Todo negro

Тони нашёл меня взглядом, примерился, размахнулся. Мяч взмыл в воздух, на миг для меня потерявшись из-за яркого света. Вращаясь вокруг оси, слегка болтаясь, снаряд стремительно летел именно в ту точку, куда мне велели бежать. Корнербек «Нечестивцев» шёл на перехват, но не успевал.

Больше всего я в тот момент боялся не поймать мяч. Это не так просто, как кажется — на большой скорости-то, и не будучи ресивером. Однако страх оказался напрасным. Мяч сам пришёл в руки, ловко нырнул ко мне в объятия, словно возбудившаяся девушка. Это разом половина дистанции до конечной зоны, но я понимал — Барон Самди, Мама Бриджит, «Лепреконы» и их фанаты ждут не просто приёма.

Нужно бежать.

Надёжно зафиксировав мяч, я посмотрел вперёд. Дистанция — как раз на один хороший рывок, и силы совершить его имелись. Я прибавил скорости, глубоко втыкая шиповку бутс в газон. Справа — край поля, оттуда уже никакой угрозы, однако слева наперерез мчался сэйфти «Нечестивцев».

То была самая поганая тварь из всей команды аркхэмской частной школы Пикман — разве только после их кальмара-квотербека. Выше пояса — ещё более-менее человек, однако защитник обладал неестественно широко расставленными ногами, раза в два длиннее моих. Мясистые ляжки переходили в нормальные колени, но ниже ноги сгибались ещё раз — в обратную сторону.

Что-то вроде лягушки, если бы её рисовал конченый псих или наркоман. Сэйфти передвигался прыжками, складывая свои ненормальные ноги так, что почти касался задницей травы — и затем резко разгибая.

Мне всё-таки хватило скорости, чтобы разминуться с чудищем, но теперь оно практически висело на плечах, продолжая преследование. Я выжимал последние силы, гадая — успею ли преодолеть последние ярды до линии, или меня расплющат с наскока раньше.

Глаза на небе раскрылись широко, округлились.

Совсем близко, но и защитнику до моей спины явно оставался один прыжок. Скорее всего, он уже оторвался от земли, но этого я не мог видеть — смотрел только на цель. Плевать. Даже если эта тварь меня убьёт, я сдохну в зачётке с мячом в руках.

Десять ярдов. Пять. Наверняка трибуны истошно выли, да и все футболисты тоже — но я ничего не слышал, помимо пульса в висках. И удара совсем не почувствовал: просто понял, что падаю и не успеваю сгруппироваться.

Без разницы. Я посмотрел направо: увидел оранжевый столбик, обозначающий край конечной зоны. Изо всех сил прижал мяч к груди. Через долю секунды я снёс столбик плечом и наконец-то упал. Уродливый защитник, висевший на моей спине, приземлился сверху.

Свет погас. Ещё на миг удалось прийти в себя и понять — это тачдаун, вне всяких сомнений. Счёт равный.

Не могу вспомнить, что было сразу после: следующий сохранённый памятью кадр оператор в моей голове снимал уже из-за поля. Я следил за ударом кикера — мяч летел довольно коряво, сильно кренился вправо.

Сильно, но всё-таки не настолько, чтобы пролететь мимо ворот.

Быть кикером, конечно, полный отстой. Кикер — почти что не настоящий футболист. Никому он не интересен. Однако эти парни частенько приносят победу: извечная несправедливость футбола. Так и вышло в нашем последнем школьном матче — победа с отрывом в одно очко, которое принёс не Рики, не Линк, не Адамс и даже не я.

Но какая разница, кто именно?

***

Ваш рассказчик мало что соображал и ещё не знал о треснувших рёбрах: только-только снова болеть начали. Умом понимал, что раз победа — надо её праздновать, и «Лепреконы» наверняка вовсю занимаются этим в раздевалке, во главе с Адамсом. А что с мистером Ли? Да пёс с ним… Я так и не добрался до раздевалки: чернокожий со странными зубами поволок меня в сторону.

— Барон и мистер Говард хотят поговорить с тобой.

Негр притащил меня в подтрибунную комнату, показавшуюся незнакомой — хотя школьный стадион был знаком лучше нашего с матерью убогого домишки.

За дверью я сразу оказался в объятиях Мамы Бриджит: она прижала меня к груди, лицом в лого нашей школы на футболке. В иных обстоятельствах можно было с ума сойти от такого, но и теперь вышло приятно. На зелёной ткани, обтягивающей потрясающие формы ирландки, остались тёмные следы пота с моего лица.

Линк не находил себе места, прямо-таки скакал по комнате. Рики сидел в углу, морщась от боли, вытянув травмированную ногу. Он весь побледнел: только нос почему-то был красным, как перец чили.

— Прекрасный тачдаун, мой русский друг!

— Да, на меня игра мистера Романова тоже произвела впечатление, особенно в концовке. Это важная черта спортсменов высокого класса — выкладываться в дебютах и концовках. Позвольте представиться: мистер Говард.

Скаут, подобно Барону, был высоким и худым. Он обладал сильно вытянутым лицом, с тонкими губами и несуразно огромным подбородком. Гладко брился, носил строгую причёску и не менее строгий костюм.

Барон как раз отрезал кончик сигары и запалил её, начав раскуривать.

— Мистер Говард проявил большой интерес к вам троим, парни. В этом вопросе мы с ним, можно сказать, вступаем в определённый конфликт. Я, знаете ли…

Бриджит усадила меня на лавку, не выпуская из объятий. Рики и в нынешнем состоянии по этому поводу умудрился немного обидеться — ничего не сказал, однако зыркнул весьма выразительно. Линку же было пофиг на всё: видать, перед ним забрезжила перспектива избежать поступления в общественный колледж.

— Так вот, я… — продолжил Барон. — …сам заинтересован в развитии студенческого футбола. Уже возникли кое-какие идеи на этот счёт, а учитывая, что я кое-чем обязан «Лепреконам» и моя жена… хм… очень уж полюбила некоторых из них… Смею посоветовать вам хоть и рассмотреть предложение мистера Говарда, но не торопиться с решением.

Я и предложения-то ещё не слышал, какие там решения? Кроме того, лёжа щекой на груди Мамы Бриджит, всерьёз о чём-то думать было затруднительно.

— Особенно это касается тебя, Линкольн. Мне хорошо известно — в заведении, которое представляет мистер Говард, не очень-то жалуют чёрных. И он сам известен определёнными взглядами.

— Полноте, Барон! Я не думаю, что нам с вами стоит развивать эту тему, особенно в данных обстоятельствах.

— Я просто хочу сказать, мистер Говард…

Барон подступил к скауту вплотную. Смерил его очень тяжёлым и недобрым взглядом, но надо сказать — Говард от этого совершенно не смутился, сохранив каменное лицо.

— Я хочу сказать: вы личность серьёзная. Вам ведомы вещи, от которых даже я предпочитаю держаться подальше. Да, вы многое знаете, но… — Барон невежливо выпустил облако дыма прямо в лицо Говарду. — …но вы никогда не знали саму Смерть так близко.

— Что сказать? Рад столь близко с нею познакомиться. Повторюсь, Барон: не хочу обострять что-либо. Я здесь в гостях, ведь Луизиана — ваша вотчина, вне всяких сомнений. Если когда-нибудь посетите Новую Англию, я рассчитываю на…

— Новую Англию? Шутить изволите. Никогда!

— Как вам будет угодно. В любом случае, озвученные мною предложения для мистера Флэтчера и мистера Мартинеса сохраняют актуальность. Вынужден признать… что касается наших порядков… да, в этих словах есть доля справедливого. Быть может, цветные игроки и правда вашим планам на футбол отвечают больше, хотя это весьма спорно. Но…

Мистер Говард посмотрел мне в глаза, и я ощутил то же самое, что от взгляда Барона Самди. То же, но как-то… по-другому.

— …но вы, мистер Романов, сражались на поле не за футбольную карьеру. Я это знаю. Вы тянетесь к знаниям. Вы одержимы этой жаждой, столь хорошо понятной мне и почитаемой наивысшей ценностью среди тех, о ком вы пока не имеете никакого понятия, однако о ком мне, напротив, известно многое. Поэтому…

Он достал из-под полы пиджака желтоватый конверт, запечатанный сургучом.

— …поэтому я советую вам очень вдумчиво рассмотреть предложение о спортивной стипендии в Мискатоникском университете. Не торопитесь с решением. Примите его мудро.

Тогда я ещё понятия не имел о Мискатоникском университете и тех знаниях, которые он хранит, предлагая доступ ко всем тайнам мироздания лишь немногим.

Здесь хочется вернуться к сказанному в начале моего повествования. Если бы я не поднялся на второй этаж El Baron вместе с Мамой Бриджит, если бы чем-то не заслужил благосклонность Барона, если бы не бился против «Нечестивцев» столь отчаянно, если бы не принял тот конверт из рук мистера Говарда…

…моя жизнь, конечно, сложилась бы совсем по-другому.

Но она сложилась именно так, как сложилась, однако это уже совсем другая история. В тот вечер мы с друзьями ещё не приняли никаких решений.

Пока мы просто отвезли Рики в больницу, напевая песню про ирландских мальчиков в зелёном, которая так нравилась Маме Бриджит.

Линк ушёл к остальным — праздновать победу в El Baron, а меня ноги сами понесли по узким улочкам Французского квартала. Перебинтованная грудь почти не болела. Я слушал музыку из каждой двери и каждого окна, смотрел в небо, где больше не было никаких глаз, и можно сказать — был счастлив.

А ещё тем вечером я целовался с Эмбер — и её язык, усеянный осьминожьими присосками, оказался у меня во рту. Но это тоже другая история.

Я знаю, что вы сделали в 90-е

Говорят, первые сорок лет детства — самые трудные в жизни мальчика. Теперь-то я в полной мере понимал, насколько мы с Фимой и Володей остались детьми. Даром что все уже на пятом десятке.

Не детьми даже: мальчишками. Нет! Сопляками. Вот это самое подходящее слово. Что тогда были золотой молодёжью в худшем смысле — мажорами, обязанными всем своим мрачным отцам, авторитетным бизнесменам эпохи приватизации… что теперь остались. Хотя жив из наших отцов только батя Фимы — живёт за границей под чужим именем. В силу веских причин.

Мы, три великовозрастных остолопа, сидели на модно отделанной кухне. Бутылка 18-летнего «Макаллана» стремительно пустела, а легче и спокойнее не становилось. Всё из-за фотографии, лежащей в центре стола.

На снимке, почему-то полароидном (этими штуками ещё кто-то пользуется?), был запечатлён Петя. Четвёртый из нашей старой дурной компании. Выглядел он неважно — как и полагается человеку, привязанному к стулу в каком-то гараже или, может быть, подвале.

Мы сами смотрелись хреново, и не только из-за волнений о судьбе друга. Не возьмусь судить за остальных (хотя полагаю, они бы согласились), но меня больше беспокоили слова, написанные внизу карточки уверенным, твёрдым почерком.

Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ В 90-Е

Володька освежил стаканы, Фима опять схватился за голову.

— Всё, мы в жопе… нам край…

Слова «жопа» и «край» я за последний час услышал уже раз по сто.

— Не край, не ссы. Срок давности давно вышел. — заявил Володя.

— Срок давности? Срок давности?! Ты что, Петьку в кабинете следака видишь???

Справедливо. Кто бы ни узнал наш старый грязный секретик — он не горел желанием дать делу законный ход. Непроцессуальные методы нашему загадочному недоброжелателю были ближе.

Кстати, я и не был уверен, что срок давности вышел. Сколько он там?.. Да и это ведь ещё смотря как события представить. Можно несчастным случаем, что в общем-то почти правда. А можно хоть это… как оно там… группой лиц. Даже по предварительному сговору.

— Свалим из города. — предложил Володя. — Заляжем на дно, там разберёмся…

— А Петька? Он пока в подвале торчать будет?

— Я уехать не могу! — запричитал Фима. — У меня процессы на контроле. Госзакупка идёт, там такие люди вовлечены… такие бабки! Подвести всех… я не могу. Нельзя.

— О! Вот безопасников твоих и подключим.

— Ага, подключим мы фимину СБ, как же! Безопасники-то его за жопу и возьмут. Срок давности или нет, а карьера с такими фактами биографии гикнется. И нам с тобой достанется: эсбэшники же сплошь бывшие менты или «фэйсы». Все на контакте, все повязаны. В «Макдональдс» оба работать пойдём...

Фима активно закивал. Этот нюанс он понимал прекрасно.

Зная Фиму, я не особо ожидал, что именно он найдёт выход из ситуации. Однако самое слабое звено преподнесло сюрприз.

— Папиному человеку позвоню… оставили мне контакт в своё время. На всякий случай.

— Что за человек?

— Не знаю. Говорят, он из Кемерова. Решает проблемы.

— Надёжный?

— Папин же, говорю!

Значит — надёжный как швейцарские часы, и это не шутливая отсылочка. Раз уж фимин батька до сих пор жив и на свободе, то людям такого персонажа можно доверять. Мы выпили ещё по пятьдесят и велели Фиме звонить.

Предчувствия у меня сложились, конечно, паршивые. Ситуация до боли напоминала знаменитый американский слэшер — он как раз в конце девяностых вышел. И хоть девяностые, понятно, были далеко не прошлым летом… но нам от того не легче.

***

Человек из Кемерова выглядел неприятно. Чем-то напоминал рыбу: никакой мимики, блеклые глаза, плотно сомкнутый тонкий рот. Он тщательно брил лицо и голову, даже бровей почти не было. Да ещё здоровенный — и меня-то на голову выше, не говоря о Фиме с Володей.

— Вас как зовут?

— Неважно.

— Ну, надо же как-то обращаться…

— Хорошо: зови Крестовоздвиженским.

— Очень смешно… — буркнул я, хоть дерзить такому человеку совсем не хотелось.

Особенно в нашем положении.

— Не нравится? Тогда зови как хочешь. К делу, время идёт. Рассказывайте.

— Ну так мы уже обрисовали в общих чертах… вот, фото…

— Не о том. Здесь как раз всё понятно. Вернее, пока ничего не понятно, но я разберусь. Работа такая. Рассказывайте, что в девяностые было. С самого начала. Подробно.

Не хотелось об этом рассказывать, однако деваться некуда. И уж лучше человеку, решающему вопросы, чем ментам. Фима в нарраторы не рвался, Володя тоже предпочитал глушить вискарь. Так что за чистосердечное признание взялся я.

— Ну, в девяносто седьмом дело было. Ехали вчетвером с базы отдыха в области. Ночью. Бухие, конечно. Сбили бабу на дороге. Нам проблемы были не нужны: на отца как раз дело завели, у Фимы с Володей тоже не слава Богу… ну, в общем… одним словом…

— Не мямли.

— А… ладно. Короче, решили её закопать просто. Ну… и закопали, у дороги. Вот.

Человек из Кемерова смерил меня очень тяжёлым, пронзительным взглядом. Этот мужик видел всех насквозь, сомнений ноль.

— Ещё подробности.

— Да нечего ска…

— Говори.

Я тяжело вздохнул. От этого Крестовоздвиженского хрен чего скроешь.

— Баба беременная была.