскажешь». Я едва успела перевести дух, когда Дорран шагнул ко мне:

— Могу ли я отговорить вас, ларэй, от того безумства, которое вы задумали сегодня ночью?

— Что? Вы о чем? — недоуменно переспросила я.

— О вашем ритуале с его императорским величеством. Вы недавно пережили большой стресс, применение драконьей печати и мгновенное исцеление. На вашем месте я бы дал вашему организму прийти в себя.

Э–э–э-э… Интересно, а его императорское величество в курсе, что его целитель–лекарь–врач–профессионал–с–высшим–магическим-образованием отговаривает меня от того, что вернет ему силу?

— Могу я поинтересоваться, с чего вдруг такая забота о моем здоровье?

— С того, что я поклялся никому не вредить и исцелять своими знаниями.

— У вас тут тоже есть местный Гиппократ?

— Кто?

Ладно, значит, нет. Плохо как–то у них с изучением обычаев, истории и миров, в которых живут алые сирин.

— В моем мире все врачи дают клятву Гиппократа: не навреди. Там на самом деле очень много всего, в этой клятве, — я как–то интересовалась для общего развития, и потому что одна из моих школьных подруг поступала в медицинский, — но суть такая.

Дорран улыбнулся.

— Мне казалось, это само собой разумеется. Принимая на себя ответственность целителя, ты обязуешься спасать жизни и не совершать никаких действий, способных навредить здоровью.

— Ну в общем да. Наверное. Но в моем мире все посложнее… с этим. — Я вспомнила, как с подруги в стоматологии попытались стрясти деньги, а когда не получилось, на следующий раз ей так полечили зуб, что потом пришлось в другой клинике восстанавливать. — Вернемся к нашим баранам. То есть к фениксам. Почему именно мне не стоит совершать ритуал сегодня?

Он едва коснулся моего лба, я бы даже сказала, остановил ладони в миллиметрах от кожи, но я снова почувствовала тепло, а еще, когда Дорран задвигал руками, это тепло перемешалось во мне, как ингридиенты в блендере, растеклось по каждой клеточке тела.

— Я уже сказал, почему. Как вы себя чувствуете? — закончив с осмотром, он немного отступил и посмотрел на меня.

— Нормально.

— Нормально? И у вас ничего не болит? — спросил укоризненно.

— Болит, — честно призналась я. — Но это нормально. Вы же сами сказали.

— Я сказал, что такое может быть, ларэй, — Дорран нахмурился. Если честно, всегда хотелось узнать, как выглядит хмурый тибетский монах, и вот теперь я получила небольшие представления об этом. — Но я не сказал, что такое нормально. Ваш организм пережил переход в другой мир, раскрытие силы, много чего еще…

— Драконью печать и прочее, да–да. Я помню.

Еще мой организм пережил Лавэя, а уже если он пережил Лавэя, то императора Феникса точно переживет. Насколько я поняла, этот женщин не насилует, а очень даже любит доставлять им удовольствие. Судя по тому, как на меня смотрели дворцовые дамы, а особенно одна, явно недовольная таким поворотом событий.

— Я приму ваш совет к сведению, — сдержанно отозвалась я.

Дорран вздохнул.

— Это значит — нет?

— Это значит — я подумаю, — я кивнула. — Время до вечера у меня есть.

Интересно, кстати, почему именно вечер и ночь. В голову приходило только то, что днем его императорское величество настолько занято, что ему не до ритуалов. Хотя, возможно, есть в этом что–то сакральное, пока что уму непонятное.

— Хорошо, — Дорран вздохнул. — Но хотя бы обещайте следовать моим предписаниям. До обеда побудьте в постели…

— Так уже обед.

После ночных побегушек я и правда проспала полдня, так что…

— … А после обеда — поспите. Обязательно съешьте все, что вам принесут, и выпейте вот это восстанавливающее зелье.

Дорран поставил на тяжелую резную тумбочку рядом с кроватью склянку. Заботливо подвинул ее подальше, к графину с водой и стакану, чтобы я не смахнула ее даже случайно.

— И, если вдруг почувствуете себя плохо, сразу зовите меня.

— Хорошо.

— Хорошо. Скорейшего восстановления вам, ларэй.

Он склонил голову, а после вышел. Оставив меня одну с мыслью, которая стала еще более упорной: сегодня мне надо провести этот ритуал. Магия, сила — все это хорошо, но я хочу как можно скорее вернуться к своей обычной жизни в своем обычном мире. И больше никаких Фениксов!

Глава 8. Все когда–то случается в первый раз

Легран Леах

Надежда застыла посреди его комнаты — невыносимо хрупкая и такая же невыносимо красивая. Он осознал это, когда увидел ее в легком кремовом платье, оттеняя которое, ее волосы полыхали как алое пламя. Или как кровь. До встречи с сирин представить все в теории было просто: ему нужно было вернуть свою силу, свою мощь, которой их род лишился по вине ее прародительницы, остальное не имело значения.

Даже когда она появилась, ничто не имело значения… пока он не коснулся ее однажды. Проклятая сила алых сирин, их природная притягательность, как будто мало было их сочного голоса, способного разрушать миры и уничтожать все одной фразой. Но даже это сейчас казалось далеким, пустым, неважным — когда он смотрел на нее.

Эта девушка была не похожа на тех, кого он встречал до сих пор, и за свою силу она не цеплялась. Если бы ему сказали, что алая сирин может добровольно отдать свой дар, он бы рассмеялся в ответ. Но эта алая сирин могла. Не просто могла, она не отказалась от их договоренности даже после случившегося с Лавэем. Хотя, кажется, все — начиная от Виоргана и заканчивая Дорраном, пытались его отговорить от этой затеи, отказываться от нее он не собирался.

Слишком опасно было привязываться к той, кто стояла перед ним. Чем это закончилось для его предка, известно всем. Чем закончится для него… для него все закончится здесь и сейчас. Этой ночью. Не будет никакой привязки, не будет больше никаких чувств. Слишком противоречивых, позволить себе испытывать которые он совершенно точно не мог. Достаточно уже и того, что вчера на допросе он чуть не сорвался. Воин, который провел шавок Лавэя в летнюю резиденцию, был мертв. Его помощники на этажах — тоже. Отравились. А сами шавки и Лавэй молчали, но ничего.

Они обязательно заговорят.

Особенно под истинной силой феникса.

Думать о них сейчас помогало. Отрезвляло немного, потому что когда взгляд скользил по светлой тонкой коже, по высоким тонким скулам, по чувственным губам, от плавной линии хрупких плеч к ключицам, к ложбинке между грудей, его начинало вести. Вести от близости этой женщины, от ее тонкого цветочно–ягодного аромата, которым, казалось, была пропитана она вся. Надежда пахла летом, раскаленным зноем, окутывающей несравнимым наслаждением солено–прохладной водой.

Сирин смотрела на него, и понять, что скрывается за этим взглядом, он не мог. На миг показалось, что в нем светится восхищение и искренний интерес, но только на миг. Он тут же осадил себя, напомнив, что она здесь исключительно из–за сестры, и ни по какой другой причине.

Она так манила и была настолько желанна, что именно сейчас он заставил себя сказать гораздо резче, чем на самом деле хотелось бы:

— Разденетесь сами, ларэй? Или вам помочь?

Надежда подняла на него взгляд:

— Справлюсь, — ответила дерзко и потянулась руками к шнуровке на платье. Едва коснувшись ее, замерла, выражение ее лица стало чуть ли не по–детски обиженным, когда она поняла, с чем ей предстоит справиться. А у него почему–то это вызвало улыбку. И глубокое, горячее, невыносимо–томительное предвкушение.

— Значит, помочь, — он сам услышал, как прозвучал его голос: насмешка утонула в глубине низких хриплых нот. Был бы драконом — зарычал бы. Но никаких драконов он к ней не подпустит!

Он к ней вообще никого не подпустит.

Очередная мысль обожгла, заставив резко развернуть сирин спиной к себе. Со щелчками крючков наряд, который наверняка очень долго собирался — он знал, что ко встрече с ним, к этой ночи Надежду начали готовить за четыре часа — сейчас поддавался с удивительной легкостью. Когда же он коснулся шелка ее кожи под шнуровкой, пальцы словно обожгло. Словно в самом деле до чистого пламени дотронулся.

И, что самое невероятное, она откликалась. Откликалась на каждое прикосновение всем телом, участившимся дыханием, дрожью… когда он потянул платье и корсет вниз, зацепив грубыми краями ее грудь.

— Мы так не договаривались, — сирин неожиданно развернулась в его руках, нарушив очарование момента.

Не просто нарушив, напомнив ему о том, кто они. Точнее, кто он, кто она, и зачем они оба здесь. Кто–то же должен был это сделать.

Усмирив плеснувшую в каждую клеточку тела яростью силу, наверняка отразившуюся в глазах, Феникс холодно произнес:

— Как пожелаете, ларэй. Кровать там.

Надежда шагнула к широкому ложу медленно, неуверенно. Осторожно. Он в же в два шага преодолел это расстояние, и, дождавшись, когда она сядет, опрокинул сирин на постель. Скользнув ладонями по ягодицам, стянул нижнюю юбку, избавляя ее от остатков одежды. После чего, глядя прямо в расширившиеся глаза, приказал:

— Раздень меня.

Надя

— Раздень меня, — это прозвучало как приказ.

Странно было сдавать назад, когда я голая, а он скользит по мне взглядом, но, учитывая, что у меня еще никого не было, я залипла. Глядя прямо ему в глаза, в которых искры то становились золотыми, то бликовали огнем, как в языках ночного костра.

Мне почему–то до одури захотелось, чтобы он смотрел на меня так, как я сейчас на него. И вовсе не потому, что я — всего лишь способ вернуть его силу. Прохлада, холодящая разогретую его близостью кожу, стелилась по ней невесомой лаской, а я потянулась к его жилету. Коснулась дрожащими пальцами пуговиц, и меня словно током ударило — а на самом деле ударило его сердцем в самые кончики пальцев.

Да что же это такое творится–то, а?

Разозлившись на себя, решительно расстегнула все пуговицы жилета, затем рубашку, стараясь не возвращаться к его взгляду. Не думать о том, что он гладит им меня по всем стратегически неприкрытым местам. Или стратегическим неприкрытым местам? Стоило об этом подумать, как я залилась краской, и еще сильнее залилась, когда пальцами случайно скользнула по кубикам пресса.

Твердым, как и… гхм, то, что находилось под прессом. То есть чуть ниже.

Ну вот, я теперь самая настоящая алая сирин. Вся красная. Не только волосы.

— Ты так соблазнительно краснеешь, Надежда, — произнес он настолько низко и хрипло, что я вздрогнула. Еще и это его «Надежда», а не привычно снисходительно–равнодушное «ларэй» подстегнуло воображение, нарисовав совершенно непристойную картину, в которой мы двоесплетаемся в объятиях, а он его повторяет. Снова и снова, на пике наслаждения.

Ну и фантазии у вас, Надежда Игоревна!

— Это закат, — не растерялась я. — И волосы. Цвет волос в солнечном свете отражается на коже.

Дабы не рассуждать дальше на тему моей красноты, я взялась за ремень его брюк, а Феникс неожиданно перехватил мои пальцы. Коснулся их губами, снова прошив током, кажется, все мое тело.

— Мы вроде собирались к делу переходить, — стараясь не растворяться в этих прикосновениях, прошептала я.

— Мы и переходим. Или ты куда–то спешишь?

Хочешь перейти на «ты» с его императорским величеством? Займитесь… в общем, скрепите свое деловое соглашение практикой. Он мне уже тыкает, и не заикается. А еще смотрит так, будто ему правда не все равно, и не нужна ему от меня только сила. Так может, стоит поддаться этой сладкой иллюзии? На одну ночь.

Почему бы и нет.

— Нет, — отозвалась в тон ему. — Нет. Никуда не спешу.