Надежда Феникса

Ой.

Его брат, получается, не должен был меня провожать? Или…

— С утра Виорган… ваш брат был так любезен, что проводил меня на завтрак к родным. Чтобы я не заблудилась, — поясняю, дабы избежать ненужных проблем (и не создавать их Виоргану). — Не знала, что это запрещено.

— Вам, — он делает акцент на этом слове, хотя его «вам» звучит как «явамщас», — не запрещено. Не все способны принять и выдержать первую силу алой сирин. Иногда она действует… необычно.

— Необычно? Это как?

— По–всякому, — уклончиво отвечает он.

Мастер Интриги он, а не Феникс. Но говорить на эту тему дальше, а тем более настаивать, уже не получится. Прямо перед нами распахивают двери, ведущие в просторный зал, и мы оказываемся на балконе. Внизу — отполированный до блеска паркет, или как он тут называется. Зал заполнен людьми, и первым делом я выхватываю взглядом Виоргана, стоящего рядом с целителем. Этого мужчину я тоже запомнила, остальные мне незнакомы.

Много разодетых вельмож, девушки и женщины в красивых платьях, и взгляды — все как один, вонзаются в меня иглами любопытства.

— Его императорское величество Легран Армарен Леах и ларэй Надежда Ягодкина! — торжественно–пафосно объявил церемонимейстер. Особенно пафосно прозвучала моя фамилия.

Будь мы в нашем мире, большую половину зала можно было бы выносить от смеховых колик, здесь же, напротив, повисла говорящая тишина. Особенно когда мы спускались по лестнице, все больше и больше приближаясь к склонившейся в поклонах и реверансах толпе.

Я всей кожей ощутила острую нехватку кондиционера. Из распахнутых настежь высоких окон, приносящих шум моря, конечно, долетал ветерок, но он был не в состоянии облегчить мою участь. Поиграть легкими, стянутыми подхватами занавесями, пошуршать ламбрекенами — пожалуйста. Но не окатить достойной прохладой меня, которую сейчас обжигало не только присутствием Феникса, но и жаром всеобщего внимания.

«Притащил нам император непонятную зверушку заморскую», — читаю в глазах.

Смотрят по–разному. Кто–то — с изумлением, кто–то с восхищением, кто–то с надеждой. Недоверчиво и подозрительно, с завистью и даже с… ненавистью?! Этим чувством меня обжигает, когда я прохожу мимо присевшей в реверансе рыжеволосой девушки в первом ряду.

К моей величайшей радости, мы быстро проследовали к П-образному столу, к двум высоченным креслам, на возвышающихся над спинками металлических обрамлениях которых красовались раскинувшие крылья птицы. Феникс усадил меня, после опустился сам, и только следом за нами зашуршала бархатная обивка стульев, платья, камзолы и брюки.

Я оказалась слева от Феникса, справа от него сел Виорган, целителю досталось место рядом со мной. Дождавшись, пока остальные рассядутся, Легран произнес:

— Добро пожаловать на прием в честь нашей особой гостьи. Алой сирин.

Алой сирин были рады не все. Это я поняла по взглядам придворных дам, разодетых так, что глаза резало. Особенно не рада была рыжеволосая девушка, оказавшаяся по диагонали от нас. В ладоши она хлопала с таким видом, будто представляла меня между ними, точнее, не меня, а мою голову в формате перезрелого арбуза. Я с детства очень остро чувствовала эмоции окружающих, так вот ее дотянулись до меня даже оттуда.

Многие были рады вполне искренне и хлопали от души, но в целом все равно в рядах собравшихся отужинать в мою честь царила настороженность. До тех пор, пока Легран не произнес:

— Все вы знаете, что возвращение алой сирин и истинной силы фениксов значит для нас и для Империи в целом. Мы ждали этого долгие годы, и долгие годы наша надежда была всего лишь надеждой.

«Теперь наша надежда стала Надеждой», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

— Скоро мы не только обретем утраченное, но станем гораздо сильнее, потому что ларэй согласилась отдать нам пламя алой сирин добровольно.

У меня всего два замечания: «мы» — это он сейчас о себе, императоре великом и бесподобном, или обо всех них? И второе: согласилась я не по доброте душевной, а потому что мне Вера важнее. Правда, после замечания Леграна общее настроение в зале изменилось — на меня посмотрели уже гораздо более уважительно и тепло. Даже несколько девушек из лагеря рыжей заулыбались, хотя она по–прежнему сидела с таким видом, будто ее сколиоз замучил.

Хотя может, ее замучил корсет, что тоже возможно. Или туфли. Если у нее такие туфли, как мне принесли, я ее понимаю.

— Поэтому я предлагаю вам в полной мере насладиться этим вечером и обществом прекрасной ларэй, поскольку уже завтра она нас покинет. К сожалению, у нее есть дела в своем мире, которые она не готова откладывать.

Последние его слова поддержали бурными овациями, а я подумала, что это невежливо. Вот так вот, значит, да — сегодня ночью все и случится, а потом «не смею задерживать нашу прекрасную гостью». Эх, мужчины. Во всех вы мирах одинаковы. И даже не скажешь здесь: «Ему нужен от меня только секс!» — потому что не нужен. В смысле, не только секс. Или только не секс?

Подавив зарождавшуюся внутри непонятную досаду (сама же хотела как можно быстрее отсюда слинять, Надя!), я опустила глаза на приборы и поняла, что ровным счетом ничего не понимаю. Здесь не было вилок и ложек, а были какие–то вилко–ложки: несколько зубцов были спаяны в один, а между ними были расстояния, как в нормальных вилках. Видимо, чтобы соус стекал на платье. То есть на тарелку, конечно же. Были еще маленькие приборы, зубцы которых и зубцами–то не были, потому что закручивались в тугие пружинки, как волосы на бигуди.

Понимая, что с местным этикетом самостоятельно мне разобраться не грозит, я перевела взгляд на Феникса.

— Все расположено в порядке подачи блюд, — успокоил он меня.

— Но раньше мне приносили совсем другие приборы!

— Разумеется. Приборы из вашего мира. В нашем не принято разделять уже приготовленную еду, это считается дурным тоном.

Я поморгала, но решила не связываться. Не принято и не принято. На самом деле с этикетом оказалось совладать просто, гораздо сложнее — с приборами, поэтому я осталась полуголодной. Может, и к счастью, потому что с каждой минутой, приближавшей меня к предстоящей ночи, мне становилось все больше не до еды, и все больше тошнило.

Хорошо хоть еще разговаривать особо ни с кем не пришлось: Феникс был увлечен своим величием, сидевший с другой стороны от меня мужчина — ужином. Разве что я изредка ловила на себе взгляды Виоргана, но перегнуться через его брата и беседовать о том, как прошел день, не представлялось возможным.

Поэтому я искренне порадовалась, когда не полезший в меня десерт, напоминающий недозастывшую панакоту, унесли слуги. И тут же раздался голос Феникса:

— Прошу вас, продолжайте праздник, после того как мы с ларэй удалимся.

Рано радовалась, Надя.

В голове едва успела мелькнуть мысль: «Что, уже?», — а Легран тем временем поднялся, предложил мне руку. Мне не оставалось ничего другого, как последовать его примеру в то время, как слуги отодвинули для меня стул. Я успела перехватить какой–то потемневший, горький взгляд Виоргана, как меня вынесло из–за стола мощью императорской власти и движения вперед.

При всем при том, что я не хотела сюда идти, сейчас буквально хотелось тормозить пятками. В кроссовках это было даже теоретически возможно, но… тормозить уже поздно. Бежать тоже. Да и незачем.

Вера, моя Вера, скоро придет в себя.

И все будет хорошо.

На выходе из зала нас дожидался секретарь и двое слуг:

— Вас проводят в мои покои, — сообщил Легран как само собой разумеющееся. После чего развернулся и ушел в другую сторону.

Обижаться на императоров — себе дороже, поэтому я пошла в указанном направлении, то есть между почтительно склонившимися слугами. Мы едва повернули, когда один из сопровождающих меня мужчин дернулся и упал. Второй успел завопить, а на меня метнулась огромная тень. Прямо в грудь, выбивая воздух, ударила мощная звериная туша, меня опрокинуло на пол и протащило по коридору до ближайшей стены, где я поздоровалась с ней макушкой.

Проваливаясь в беспамятство, я ни о чем не успела подумать.

Кроме как о том, что швырять Надю в этом мире уже становится традицией.

[1] Так называлось средневековое пыточное приспособление для ног.

Глава 6. Красная Шапочка, или Ягодное западло

В себя я пришла от стрекотания кузнечиков и щекотания лица. Травинки поглаживали мне щеку, но одна, явно выбиваясь из общей массы, кололась. Видимо, для разнообразия. От земли было слегка прохладно, а в стрекотание вливался треск пламени где–то поблизости и голоса.

— Ты уверен, что сирин не очнется до прихода Лавэя?

— Уверен. Я хорошо ее приложил. К тому же, у нее связаны руки и кляп во рту. Ничего она нам не сделает, она в этом мире несколько дней и вряд ли способна совладать со своей силой.

Кляп был, это правда. К счастью, не какая–то вонючая тряпка, а что–то вроде упаковочной бумаги, основательно смятой и заполнявшей мой рот целиком. Насчет силы говорившие тоже были абсолютно правы, вот только это не помешало моему сердцу пуститься в галоп, как подстегнутая неумелым жокеем лошадь. От того, чтобы начать дергаться в путах, меня остановила только одна мысль: «Начну — и все, мне конец». Вряд ли эти дружелюбные существа, которые мило беседовали у костра, будут вести со мной долгие разговоры о сущем.

Поэтому я предпочла глубоко дышать, стараясь унять панику, и слушать разговоры дальше.

— Он когда обещал прийти?

— Да скоро же. Ты чего нервный такой? Феникс первым делом заявится в замок, Лавэй должен быть там.

Раздался тяжелый вздох, как будто говорящий не сидел у костра, а камни ворочал. Я помнила, что основное оружие сирин — голос, но для того, чтобы им воспользоваться, сначала мне нужно было развязать руки. Потом — полоску ткани, входящую в мой рот так плотно, что нижняя челюсть ощущалась отдельно от меня.

Что–то мне подсказывало: начну шевелиться, ерзать — и даже малейший шанс на побег и возможность избежать знакомство с Лавэем (не надо мне таких знакомых!) будет потерян. А сбежать мне надо. Ой как надо! Особенно после того, что я услышала дальше:

— Он возьмет ее прямо здесь?

— Ну да. А что с ней еще делать? Ее силу надо впитать, пока до нее не дорвались Феникс или Рен’А’Хар.

В этот момент у меня опять сдали нервы, и я широко распахнула глаза. К счастью, никто этого не заметил — я лежала спиной к говорившим, лицом в кусты. В смысле, впереди меня сейчас маячили кусты, в которые я бы с радостью улепетнула. Вдаль расстилался лес, потемневшая в ночи листва и запутавшееся в высоченных деревьях звездное небо, островки которого проглядывались тут и там — я увидела его, когда скосила глаза наверх.

Сердце продолжало громыхать, как набат — впору уговаривать его быть потише, и в этот момент меня озарило: я же лежу на земле! А сирин черпают свою силу именно от земли. Не знаю, кем являлись мои похитители, но они либо прогуливали уроки по алому сиринству, либо настолько не верили в способности девушек из других миров.

И именно это сейчас сыграет мне на руку.

Я попыталась расслабиться настолько, насколько смогла: чувствуя землю под собой настолько, насколько это возможно. Не знаю, как у них тут происходит подзарядка магией, но будем считать (верить, надеяться), что индукционно. Прохлада сменилась теплом, трава неожиданно перестала казаться колючей и щекотной. Сосредоточившись на близости к земле, и я впрямь ощутила, как внутри снова раскрывается то самое солнце. Солнце, на которое очень странно отреагировал Виорган… да и Легран не лучше, хоть и по–другому.

Это окончательно придало мне сил. Воодушевившись, я резко опрокинулась на спину и задергалась так сильно, как могла: мне в голову пришла замечательная идея. Не знаю, правда, какова была степень ее замечательности, но другой у меня не было, по крайней мере, в сложившихся обстоятельствах.

Мои похитители, в два счета оказавшись на ногах, увидели бьющуюся в конвульсиях девушку, а я — две небритые хищные морды.

— Она притворяется! — взвыл один.

— А если правда подавилась?

Я, кстати, правда почти подавилась, когда опрокинулась на спину, и даже искренне поверила в то, что начала задыхаться. Возможно, это тоже сыграло мне на руку, плеснув в меня новой порцией паники, а в моих похитителей — достоверностью происходящего.

Один из них едва успел рвануть с меня кляп, как я плюнула бумажкой во второго и, вложив все, что во мне имелось, в мой голос, приказала:

— Назад!

К моему счастью, это сработало. Мужчины слаженно отступили, как по команде, а я, путаясь в юбке, поднялась. Кто вообще придумал такие платья?! Неудобно же! Хорошо хоть кроссовки надела.

Все эти мысли в одно мгновение промелькнули у меня в голове, а я уже выдала следующий приказ:

— Садитесь к костру и дожидайтесь своего Лавэя. — Чтоб он вам полный лавэй сделал, когда придет! — Скажете ему, что меня забрал Феникс.

Я старалась, чтобы голос не дрожал, и у меня получилось! Двое покорно развернулись, потопали туда, где только что сидели, обсуждая свои темные–темные планы и темные–темные намерения, и откуда тянуло шашлыком. У них там правда что–то готовилось и грозило вот–вот подгореть, но я не стала выяснять, насколько плотно они уселись и взялись за ужин.

Посреди ночи маяк костра в лесу казался просто ослепляюще ярким, и я облегченно нырнула в ночную тьму. Ну как облегченно — по сравнению с тем, что только что было, конечно, потому что поводов радоваться пока не было. Да, бабушка нас часто возила в лес, и я могла неплохо ориентироваться… в своем мире! Здесь же мало того, что все созвездия незнакомые, так еще и природа. Откуда я знаю, какие кустарники здесь ядовитые? И куда вообще ведет эта тропинка?

Глубоко вздохнув, я задрала голову. Костер уже не проглядывался, и я позволила себе остановиться и выдохнуть, хорошо так. Заодно и посмотреть, с чем мы имеем дело. Луна — ладненько, хорошо, одна штука. Звезды — целая россыпь бриллиантовой крошки по ночному небу. Еще бы понять, что из них что… хотя одна феникс разница. Надо выходить к воде и идти по течению. И будет очень здорово, если я эту самую воду найду в ближайшее время! Пока меня не нашел какой–нибудь местный зверь, на этот раз не двуногий.

Какие здесь вообще звери водятся?

На этой мысли меня основательно пробрал мороз, и я шустро припустила сквозь кустики и между деревьев — там, где можно было пройти, не оставив половину себя на колючих ветках. Шустро в моем случае тоже было относительно, потому что в темноте в лесу можно и провалиться, и свалиться, и сломать себе что–нибудь, а это в мои планы не входило.

В мои планы входило вернуться живой и здоровой к Любе, бабушке и Вере, и высказать его императорскому величеству Фениксу все, что я думаю про их хваленую императорскую безопасность! Если у них медицина такая же, то сделка отменяется!

Увы, но удача, показав мне всю силу голоса алой сирин, вильнула хвостом и ушла, потому что шума бегущей воды я не слышала. Несмотря на то, что ночью в лесу все слышно еще лучше, чем днем — и это говорило о том, что я далеко от реки. Да что там от реки, хоть от какого–то мало–мальски приемлемого родника. Кроме собственного дыхания и биения сердца я улавливала лишь стрекот местных кузнечиков, игру ветра в листве и оглушающую тишину, когда все это на мгновение замолкало. Кажется, мое дыхание и сердце в такие моменты замолкали вместе с природой, и я превращалась в статую.

Куда же идти?

Стрекот прервался в очередной раз, и откуда–то сбоку раздался хруст. Очень быстро решивший мою дилемму. Для начала я просто замерла, а потом бросилась наугад, через чащу, как можно дальше от этого хруста. Бежала я примерно как первая жертва в фильме ужасов — беспорядочно, хаотично и, подозреваю, что с вытаращенными глазами, но очень быстро. О корягу не запнулась — и то ладно, получила веткой по лицу, запуталась в каком–то местном крыжовнике, дернулась.

Остановилась.

Хруста больше не было слышно, здесь даже стрекота почему–то не было, и шума листвы. Видимо, деревья были пониже, и их укрывали от ветерка более высокие, плотно стоящие собратья. Чаща и правда сгущалась, и я мысленно «похвалила» себя за вспышку паники. Впрочем, вспышка паники должна была произойти рано или поздно. Надо же было так… влипнуть!

Вот зачем я вообще побежала? Может быть, там был маленький зайчик! Или зайчиха с зайчатами…

А вот дыхание на моей щеке откуда?

Ладонь запечатала мне рот раньше, чем я успела его открыть. Меня с силой вдавили в мужскую грудь, а хриплый, будто простуженный, низкий голос рокотом отозвался во мне:

— Набегалась, сирин?

Я тяпнула его за ладонь изо всех сил, ответом мне были ругательства, но руку он не разжал, напротив. А еще вторую вдавил прямо мне в грудь, и под платьем словно огонь вспыхнул, стало нестерпимо жечь.

— Драконья печать! Когда сойдет, сможешь говорить снова, — донеслось сзади, а потом меня отпустили.

Я развернулась вихрем, наткнулась взглядом на мужчину — высоченного, широкого в плечах, с густой бородой. Густые брови нависали над глубоко посаженными темно–карими глазами, нос с горбинкой и волевой подбородок, и в довершение всего хищный прищур, который впивался в меня. Одет мужчина был как какая–то местная знать: дорогой камзол, рубашка, широкий кожаный пояс с тяжелой пряжкой, брюки и начищенные до блеска сапоги. А вел себя, как… как гопник из района, в который никому лучше не соваться после того, как стемнеет.

Я открыла было рот, чтобы сказать ему, куда он может идти, но не смогла произнести ни звука. Что… что за?!

— Я же сказал, что говорить ты не сможешь, — ухмыльнулся он.

Каламбурщик хренов!

— Или маленькую алую сирин не посвятили в тонкости местной магии? Драконья печать способна любого лишить магии на какое–то время. Даже такую, как ты.

Нет, об этом мне не сказали! Мне вообще много о чем не сказали. В частности, о том, что в этом мире за мной будут охотиться все кому не лень, и похищать направо и налево!

— Поэтому тебе остается только смириться. А сейчас раздевайся.

Чего?! А дубиной по голове?!

Не знаю насчет дубины, но палка, а точнее, отвалившаяся массивная ветка, которую я подхватила, по ощущениям весила столько же, сколько Люба, когда я в пять лет попыталась ее поднять.

Гопник в красивом прикиде усмехнулся еще более хищно.

— Да неужели? И что ты собираешься с этим делать, сирин?

Вмазать тебе хорошенько! Еще бы получилось замахнуться…