Пиратские утопии. Мавританские корсары и европейцы-ренегаты

Между тем беспомощный сэр Финин всё глубже увязал в долгах. На сцене появился кредитор.

Сэр Уолтер Коппингер, баронет, был магистратом[24] города Корк, его алчность весьма напоминала разбойничьи ухватки его предков-викингов. Точно так же, как Ричард Бойл или Томас Крук, он ясно сознавал, что западная часть графства Корк была недостаточно населена и созрела для развития. Однако он был непреклонным католиком и отнюдь не любителем новоприбывших англичан-протестантов, начавших заселять эту землю. У него не было ни малейшего желания размещать англичан в Западном Корке. Его интерес состоял в выстраивании своего собственного поместья в этой округе. Его изначальные приобретения доставались ему в основном от старых ирландских собственников; иногда их имущественные права были спорными, и тогда сэр Уолтер погружался в тяжбы с другими владельцами. В этих случаях его поведение могло быть грубым. Лондонская Ост-Индская компания в 1612 году приобрела леса в верховьях приливного устья реки Бандон. Там они принялись строить корабли. Сэр Уолтер предпочёл считать, что эта земля принадлежит ему. Он не мог спокойно взирать на то, как англичане вырубают его деревья, поэтому собрал вооружённых людей, чтобы на них напасть. Эти наёмные здоровяки запугали рабочих на судоверфи и разрушили дамбы, возведённые для функционирования молотковых мельниц. Спор о лесах Дун Даниел затих, однако сэр Уолтер вскоре снова оказался на страницах хроник. Теперь он предпринял попытку заполучить Болтимор. И это притязание было не пустяшным.

В 1573 году Финин О’Дрисколл наряду с другими племенными вождями Манстера отдал свои земли английской короне. Этот процесс был частью сложной реформы землевладения, конечным результатом которой стало то, что сэр Финин теперь владел своими землями лично, а не как раньше, всего лишь на правах избираемого вождя клана. Финин, когда пошёл на этот шаг, был ещё молод, и многие годы эта перемена не приносила практических результатов, и жизнь его в Западном Корке продолжала идти как обычно. В 1583 году он посетил Лондон и был возведён в рыцарское достоинство. Теперь жизненные стандарты сэра Финина О’Дрисколла вполне могли потребовать больших расходов. В 1602 году его престижу был нанесён серьёзный удар, когда его обязали передать три своих замка англичанам, но его исковое заявление всё ещё вращалось в Западном Корке, и в этом же году он задержал и передал английским властям разыскиваемых убийц, пытавшихся найти убежище в его землях. Тем не менее в этот период его финансовое положение, похоже, резко пошатнулось, и одним из непосредственных результатов этого стала сдача Болтимора в аренду на 21 год Томасу Круку в 1605 году.

Возможно, около 1616 года сэр Уолтер Коппингер дал взаймы сэру Финину О’Дрисколлу некоторую сумму под залог его земли, занятой колонией в Болтиморе. Сэр Томас Крук приобрёл право на аренду Болтимора лишь на 21 год. Сделка была заключена в 1605 году, и это означало, что 1626 году либо нужно было договариваться о продлении аренды, либо право на пользование этой собственностью возвращалось к сэру Финину, его наследникам или правопреемникам. В том случае, если сэр Финин не погашал заём, сэр Уолтер Коппингер автоматически становился его правопреемником и полноправным владельцем Болтимора по окончании срока его аренды. Твёрдость своих намерений меж тем он демонстрировал, нападая на английских поселенцев всеми возможными способами. Поначалу [сэр Уолтер] использовал силу, но колонисты скоро научились эффективно организовываться для самообороны. Учитывая это, он сменил тактику и принялся с большой скоростью подавать гражданские и уголовные иски против отдельных колонистов. Будучи магистратом города Корк с большим стажем, сэр Уолтер, должно быть, и впрямь был назойливым оппонентом.

Сэр Томас Крук умер в 1624 году, в его лице колония Болтимора потеряла своего главного руководителя и патрона. В 1626 году срок аренды подошёл к концу, и земля вместе с постройками, занятая англичанами в Болтиморе, могла оказаться во владении закоренелого противника новоприбывших англичан – сэра Уолтера Коппингера. Колонисты обратились в палату лордов за помощью. Это был хитроумный ход, поскольку английские власти, разумеется, вовсе не собирались спокойно наблюдать, как колония англичан-протестантов, так стратегически выгодно расположенная в отдалённой юго-западной части Ирландии, попадёт в лапы джентльмена католического вероисповедания с сомнительной лояльностью. Начались переговоры. Неизвестно, какую они приняли форму, однако принесли некоторые результаты. 14 апреля 1629 года сэром Финином и сэром Уолтером был подписан аннулирующий акт. По его результатам английские колонисты на прежних правах оставались арендаторами собственности в Болтиморе, но при этом сэр Уолтер получал во владение крепость Дунашед9.

Итак, подведём итоги – в 1629 году кредитор сэр Уолтер Коппингер был обведён вокруг пальца и не получил Болтимор во владение. Сэр Уолтер ненавидел англичан и неоднократно прибегал к насилию против них. Он ненавидел жителей Болтимора, потому что они успешно противостояли его экспансии, а также потому что они были империалистами-протестантами. У сэра Уолтера было два весьма веских мотива – по крайней мере, по его мнению, – чтобы причинить урон этой небольшой колонии: патриотизм и прибыль. Двумя годами позже на Болтимор действительно обрушилось великое бедствие. Cui bono?[25] — как говорят юристы.

В конце апреля или начале мая 1631 года Мурат-рейс отплыл из Алжира на двух хорошо вооружённых кораблях, вероятно, голландской постройки. Сообщалось, что на борту было «9 португальцев, 3 паллийцев (?) и 17 французов…», и перед тем как войти в британские воды, они ограбили и потопили два французских корабля. Затем, 17 июня, между мысом Ленде-Энд и побережьем Ирландии был захвачен английский корабль водоизмещением около 60 тонн. Его шкипера звали Эдвард Фолетт, в команде с ним было ещё девять человек. С этим судном Мурат обошёлся точно так же, как и ранее с французскими каботажными судами. На первый взгляд, их потопление кажется вопиющей растратой ценных кораблей. Но североафриканские корсары отлично понимали ценность вещей и у них определённо был веский повод избавляться от столь нелегко доставшегося им имущества. Эти три небольших судёнышка, возможно, были уже старыми и находились в плохом состоянии, а может, были слишком медлительными, чтобы поспевать за быстрыми голландскими парусниками. Также, возможно, их посчитали чересчур утлыми, чтобы иметь реальные шансы без сопровождения достичь Алжира. Призовая команда из ренегатов и турецких солдат, попытавшаяся идти назад в Алжир на судах такого класса, имела немалые шансы нарваться где-нибудь у Гибралтарского пролива на военный корабль католиков и закончить свои дни гребцами, прикованными к вёслам галер.

Два корабля Мурата продолжили свой путь на северо-запад, к ирландским берегам. Его, а также, возможно, и некоторых членов его экипажа всё ещё преследовали горькие воспоминания о том, как их помял тот испанский военный корабль у голландских берегов. В Ла-Манше и Северном море в изобилии водились богатые торговые суда, но там не меньше было и боевых кораблей – король Карл I был заинтересован в своих военно-морских силах и снова принялся их отстраивать.

Утром 19 июля оба алжирских корабля пристали к берегу у старого мыса в Кинсейле и именно там они захватили две рыбацкие лодки, вышедшие на промысел из бухты Дунгарван. Сами лодчонки были слишком малы, чтобы представлять интерес для Мурата и его компании в качестве добычи, так что их взяли исключительно ради информации, которую могли выдать рыбаки.

Капитаном одной из этих лодок оказался католик по имени Хакетт. С этого момента будем пристально следить за этим человеком. Всё, что он предпринимает, выглядит подозрительным.

Корабли Мурата, скорее всего, были похожи на сотни других судов, бороздивших прибрежные воды Северной Европы. Поэтому у двух рыболовецких лодок из Дунгарвана ничто не вызвало подозрений. Когда же Хакетт и его люди сообразили, что им грозит, бежать было уже слишком поздно. Красные войлочные колпаки и вышитые красные безрукавки янычар быстро подсказали им, кем оказались их пленители. Их переправили на корабль Мурата, а их собственное судёнышко с призовой командой пустилось в погоню за второй группой добытчиков макрели.

Плаванье алжирцев продолжалось уже около двух месяцев, а вся их добыча, которой они были вознаграждены за все усилия, представляла собой немного макрели, припасы с каких-то незначительных судов и сорок пленных моряков. Этого было мало, если делить между двумястами восьмьюдесятью оголодавшими людьми; и вышло бы ещё меньше, ибо половина должна была отойти владельцам боевого корабля, а ещё от двадцати до двадцати пяти процентов – ополчению и таможенным офицерам в Алжире.

Среди членов команды Мурата могли находиться ренегаты или даже невольники-христиане, знавшие Кинсейл. Эти люди могли также убедить своего капитана направиться в залив Кинсейла ради возможности обнаружить один или два богатых корабля, ставших там на якорь. Но когда Мурат потребовал от Джона Хакетта указать им дорогу к закрытой якорной стоянке, этот житель Дунгарвана сообщил, что Кинсейл будет для них слишком опасен. Взамен он предложил напасть на Болтимор. Возникает вопрос – почему?

Дунгарван располагается к востоку от Кинсейла. Может быть, поэтому Хакетту показалось хорошей идеей убедить алжирцев пойти на запад. А к западу от Кинсейла Болтимор был первой из сколько-нибудь подходящих гаваней. О нём также рассказывали как об укрытии для английских пиратов и, возможно, Хакетту показалось справедливым натравить одну собаку на другую. Но, по всей видимости, главной причиной, по которой Хакетт предложил Болтимор, был тот факт, что это была сравнительно новая английская протестантская колония.

Неожиданно мне пришло в голову – хотя это только гипотеза, – что у Хакетта могла быть «более глубокая» причина такого странного поведения. Всё, что мы знаем о нём, мы знаем из его признания на суде, когда он, очевидно, пытался найти оправдание своим действиям с помощью легенды-прикрытия. А что если «захват» судна Хакетта у Кинсейла был не случайностью, а запланированной встречей? Что если католик Хакетт был агентом католика сэра Уолтера Коппингера? Что если Коппингер контактировал с представителями корсаров – а в графстве Корк это было довольно просто, как можно заметить, – и предложил устроить набег на Болтимор? Возможно, он описал его как более богатый трофей, чем таковой был в действительности, или, может быть, подкрепил свою рекомендацию предложением заплатить – он мог себе это позволить. И, быть может, 19 июня Хакетт преднамеренно направил свою лодку навстречу «захватчикам» так, чтобы стать для корсаров лоцманом и проводником. (Мы знаем, что корсары всегда выискивали подобных экспертов, вроде тех морисков, которые шпионили для них в Испании, или того датского раба, направившего Мурата в Исландию.) Конечно, здесь много чистейшей воды догадок. Но… давайте присмотримся к Хакетту.

Юго-западное побережье Ирландии с городом Болтимор. Фрагмент карты Фрэнсиса Джобсона «Провинция Манстер». 1589

Два алжирских корабля направились на запад. Первым местом, где сообщалось, что их заметили с берега, был Каслхавен в пяти милях к востоку от Болтимора. Здесь видели, как они на закате дня миновали вход на якорную стоянку, однако их появление не вызвало тревоги. Едва начало темнеть, когда эти корабли бросили якоря у входа в гавань Болтимора. Сообщалось, что их точное местоположение было в одном мушкетном выстреле к юго-востоку от этого входа.

Было 10 часов вечера воскресного дня, так что большинство жителей уже разошлись по домам, если не легли спать. Оба алжирских корабля, покачиваясь на волнах прилива на своих якорных канатах остались столь же незамеченными и незаподозренными, словно их всё ещё заслонял мол в Алжире.

Мурат принял решение без промедления. Сев в одну из гребных шлюпок, он во главе разведывательной группы отправился в гавань. В качестве проводника он взял с собой капитана Фолетта, хозяина того английского корабля, что они захватили неподалёку от Ленде – Энда. Это подтверждает вывод, что англичанин должен был посещать Болтимор ранее, вероятно, с грузом контрабандных вин из Испании или юго-западной Франции. Обвязав мешковиной вёсла шлюпки, чтобы приглушить звуки гребли, разведчики тихо прошли вдоль изрезанной береговой линии гавани, в то время как капитан Фолетт указывал им местоположение суши и основные районы города. Вскоре Мурат решился. «У нас будет славная прогулка», – объявил он ожидавшей его команде, когда возвратился на свой корабль, и тут же описал свой план действий.

Высадка с моря вроде этой у алжирцев всегда шла по одному сценарию. Её успех зависел от способности вызвать панику, а панику всегда проще поднять в тихие часы перед рассветом. В 2 часа после полуночи большая группа десанта спустилась с двух кораблей в гребные шлюпки и в те две рыбацкие лодки, которые они буксировали от Кинсейла. Янычары держали наготове мушкеты и ятаганы, а остальные вооружились длинными ножами, а также взяли с собой железные ломы и пропитанные дёгтем полосы парусины, обёрнутые вокруг длинных палок и приготовленные к поджигу. Джон Хакетт сопровождал высаживающихся, что должно было серьёзно свидетельствовать против него на его последующем судебном процессе. Человека можно заставить указывать местоположение земли со шлюпки, приставив ему нож к рёбрам. Но чтобы недавний пленник сопровождал отряд десанта, имея очевидную возможность сбежать, красноречиво указывает на его какие-то особые взаимоотношения со своими похитителями. Одна за другой шлюпки проходили между островом Шеркин и большой землёй. Они держались подальше от скалы, возвышавшейся на восточной стороне входа в гавань и выдававшей себя небольшими всплесками и неровными донными волнами. Тёмная вереница судов двигалась на север к острову Кони, обходя небольшие рифы, а затем резко повернула к защищённой скалами полукруглой бухточке Ков. Шлюпки пробрались между поставленными на якоря рыбацкими судами и упёрлись в грязный галечный пляж. Захватчики зажгли свои факелы, а затем с дружным криком выпрыгнули из шлюпок и ринулись на пляж.

До наших дней в этой бухточке уцелело совсем немного домов, но в полях всё ещё можно встретить остатки куда более многочисленных фундаментов других зданий, обращённых к морю. В 1631 году большинство из них было крыто соломой и построено из дерева и штукатурки или бутовой кладки, проложенной между деревянными и штукатурными стенками. Эти дома, вероятно, были чрезвычайно сырыми, но, по крайней мере, балки их крыш в июне оказались достаточно сухими, чтобы загореться. Шум, огни и смятение внезапно прервали покой летней ночи. Но убитых было немного. Мёртвые тела не имеют ценности, а корсары редко забывали о своих коммерческих интересах.

Важнее всего была молниеносность. Ночь была темна и для захватчиков. Они могли лишь гадать о том, что лежало за пределами очерченного их горящими факелами круга света. Они знали, что вряд ли в этих узких кварталах могло найтись много вооружённых мужчин, но не могли быть в этом уверены. Они не собирались задерживаться здесь дольше, чем этого потребует необходимость. Неизвестно, был в это время прилив или отлив, однако Мурат-рейс, далеко не новичок в морском деле, позаботился, чтобы опытные люди остались присматривать за шлюпками, держа их наготове. Пленников уводили на берег и загоняли в шлюпки алжирцев… Мурат-рейс счёл, что стоит атаковать главную часть поселения. Он понимал, что в этом был элемент риска и учитывал это, когда составлял свои планы. В сопровождении всё того же странного Джона Хакетта, который каждым своим шагом всё сильнее затягивал петлю на собственной шее, он повёл отряд людей в направлении крепости и пристани. На полпути, там, где над узкой тропой склон круто вздымается вверх, он оставил шестьдесят своих мушкетёров на высоте, господствующей над дорогой и отмелью у берега. Затем вместе с подготовившимися к нападению людьми продолжил путь к центру поселения.

Атака на первые дома прошла гладко, факелами поджигали крыши домов, а ломами вскрывали деревянные двери. Официальный отчёт утверждал, что алжирцы ворвались в сорок домов в основной части Болтимора, сумели ограбить тридцать семь и захватили десять пленников. Разумеется, момент внезапности уже был потерян. В этих тридцати семи домах наверняка было гораздо больше десяти человек, остальным хватило сигналов тревоги, чтобы успеть убежать. Ввысь от опустевшей крепости слегка поднимался склон холма. Здесь располагалось больше домов, и именно здесь один из колонистов, Уильям Харрис, организовал оборону. Он уже несколько раз стрелял наугад из мушкета, в то время как один из его соседей принялся бить в барабан.

Мурат-рейс заметил все эти сигналы. Звук барабана, пожалуй, вызвал у него наибольшую тревогу. Барабаны исполняют военную музыку, и ими обычно пользуются солдаты. Он приказал своим людям отступать к шлюпкам. Они сразу повиновались, быстро вернулись на дорогу, соединились с мушкетёрами, сидевшими в засаде, и продолжили спускаться к бухте. Там они сели на ожидавшие их лодки и отплыли от берега. Следующей твёрдой землёй, на которую они ступят, будет иссушенная земля Африки.

Среди официальных записей о нападении есть список не совсем понятного содержания. В нём с некоторыми подробностями упоминаются как имена, так и цифры, но его формулировка несколько двусмысленна. Тем не менее Джеймс Фризелл, сообщая о прибытии 10 августа в Алжир пленников, называет цифру в восемьдесят девять женщин и детей и двадцать мужчин, что на два человека больше, чем указывалось официально о похищенных в Болтиморе. В официальном списке двое мужчин названы погибшими при набеге, и ещё двое пожилых пленников были высажены на берег тогда же, когда были освобождены Хакетт, один из его дунгарванских рыбаков, а также капитан Фолетт из Корнуолла.

Это выглядит так, как будто свободу дали только кельтам\ «Захваченные» ирландцы и корнец отпущены, а английские пленники отвезены в Алжир! И главное, этот вездесущий Хакетт, настолько осведомлённый, настолько… готовый ухватиться за возможность сотрудничать с мавританскими корсарами! Ему бы лучше было остаться с Муратом и сбежать в Алжир. Но, вероятно, у него были причины остаться в Ирландии – может быть, чтобы отчитаться перед сэром Уолтером? Получить вознаграждение?

В английских официальных архивах уцелел удивительный отчёт, описывающий тщетную попытку преследовать Мурат-реиса:

В вышеупомянутый день, ещё затемно, некто, сумевший сбежать при первом внезапном нападении, принёс новости некоему Томасу Беннетту, а тот лично отправил письмо мистеру Джеймсу Салмону из Каслхавена, умоляя его приложить все свои старания, дабы убедить мистера Поулетта, находившегося тогда в гавани на своём корабле, помочь спасти вышеназванных пленников, чего тот, вероятно, сделать не смог. Тогда мистер Салмон самолично со всей поспешностью послал за капитаном Хуком, командовавшим королевским кораблём, а затем поскакал в гавань Кинсейла, сообщая о происходящем, а сэр Сэмюель Крук таким же образом послал сообщение суверену Кинсейла, объявляя о вышеупомянутых несчастьях и умоляя его поторопить капитана королевского корабля с их спасением. По его указанию человек мистера Салмона также отправился из Кинсейла в Маллоу, чтобы сообщить о происходящем лорду-председателю, который тут же послал свою команду к суверену Кинсейла и к капитану Хуку, чтобы тот отправлялся на королевском корабле, и поторопил его исполнить свою службу, тот же пришёл по истечении четырёх дней. Однако турки не простояли в гавани больше времени, чем у них заняло вытравливание якорей и, подняв паруса, скрылись из виду, королевский же корабль последовал за ними, но не смог их обнаружить. [Сэр Сэмюель Крук, должно быть, был наследником скончавшегося сэра Томаса Крука.]

Таким образом, пиратам удалось ускользнуть и от Хука, и от Крука. (Как мы увидим, Хук позднее поплатился головой, поскольку, по всей видимости, вся ответственность лежала на нём и именно он был обвинён в этой неудаче.)

Иллюстрация из книги Уильяма Окли «Эбенезер, или Небольшой памятник Великому Милосердию» (Лондон, 1675). Подписи: Турки берут в плен англичан ⁄ Продают невольников в Алжире ⁄ Казнь через побивание палками ⁄ Турки сжигают монаха ⁄ Различные зверства ⁄ Изготовление лодки и побег на Майорку

Великолепную работу, отследив дальнейшую судьбу Болтиморских пленников, проделал Барнби.

Не существует оставшихся от этого путешествия записей, но сравнивая свидетельства, оставленные исландскими пленниками, с двумя другими описаниями плаваний на алжирских судах, можно составить представление об условиях, с которыми пришлось столкнуться болтиморцам.

Мужчин держали в трюме вместе с английскими и французскими рыбаками, захваченными в начале этой экспедиции, а также десятью (или около того) рыбаками из Дунгарвана. Все они были связаны или их ноги были заключены в деревянные колодки. Согласно одному исландскому свидетельству, когда корабли отошли довольно далеко от берега, с пойманных мужчин сняли цепи. Женщины и дети не были связаны или закованы. По сути, они могли перемещаться по всему кораблю, как желали, за исключением шканцев, туда они могли попасть только по приглашению. Исландцы сообщали, что люди Мурата хорошо заботились о детях, в особенности турки, часто можно было видеть, как они давали им что-нибудь вкусное из своих личных запасов. Исландский пастор, оставивший наиболее точное описание плаванья, сообщал, что когда его жена во время этого путешествия родила, двое из матросов-ренегатов дали ей каждый по одной из своих рубах, чтобы она могла использовать их как пелёнки. Из того же самого сообщения можно узнать, что судовое начальство снабдило женщин кусками парусины, чтобы те могли отгородить ими себе временные закутки и тем самым получить некоторую приватность. Логично предположить, что и болтиморским женщинам было гарантировано такое же уважение.

Уже много недель алжирские корабли находились в море. Алжирские турки и их моряки-ренегаты пользовались дурной славой в христианской Европе из-за своей свирепости и распутности по отношению к женщинам и мальчикам, и эта репутация сохранялась за ними до последних дней их существования в Африке. Однако ни свидетельства исландцев, ни какие-либо другие сообщения того времени о похожих экспедициях не отмечают, чтобы захваченные женщины подвергались какого-либо рода насилию. Это могло означать, что такие развратные действия считались чем-то само собой разумеющимся и потому не заслуживали упоминания, однако исландский пастор всё же написал в своём рассказе, что алжирские ренегаты изнасиловали исландскую девушку, когда были на берегу одного из островов архипелага Вестманна-эйяр, а раз он упомянул о том, что произошло на берегу, то наверняка не умолчал бы, если бы такое случалось и на борту. Европейцы, писавшие из Алжира, всегда были готовы трогательно описывать страдания христианских пленников, однако английский консул Джеймс Фризелл, сообщавший из Алжира о прибытии похищенных болтиморцев, не упомянул ни о каких жалобах со стороны женщин…

Вся живая добыча, которую Мурат-рейс привёз из своей экспедиции, не была такой уж многочисленной. Двести восемьдесят человек находились в плавании около трёх месяцев и вернулись из Болтимора с двадцатью мужчинами и восьмьюдесятью семью женщинами и детьми; девятью ирландскими рыбаками, девятью английскими моряками с корабля капитана Фолетта, примерно семнадцатью французскими, тремя португальскими и ещё тремя другими моряками. Итого выходит сто пятьдесят четыре человека, которых следовало поделить между всеми членами команды и множеством других людей, оказавших финансовую поддержку. Вероятно, было не слишком раннее утро, когда эту, скорее достойную жалости флотилию провели мимо мола через ворота гавани к городу.

Новых пленников отвели во дворец паши. По закону ему отходили пятнадцать захваченных Мурат-рейсом людей. Без сомнения, драматическим и душераздирающим был момент, когда эти пятнадцать были разлучены со своими товарищами по несчастью. Алжирцы не отличались сентиментальностью по отношению к пленникам. Паша выбирал тех невольников, которые ему понравились больше других, и если это означало, что члены семьи будут разлучены, то для него это не имело никакого значения. Отец Дан, французский священник-редемпционист, прибывший в Алжир в 1635 году, рассказывал, как горестно было видеть разделение ирландских семей; тогда же и девятилетнего сына исландского пастора, захваченного в 1627 году, продали отдельно от родителей и увезли в Тунис.

Наверняка Джеймс Фризелл, британский консул, навещал болтиморских пленников вскоре после их прибытия в Алжир, так как в августе 1631 года он писал секретарю министерства иностранных дел в Лондон, что «прибыло 107 захваченных, из которых 20 мужчин, а остальные женщины и дети…» По крайней мере, это подтверждает, что все они пережили плаванье. В этом отношении им повезло больше, чем исландцам четырьмя годами ранее, из которых четверо скончались в море. Джеймс Фризелл не писал пространных писем, он сообщил, что пленники из Болтимора живы, и запрашивал о высылке ему денег, чтобы он смог договориться о выкупе, и этим ограничился. Он не раскрывал подробностей того, что пережили пленники, когда прибыли в город.

Мы знаем, что сто семь мужчин, женщин и детей, которые были внезапно схвачены в своих скромных постелях между двумя и тремя часами раннего утра 20 июня 1631 года, в целости достигли Алжира. Затем их выставили на рыночной площади перед глазами сотен незнакомых людей, они были проданы и розданы своим новым хозяевам. Об их продаже и покупке не осталось никаких записей. Никто в точности не может сказать, какова была судьба любого из болтиморских пленников. Но держа в уме записанные свидетельства других алжирских узников того времени, можно с некоторой уверенностью рассуждать о том, что их ждало.

В Алжире ценность невольника рассматривалась по четырём категориям: как работника, как компаньона, как источника дохода и как ступени на пути к раю. В первую категорию включались все крепкие мужчины, способные грести вёслами, копать каналы, переносить грузы, работать в полях или городских каменоломнях. Сюда же относились и некоторые женщины, которых считали подходящими только для повседневных домашних дел.

Вторую категорию составляли все те христианские невольники, которых покупали, чтобы они служили спутниками своим хозяевам: хорошо сложённые юноши становились слугами, а девушек ждала роль наложниц.

В третий класс входили все состоятельные пленники или те, кто владел каким-либо умением. Их обычно приобретали для спекуляции, платя за них большие суммы в ожидании, что в скором времени их выкупят за ещё большие деньги. При надлежащих поручительствах еврейские и итальянские купцы, действовавшие в Алжире, были готовы дать деньги взаймы самим пленникам на их собственный выкуп, образовавшиеся же долги в соответствующее время должны были быть погашены в тех странах, откуда они родом. Такая торговля пользовалась большой популярностью, так как она сулила хорошие прибыли и быстрый оборот для каждого участника сделки. Умелый пленник представлял собой долгосрочную инвестицию. Как правило, тот, кто его покупал, предоставлял ему достаточные суммы для приобретения соответствующих его занятию инструментов и открытия мастерской. Затем эта сумма прибавлялась к стоимости его выкупа, и пленник мог заниматься своим ремеслом. Он должен был ежемесячно выплачивать своему господину определённую сумму, представляющую процент от вложенного в него капитала, а на остальные вырученные средства жил и откладывал их впрок. Когда он накапливал достаточно для своего выкупа и выплаты вложений хозяина, а также городской пошлины с выкупа, он был волен возвращаться домой. Некоторые пленники из этой категории обладали лишь способностями к торговле. Один ирландец, оказавшийся в плену в Алжире незадолго после болтиморской истории, описывал, как английский пленник искал на улицах Алжира работу, благодаря которой он мог бы удержать при себе жену и ребёнка. После нелёгкого старта этот человек превратился в преуспевающего купца.

К четвёртой категории пленников относились те, кого приобретали ради дани Аллаху. Это были исключительно юные мальчики.

Некоторые из состоятельных горожан Алжира покупали христианских мальчиков на невольничьем рынке, чтобы присоединить их к своим домочадцам и воспитать в мусульманской вере во славу Аллаха. Пройдя однажды через неприятное испытание обрезанием, эти новообращённые юноши обычно хорошо приживались в своём новом окружении. Подобным же образом и большинство молодых христианских женщин находили своё место в женских покоях алжирских домов, достаточно богатых, чтобы владеть рабами, и устраивались там без особых трагедий. Свидетельства того времени подчёркивают, что наложницам в Алжире редко грозило плохое обращение, и учитывая, что большинство работ по дому выполняли рабыни-негритянки, такая жизнь для женщины могла стать гораздо легче, чем в далёком Западном Корке. Конечно, и климат здесь был значительно более сухим, а дома – более крепкими и удобными.

В книге писем великого графа Корка, сохранившейся в архиве документов Чатсуорт-хауса, имеется шести-страничная реляция о набеге на Болтимор, написанная в Дублине в феврале следующего (1632) года. Это письмо возлагает вину за нападение на Болтимор целиком на плечи капитана Хука с полубаркаса «Пятый отпрыск» и сэра Томаса Баттона. Далее указывается, что, несмотря на тот факт, что с тех пор правительство выплатило им 3 649 фунтов 3 шиллинга и 5 пенсов, никто из команды этого корабля не оказывает существенной помощи. Команда «Пятого отпрыска» всё ещё оставалась крайне недисциплинированной, в ссоре они убили лейтенанта и ранили нескольких солдат. Граф сообщает, что по его приказу Хакетт был привлечён к суду. Он также утверждает, что от бежавшего пленника до него дошли слухи о том, что турки запланировали на следующее лето ещё одно нападение, гораздо большее по масштабу, и слухи об этой атаке, вероятно, распугали всех рыбаков, промышлявших добычей сардин, а также английских колонистов побережья. По его оценке, эти рыбаки приносили стране от пятнадцати до двадцати тысяч фунтов во французской или голландской валюте каждый год, и это могло бы стать существенным вложением для отправки большего числа боевых кораблей для защиты ирландских берегов. По его словам, английские колонисты Болтимора будут согласны внести большой вклад в строительство форта или блокгауза в том случае, если король предоставит им несколько пушек и защитит их от претензий сэра Уолтера Коппингера. Он настаивает, что, возможно, удастся убедить сэра Уолтера оставить колонистов в покое.

«Пользуясь этой возможностью, мы не можем не уведомить ваше сиятельство… о тех несчастиях, которые претерпевают бедные английские пленники из Болтимора в Алжире… как о том могут свидетельствовать письма оттуда… и при сём покорнейше предлагаем их к вашему рассмотрению, покорнейше прося… что вы не откажете направить некоторую помощь… в соответствии с которой английский консул, ныне пребывающий в Алжире, смог бы принять самые действенные свои меры для их освобождения. Среди многих, кто страдает из-за этого прискорбного события, есть некий Гунтер, испытывающий наибольшую боль, ибо он потерял своих жену и семерых сыновей, увезённых турками. Невозможно отговорить его от мысли умолять вашу милость дать ему утешение в его горе…»

Как жаль, что ни одно из этих писем пленников, по-видимому, не дошло через все эти годы до наших дней!

Спустя год, 20 июня 1632 года, казалось, мало что изменилось в самом Болтиморе. Логично предполагать, что некоторые дома, стоявшие внизу у бухты, были заново покрыты крышами и обновлены; другие же так и остались пустыми и лишёнными крыш, чтобы разрушаться под влажным морским бризом. Однако теперь солдаты были расквартированы в Ду наше де, той городской крепости, которую сэр Уолтер Коппингер был вынужден передать военным по распоряжению совета Манстера. Ходили слухи, что в этом году алжирцы вернутся. «Пятый отпрыск» был послан в Бристон на соединение с кораблём «Девятый отпрыск» и для полной переоснастки. На вершинах всех крупных холмов по побережью были расположены сигнальные огни. Надёжным людям было поручено зажигать их, но только в том случае, когда станет ясно, что алжирские военные корабли намереваются производить высадку. Небольшие отряды кавалерии были рассредоточены в стратегических точках внутри страны, готовые быстро выдвинуться к любому месту на побережье, где могла грозить опасность.

Что ж, так или иначе, сэр Уолтер Коппингер потерял даже крепость Дунашед, которая должна была отойти ему как компенсация за лишение его прав на Болтимор. Почему же с сэром Уолтером так скверно обошлись? Подозревали ли англичане о какой-то его роли в болтиморских событиях? Что же касается Хакетта, то он был повешен – но не двумя годами позднее, как утверждают некоторые, а очень скоро, настолько скоро, насколько это было возможно. В 1844 году националистически настроенный ирландский поэт по имени Томас Дэвис написал балладу о разграблении Болтимора, в которой он настаивал, что Хакетт был предателем Ирландии:

Два года минуло с тех пор, как кровь залила град,Теперь родня страдавших там глядит, как казнь вершат,Им видно: негодяй взошёл, дрожа, на эшафот,То Хакетт, что алжирцев вёл, кончины подлой ждёт!Когда в петле болтался он, молитву не взнесли,Ведь он убийца братьев тех, кто днесь сюда пришли,МакМурроу кто-то поминал, как звал норманнов вор[26],Другой его Иудой клял, был хмурен Болтимор.

Ирония заключается в том, что Хакетт был предателем не Ирландии, а Англии; его казнили англичане за предательство английских интересов в Ирландии. По современным меркам Хакетт считался бы ирландским патриотом, а Мурат-реиса можно было бы сравнить с теми немцами, нанятыми Роджером Кейсментом в 1916 году (впрочем, они так и не появились, и Пасхальное восстание[27] потерпело крах без их участия) – Мурат был мавританским союзником Ирландского дела.

Чем же окончилась история этих пленников:

– Из Англии для их выкупа не было выслано никаких денег, поскольку позиция властей состояла в том, что такой успех лишь побудит пиратов предпринимать новые нападения. «Никаких переговоров с террористами», – как мы могли бы сказать сейчас.

– Для консула Джеймса Фризелла в Алжире наступили нелёгкие времена. Имеются сведения, что его отчаянное финансовое положение вынудило его прибегнуть к недостойным приёмам. Один английский пленник в письме своей жене в 1632 году просил её выслать выкуп за его освобождение мистеру Легхорну. Он заклинал её ни при каких условиях не высылать его брокерам-евреям консула Фризелла, так как эти люди имеют обыкновение придерживать у себя деньги на выкуп до тех пор, пока невольник, которому они предназначались, не умирал, а после этого уже никто больше не слышал об этих средствах.

– К 1633 году лишь один пленник (женщина) был выкуплен на свободу, выкуп внёс загадочный персонаж по имени Джоб Фрог Мартино из Лугано. Все же остальные, согласно сведениям консула Фризелла, либо умерли, либо были «обращены в турок».

– В списке, предоставленном лордами-судьями и Советом Ирландии Тайному совету, который приведён в календаре государственных документов Ирландии на 10 июля 1631 года, перечислено одиннадцать мальчиков; также в этом списке отмечено ещё несколько детей. Так как едва ли все эти дети были одного пола, логично предположить, что термин «мальчик» в этом перечне означал ребёнка мужского пола, достаточно взрослого, чтобы быть отлучённым от матери. Именно «мальчики» такого возраста больше всего интересовали набожных мусульман, и весьма вероятно, что эти одиннадцать ребят были убеждены алжирцами принять ислам. Все записи, оставленные христианами, находившимися в алжирской неволе, начиная от сделанных Сервантесом в XVI веке и заканчивая теми, что велись в последние дни эялета Алжир в начале XIX века, говорят о настойчивых попытках заставить пленённых мальчиков обратиться в мусульманскую веру. Большинство из этих обращений было совершено вследствие доброго отношения, ибо туркам и ренегатам, похоже, доставляло удовольствие лицезреть жизнерадостное поведение их юных новообращённых; но, к сожалению, имеются огорчительные свидетельства о применении силы, когда юноши сопротивлялись обращению.

– Принимая в расчёт некоторое число переходов в ислам и несколько продаж рабов в другие части Северной Африки и Леванта, по-прежнему остаётся впечатление, что довольно много пленников умерло в течение первых двух с половиной лет их неволи. Впрочем, болтиморским пленникам ещё повезло, что чума, регулярно и масштабно навещавшая побережье Северной Африки, не отмечалась в Алжире с 1624 года. Тем не менее оспа, холера, брюшной и сыпной тиф, а также корь постоянно забирали здесь жизни людей, а кто-то из совсем маленьких детей мог вскоре погибнуть от новых штаммов дизентерии.

– Всё возрастающая уверенность в том, что они забыты семьями и властями у них на родине, должна была заставить многих пожать плечами и целиком принять своё новое положение, в которое их так жестоко ввергла судьба. Очень может быть, что болтиморцы, увидев, как обосновались в Алжире исландцы, могли решить, что у Средиземноморского побережья есть некоторые преимущества в сравнении с открытыми ветрам берегами Северной Атлантики.

– После Английской революции Кромвель решил выкупить всех английских пленников в Алжире и послал некоего Эдмунда Карсона договариваться об их освобождении.

Список, составленный Эдмундом Карсоном в 1645 году, включает только одного человека из числа похищенных в Болтиморе в 1631 году. Её имя приведено как Джоан Бродбрук, и хотя о ней имеются записи, она всё ещё остаётся достаточно загадочной женщиной. Среди людей, названных в числе увезённых из Болтимора, в реляции, посланной в Тайный совет в Уайтхолле в июле 1631 года, значатся Стивен Бродбрук, его жена и двое детей. Соответственно, Джоан Бродбрук могла быть либо женой, либо дочерью Стивена. Больше никто из других болтиморцев не отмечен в списках как выкупленный Эдмундом Карсоном. Сто пять человек исчезли без следа. Есть записи, что одна женщина в 1634 году выкупила сама себя, но об остальных нам совсем ничего не известно. Ни в одном документе не отмечено, чтобы кто-то из них однажды возвратился в Болтимор.

По прошествии некоторого времени после возвращения Мурат-реиса из Ирландии ему на удивление перестало везти – он даже попал в плен к мальтийским рыцарям – впервые в своей жизни. Когда пришло известие об этой беде, наш старый приятель отец Дан находился в Алжире. «Однажды я увидел на улице более сотни женщин, беспорядочной толпой спешивших утешить жену этого ренегата и корсара [Мурат-реиса]; что они и сделали, соперничая друг с другом в выражении своей скорби и печали, не обходясь и без плачей, как искренних, так и притворных, ибо таков их обычай при наступлении столь горестных и фатальных обстоятельств».

В 1640 году – никто не знает, как, – Мурат-реису удалось освободиться или сбежать от грозных рыцарей «Веры» и снова объявиться в знакомых краях. Он вернулся в Марокко, где султан решил назначить его наместником крепости Уалидия, неподалёку от прибрежного города Сафи, по соседству со старыми угодьями Сале. По выражению Куандро, это была своего рода «золотая пенсия» для постаревшего пирата.

30 декабря [Куандро указывает дату 24 декабря] того же года голландский корабль прибыл в Сале [на самом деле в Сафи], где Янс был наместником крепости. На борту корабля находился новый нидерландский консул, привёзший с собой небольшой, но приятный сюрприз для пирата – его дочь Лизбет, теперь превратившуюся в привлекательную молодую женщину.

Встреча растрогала всех очевидцев. Янс «с большой помпой восседал на ковре с шёлковыми подушками, окружённый со всех сторон слугами». Когда отец и дочь встретились, «они оба расплакались, и поговорив с ней некоторое время, он отбыл по-королевски». Предполагалось, что Лизбет останется со своим отцом до следующего августа в его замке в Маладии, в нескольких милях от берега, «однако, по всеобщему мнению, на борту ей уже надоели и эти люди, и эта страна». В любом случае, она вернулась в Голландию, и больше мы ничего о ней не слышим. Возможно, Лизбет вышла замуж за богатого голландца, не имевшего никакого отношения к морю или к Марокко.

Никто не знает, как окончил свои дни Янс. Единственная и устрашающая подсказка, которая у нас есть, содержится в его биографии, написанной школьным наставником Остзаном и заканчивающейся словами: «Свою жизнь он закончил очень плохо»10.

Разумеется, будучи пиратом, Мурат должен был кончить плохо. Но здесь благочестивый биограф не может призвать даже чуму (как в случае капитана Уорда), чтобы вызвать в воображении некую устрашающую и поучительную кончину Яна Янса. Судя по всему, он умер во сне в своей постели – возможно, даже по милости Аллаха.

VIII. Календарь корсара

На протяжении нашего исследования мы использовали слова корсар и пират так, словно они являются синонимами, но на самом деле это не совсем так. В строгом смысле слова, пират – это преступник, орудующий на море, тогда как корсар действует как приватир, имеющий «каперское свидетельство», или полномочия от одного правительства нападать на суда другого. Приватир считается преступником только с позиции тех кораблей, которые он атакует, по его же собственному суждению, он совершает легитимное военное действие. В случае корсаров ситуация усложняется понятием религиозной войны, стоящей выше национальных интересов. Алжир, Тунис и Триполи снаряжали приватиров от имени Высокой Порты, а она ожидала от корсаров уважения ко всем заключённым османами договорам и отказа от нападений на страны, состоящие в мире с Турцией. Несколько раз предпринимались попытки навести дисциплину среди тех корсаров, кто нарушал эти правила. Если такие попытки были нерешительными и, как правило, безуспешными, то корсары – в соответствии со своими собственными принципами – просто подчинялись более высокой силе, требованиям постоянного джихада. Браун приводит цитаты из марокканских историков, чтобы показать идеологические основы действий Сале:

В разделе, озаглавленном «Флот Священной Войны, или Салийское пиратство» (устуль аль-джихад ау аль-карсана ас-салауийа), Мухаммад Хаджи указывал, что пиратство (по-арабски – карсана) не следует понимать, исходя из значений, произошедших от изначального латинского слова в иностранных языках, а именно во французском, где слово course означает каперство. «Скорее, – отмечает он, – под салийскими корсарами я подразумеваю тех андалусийских и марокканских воинов (муджахидов), кто отважно бороздит океанские волны, чтобы защищать территорию родины или восставать против испанцев, обрёкших мусульман аль-Ан-далуса на тяжелейшие страдания и несправедливо заставивших их покинуть родные дома и владения».

Таким образом, для граждан Сале война и грабёж на морских просторах или у берегов Европы оправдывались как продолжением священных войн предыдущих династий, так и защитой своих берегов такими, как аль-Аййаши. Корсары, «люди благородного и гордого нрава», получали благословления святых Сале и были интегрированы в городское сообщество. Это, однако, не отрицает тот факт, что, по крайней мере, некоторые пираты были ренегатами, и изначальной целью их прибытия в Сале было получить свою долю от богатств, приобретённых путём «священной войны». «Взгляните на родословную семейства Хассар и вы обнаружите старинную шапку христианского матроса. Происхождение семейства Фениш от улуджей [рабов-христиан] – тайна не большая, чем голубой цвет их глаз», – такие пустяшные комментарии всё ещё слышны на улицах Сале, когда люди говорят о ком-то из старых ренегатских родов города. Хотя в Сале их называли асламисами (разг., обратившиеся в ислам), их происхождение не было препятствием ни для полного принятия норм и ценностей сообщества, ни для достижения высоких позиций во власти в этом обществе. Давление в Сале, подталкивавшее к социальной и культурной интеграции, делало из этих пиратов-ренегатов воинов веры»1.

Разумеется, Сале-Рабат в первой половине XVII века не зависел ни от каких иноземных правителей, но снаряжал корсарские экспедиции во имя республики; а республика более или менее и состояла из самих корсаров. Алжир, Тунис и Триполи были названы «корсарскими государствами», но, по правде сказать, лишь Сале заслуживает такого определения.

Лорейс а Кастро. Морской бой с варварийскими корсарами.

После 1681

Понять разницу между пиратом и приватиром легче всего, изучив, как по-разному они распределяли добычу. Капитаны у пиратов очень часто забирали себе только полторы или две доли, другие командиры от одной с четвертью до полутора, каждому члену команды полагалась одна доля, а некомбатантам (юнгам и музыкантам!) – от половины до трёх четвертей доли. Напротив, капитан приватиров обычно получал долю в 40 раз большую, чем рядовой член команды. Разумеется, одна доля в успешном приватирском походе могла быть больше, чем жалованье на торговом корабле – или неоплачиваемая принудительная служба на военно-морском флоте, – однако контраст при сравнении с эгалитаризмом пиратов действительно поражает. Пираты чистом виде были почти что коммунистами. Учёные, рассматривающие их как всего лишь протокапиталистов, совершают серьёзную ошибку. Пираты не укладываются в марксистское определение «социального бандита» (т. е. «примитивного революционера»), поскольку у пиратов нет «социального» контекста, нет крестьянского общества, для которого они могли бы служить центральными элементами сопротивления. Марксисты вроде Хобсбаума никогда не включали пиратов в число одобренных ими «предтеч» истинного радикализма, так как рассматривали пиратов в лучшем случае как отдельных личностей, вовлечённых в сопротивление просто как в способ выразить стремление к власти и богатству и к примитивному накоплению. Они забывают, что группы пиратов формировали свои собственные социальные пространства, и «управление» этих групп (как это формулировалось в корабельных «артикулах») было и анархическим, поскольку дозволяло максимальные личные свободы, и коммунистическим, поскольку ликвидировало экономическую иерархию. Социальная организация пиратов не имеет аналогов ни в одном из государств XV–XVIII веков – за исключением Рабата-Сале. Республика Бу-Регрег была не чистой пиратской утопией, но государством, основанным на пиратских принципах, по сути, это было единственное государство, когда-либо основанное на таких принципах2.

И вновь анализ распределения добычи даст нам точную картину структуры корсарского общества. В государствах Варварийского берега, бывших вассалами Османской империи:

Шкала распределения доходов от экспедиций представляла собой поучительный пример. В 1630-е годы паша забирал 12 процентов в Алжире, 10 процентов в Тунисе, на ремонтирование мола отходил 1 процент; марабутам – 1 процент. Из остававшихся 88 или 86 процентов половину получали судовладельцы, а вторая половина шла команде и воинам. Из этой второй половины рейс получал 10–12 долей, ага – 3 доли, лоцман – 3 доли, штурман – 3 доли, ответственный за паруса – 3 доли, ответственный за трюмы – 2 доли, хирург – 3 доли, матросы – по 2 доли; если на борту были мавры, то каждый из них получал только 1 долю, «поскольку они такие люди, на которых особо не полагаются». Если любой из этих людей был рабом, то его долю получал его хозяин и иногда кое-что из неё отдавал своим невольникам. Сведения Дана о таком распределении примерно соответствуют данным, полученным от других информантов3.

Можно видеть, что судовладельцы получали половину доходов после вычета «налогов», но во многих случаях сами капитаны являлись владельцами своих кораблей. Даже при этом такая практика явно выглядит протока-питалистической. С другой стороны, капитан на правах капитана (а не владельца) получал только в 10 или 12 раз больше, чем самый малооплачиваемый член команды, в то время как капитаны у европейских приватиров получали в 40 раз больше. Это, по-видимому, указывает на своего рода эгалитаристский подход.

Данные из Сале интерпретировать не так легко. Согласно Куандро,

…обычный метод распределения добычи в мавританской республике заключался в следующем:

– 10 % – центральной власти (дивану Сале);

– половина из остающегося – тому, кто снаряжал корабли [l’armateur] (или рейсу), чтобы застраховать его от урона, полученного в ходе экспедиции;

– другая половина, или 45 % от всей добычи, – команде. Начальники, штурман, главный канонир и хирург обычно получали по три доли, тогда как ответственный за маневрирование, конопатчик и канониры – по две4.

Нет добычи – нет и платы, с этим все пираты были согласны – но даже в случае безрезультатного рейса с команды не брали плату за провиант.

Это не говорит нам о том, сколько капитан получал в том случае, когда не был владельцем или снаряжающим корабль, но направлялся напрямую решением дивана (который сам владел кораблями) или же какой-то группы пайщиков или судовладельцев. Если допустить, что капитан сам владел кораблём и его снаряжал, то он получал 45 %, примерно столько же, сколько и капитан у приватиров-европейцев. В противном случае, по всей вероятности, ему доставалось где-то 10–12 %, как и алжирским капитанам. Капитаны, владевшие многими судами, могли стать чрезвычайно богатыми людьми, как это было в случае Мурат-реиса, нидерландского ренегата, действительно поднявшегося до верхов власти в республике.

Понятно, что Рабат-Сале не был организован как чисто пиратское предприятие – но он не был похож по своему устройству и на европейскую либо исламскую монархию. Значительное различие между Алжиром и Сале состояло в том, что взимавшийся «налог» в первом случае шёл в Стамбул, тогда как во втором оставался в Сале. Он использовался во благо корсаров (ремонт защитных сооружений, финансирование экспедиций и т. д.), а не на обогащение какого-то далёкого султана. Войны, которые Сале вёл против Саадитов, марабута аль-Аййаши, династии Алауитов и других, всегда финансировались на те 10 %, которые были и символом, и ценой корсарской независимости. Сале не был ни таким анархическим, ни таким коммунистическим, как «Либертатия» (о которой речь пойдёт ниже) или другие реально существовавшие пиратские утопии – однако он был таковым в куда большей степени, чем любая другая европейская страна. Его адмирал-наместник и диван избирались и могли быть отстранены в ходе ежегодных выборов, если им не удавалось представлять интересы граждан. Каждый, кто был способен управлять кораблём, имел шанс разбогатеть. Даже «военнопленные» могли заработать свободу и состояние, став ренегатами. Что же касается профессиональных пиратов, присоединившихся к республике, то мы снова видим, что хотя они и теряли чистую автономию настоящего пиратства, но получали дом, общество, источник поддержки, рынок и место, где можно наслаждаться своим богатством, – то есть всё, чего пирату могло так не хватать и к чему он мог страстно стремиться. Бесспорно, ради того, чтобы всё это заполучить, стоило согласиться на меньшую плату.

Устье реки Бу-Регрег, служившее Рабату-Сале гаванью, было защищено коварной песчаной отмелью, не дававшей военным флотам европейских держав и другим вражеским кораблям с их глубокими килями приблизиться к берегу настолько, чтобы их артобстрел был эффективным, – но эта особенность также ограничивала и корсаров в некоторых ситуациях. Например, их суда, – даже «круглые корабли» – должны были быть малыми и с небольшой осадкой, что затрудняло длительные морские походы. Удирая от погони в порт, они могли задержаться из-за медленного прилива и оказаться захваченными врагом на виду у родного города, что и происходило в нескольких прискорбных случаях. Но если чего-то салийским кораблям не хватало – к примеру, места для хранения припасов, или тоннажа, достаточного для того, чтобы нести на борту более тяжёлые орудия, – то они компенсировали это скоростью и манёвренностью, а также искусными мореходными навыками своих капитанов. Более того, мусульманские навигаторы знали (и даже изобрели) такие научные инструменты, как астролябия, и больше не зависели от неэффективных вычислений или тактической необходимости держаться у берегов. И начальство, и команды мирились с крайне скудными припасами и весьма неудобным размещением на борту. Поэтому сфера активности корсаров была значительней, чем можно было бы ожидать; набег на Исландию был исключением, но даже Ла-Манш не был безопасным местом (однажды морской разбойник из Сале был захвачен прямо в устье Темзы).

Зима в XVII веке всё ещё означала отсутствие навигации для купеческих кораблей, корсаров и даже крупных военных флотов. Корсары следовали этому сезонному расписанию и ежегодно проводили по меньшей мере три или четыре месяца дома в Сале, занимаясь делами политическими или амурными, супружеской жизнью или дебошами, куплей-продажей, ремонтом и кораблестроением – или, возможно, даже суфийскими практиками – в соответствии с собственными привычками и желаниями.

Когда приходила весенняя пора, то обычно в мае корсар стремился найти себе место на флоте, состоявшем, вероятно (в описываемое нами время), из сорока или шестидесяти небольших кораблей тех типов, которые изображены у Куандро.

Парусные суда корсаров. Каравелла, тартана, полакр, шебека, шнява. Изображения XVI–XVIII вв.

Почти половина флота уходила на север, по всей видимости, к богатым охотничьим угодьям у иберийских берегов, а другая половина разворачивалась на юг, к Канарским и Азорским островам, где они могли в засаде ожидать отставшие от больших испанских и португальских флотилий корабли, возвращавшиеся из Нового света с грузом золота. Для обычных походов объединялись два или три корабля; в случае, когда они захватывали трофей, один из корсарских кораблей мог быть отряжён для сопровождения захваченного судна в Сале, тогда как остальные продолжали поиски добычи в море. Каждый корабль вёз ограниченный запас букана5 и кус-куса, самое большее на пару месяцев. Если кораблям требовалось пополнение запасов еды или ремонт, корсары могли пристать в любом из имевшихся марокканских прибрежных городков (по крайней мере, в периоды, когда те не находились под контролем европейских держав), таких как Тетуан, Мамора, Федала[28], Аземмур или Сафи. Иногда какая-то часть флота проходила через Гибралтарский пролив и нападала на суда или даже города на средиземноморском побережье Испании и Франции – но обычно эти места считались относящимися к сфере активности корсаров Алжира, Туниса и Триполи. Однако другие корсары варварийских государств редко (если вообще такое случалось) заходили так далеко в Атлантику, как это делали морские разбойники Сале. В 1625 году они похищали людей из Плимута в Англии; в 1626 году ими были захвачены пять кораблей у берегов Уэльса; в 1627 году они добрались до Исландии и разграбили город Рейкьявик, где добыча хоть и оказалась скудной, но светловолосые пленники, без сомнений, оказались популярными на невольничьих рынках. Значительная часть активности концентрировалась в водах между Англией и Ирландией, и можно предположить, что корсары имели дружеские связи с контрабандистами Южной и Западной Ирландии и пользовались их некоторыми отдалёнными и неподконтрольными властям портами. В течение двух лет на отмелях Ньюфаундленда салийский флот захватил более чем 40 рыболовецких судов, а в 1624 году около дюжины кораблей из Сале показались у берегов Акадии (Новой Шотландии). Когда в 1637 году английский флот подошёл к Сале, его целью было выкупить несчастных рыбаков с английских судов, захваченных возле Ньюфаундленда.

Не стоит представлять типичного салийского пирата – да и вообще любого здравомыслящего пирата – как жаждущего насилия или чрезвычайно жестокого. Граф де Кастри давал такую характеристику: «Вместо возможности получить славу в сражении они предпочитают нападать на безоружные и мирные жертвы»6. Это клише историков – говорить, что XVII век был «жестоким», или что вообще «жестоким» было любое столетие вплоть до XIX или XX века. Если лишить модернистский евро-американский шовинизм этих ремарок, то мы увидим заметную разницу между «тогда» и «сейчас». Новое время успешно справлялось с подавлением осознания своей собственной жестокости, сглаживая действие и его восприятие посредством технологии. Мы с наслаждением вызываем в сознании образы насилия, совершаемого такими способами, которые показались бы совершенно дьявольскими самому отъявленному головорезу в Республике Бу-Регрег, и мы же сеем смерть и разрушение самым лёгким и отчуждающим способом – просто нажимая на кнопку. В XVII веке, несмотря на развитие артиллерии, большинство смертельных столкновений должны были решаться в рукопашных схватках, использующих технологии, не слишком продвинувшиеся со времён Бронзового века. (И действительно, Уильяма Лемприера, легковерного европейского путешественника, одному «туземному информатору»-шутнику в Сале удалось даже убедить в том, что основной тактикой корсаров было швырять камни в другие корабли – и ему это показалось вполне логичным, пусть даже и несколько примитивным.)7 Немногие пираты, такие как Лоу и Чёрная Борода, оказывались морскими садистами в самом точном и клиническом смысле этого термина и, без сомнения, Сале привлекал и таких типов. Однако правда в том, что сражение опасно и представляет собой тяжкую работу. Корсаров же интересовала добыча, а не «слава» (как мог бы предположить француз) и не «мужество» (как мог бы предположить англичанин); пока они выигрывали, они были рады считаться «трусами и забияками». И поэтому в первую очередь они прибегали к уловкам и маскировке, а за свои мушкеты с ятаганами брались только в самом крайнем случае. Пиратство может рассматриваться как крайний пример ментальности нульработы: пять или шесть месяцев ленивого зависания в мавританских кофейнях, затем летнее плаванье по прекрасному голубому океану, несколько часов напряжённых усилий и вуаля – вот средства на ещё один год праздности. Не будь пираты ленивцами, они бы становились сапожниками или рудокопами на разработках свинца, или рыбаками – но подобно гангстерам в старых фильмах, они считали, что «работа для лохов», и использовали все средства, чтобы её избежать. По словам отца Дана: «Корсары не преследуют ни одно христианское торговое судно, если не считают себя сильнее; ибо если они не обладают многократным превосходством в силах или многочисленными крупными кораблями против одного небольшого, то нападают редко, – истинно, что эти бесчестные пираты в душе являются подлыми трусами и никогда не принимают боя, не обладая большим преимуществом»8.

Разумеется, у каждого корсарского корабля на борту была богатая коллекция флагов и вымпелов всех стран, и они прежде всего старались выдать себя за англичан, встречая английский корабль, или за испанцев, встречая испанское судно; их же собственный флаг, лицо человека в полумесяце, без сомнения, увидеть можно было редко9, Уювка алжирских корсаров с подменой флагов уже была описана выше.

В своих мемуарах Генри Мейнуоринг сообщает, что салийские разбойники убирали все свои паруса на рассвете и отправляли на верхушку мачты смотрящего выискивать на горизонте подходящую добычу – и когда потенциальную жертву засекали, её тщательно разглядывали и обсуждали: купеческий это корабль или военный? Слишком большой, чтобы с ним можно было совладать, или слишком незначительный, чтобы с ним связываться? К какой стратегии прибегнуть, какой флаг развернуть и т. д.?10

Определившись с преследованием и своими действиями, корсары могли надеяться, что несколько выстрелов из пушек склонят вражеского капитана мыслить рационально (в особенности если его корабль был застрахован!) и сразу же сдаться. В противном же случае они шли на абордаж. «Ужасно, – писал отец Дан, – видеть, с какой яростью они атакуют корабль. Они заполоняют палубу полуюта с рукавами, засученными по локти, и ятаганами в руках, производя все вместе невообразимый шум и гам, чтобы лишить мужества своих жертв». Они надеялись, что демонстрация угрозы и дикие вопли сработают – ведь настоящее сражение было крайней мерой и менее всего желаемой тактикой.

Вне зависимости от того, были ли на борту корабля деньги или груз любой ценности, его команда и пассажиры представляли собой гарантированный источник дохода11. Согласно законам ислама, «пленники (священной) войны» не относились к той же категории, что и «рабы», однако в некотором отношении их положение было даже хуже. В конце концов, по закону у рабов были определённые права, тогда как пленники были всего лишь человеческой добычей. То, что Сале финансировал свою свободу за счёт выкупов и продажи людей, естественно, порочит эту свободу в наших глазах, однако нам стоит помедлить с приложением наших современных отношений лишь к одному Сале. Такая же экономика была и у мальтийских рыцарей, но у них не было протодемократических свобод – а британский военно-морской флот насильно вербовал рекрутов фактически в рабство. В любом случае, поскольку марокканские моряки отказались от использования гребных галер, лишь немногие пленники теперь страдали от такой судьбы, ранее постигшей тысячи и тысячи тех (например, Мигеля де Сервантеса или раннего американского анархиста Уильяма Харриса с Род-Айленда)12, кто томился в качестве «рабов на галерах» в алжирском флоте – или, раз на то пошло, и на мальтийских и испанских кораблях.

Кого же на галеры отправляют,Их на бесчестье сразу обрекают.Главу, усы и брови выбриваяИ на скамьи по пятеро сажаяПрикованных, до пояса раздетых,И турка плеть на спинах ставит меты.Гребут они, а турок подгоняет,Своих рабов жестоко уязвляет:«А ну живей, собаки-христиане,Работайте, работайте веслами!»– Из «Жалостливых воплей заключённых в Алжире под турками» (1624)13

Дефо описывает жизнь Робинзона Крузо в рабстве в Сале более реалистично, чем собиравшие пожертвования фанатики, которые бродили по Европе, потчуя зрителей рассказами об экзотических пытках и насилиях, и которых даже в те времена нередко подозревали в «желтизне». Вокруг Сале не было обширных сельскохозяйственных земель, где бы могли использоваться рабы, как это было в Америке, не было там и предприятий, которым бы требовался неквалифицированный подневольный труд. Пленники, прежде всего, были товаром, и как это всегда случается с товаром, в отношении них действовало правило «если ты поломал, так тебе и покупать». За трупы никто выкуп не платит.

Поэтому первейшей задачей корсара, требовавшей внимания сразу же после получения добычи, было определить личности или, по крайней мере, качества своих пленников. Их допрашивали ренегаты, говорившие на их языках, прибегая для вытягивания подробностей скорее к уловкам, чем к пыткам. Корсары хорошо научились различать людей по рукам: мягкие руки у аристократа или купца, мозолистые у простого моряка, специфические признаки и деформации были присущи определённым занятиям и ремёслам, характерные пятна чернил говорили о способности писать и читать, даже линии хиромантии рассказывали о здоровье, судьбе, личности. Некоторым пленникам – слишком бедным, чтобы их выкупили, но обладавшим ценными умениями, – оружейникам, металлургам, корабелам, – предлагалась свобода, если они обратятся в турок, такие специальности очень ценились, а грамотный человек мог надеяться стать корабельным писцом (каждой команде полагался один такой, чтобы читать захваченные на корабле декларации груза и судовые журналы), или даже получить работу секретаря в диване, а может быть, у какого-нибудь купца или посланника.

Молодой ирландец из Голуэя по имени Ричард Джойс был захвачен алжирскими корсарами в 1675 году по пути в Вест-Индию и содержался в плену в течение 14 лет. Когда его привезли в порт,

он был куплен богатым турком, который занимался ювелирным делом, и который решил, что его раб… достаточно послушен и искусен, научил его своей профессии, в которой ирландец быстро стал мастером. Услышав о его освобождении [т. е. о том, что Джойс был выкуплен], этот мавр предложил, если Джойс останется, выдать за него свою единственную дочь и отдать половину своего имущества в придачу, однако Джойс решительно отверг все эти и другие заманчивые и выгодные предложения; по возвращении в Голуэй он женился и продолжал со значительным успехом заниматься ювелирным ремеслом; накопив солидное состояние, он смог купить поместье Рэхун… у полковника Уоли, одного из старых офицеров Кромвеля14.

Секретом успеха Джойса, если верить этой голуэйской легенде, было кольцо, сделанное им в Алжире на основе мавританских символов, коронованное сердце (иногда изображающееся с розой), поддерживаемое двумя руками, – знаменитое кладдахское кольцо, символ любви и дружбы, практически настолько же «ирландское», как трилистник.

Джойс не был единственным варварийским пленником, которому за период пребывания в плену удалось достичь успеха, занявшись или даже овладев каким-либо 15 ремеслом.

Одно из редких непосредственных свидетельств о Сале, написанных пленниками, принадлежит французу Жермену Муэтту, «захваченному на море 16 декабря 1670 года, проданному в Сале в День Всех Святых за сумму в 360 экю».

Он принадлежал сразу четырём владельцам, из которых один действительно держал его как раба. Каждый из трёх других владел одной шестой частью Муэтта, они тут же отправились к нему в фондук [или багно, бараки невольников], куда его отвели после продажи [т. е. трое других купили свои доли у первого владельца]. Самым старым из них был Мухаммад аль-Марракчи, правительственный чиновник, второй был купцом, торговавшим шерстью и маслом, которого звали Мохаммад Лиебус, а третий был еврей, рабби Ямин. Мухаммад аль-Марракчи пришёл с рабом в свой дом, где его жена дала Муэтту белого хлеба и сливочного масла с мёдом, а также немного фиников и дамасского изюму. Затем его возвратили в фондук, где его посетил еврей, церемонно приветствовавший его и пообещавший ему свободу в том случае, если его семья выплатит за него выкуп, требуемый этими четырьмя владельцами. Если он сразу же не напишет письмо во Францию с просьбой собрать требуемую сумму, то его побьют палками и бросят умирать в яме. Муэтт принялся жаловаться, но решил солгать и утверждать, что он всего лишь брат сапожника, – так что ренегат, служивший для еврея переводчиком, объявил, что от продажи этого раба прибыль получить не удастся. На следующий день Муэтта послали к третьему владельцу, купцу, торговавшему шерстью и маслом, его жена и тёща сжалились над пленником. Сначала они поставили его молоть пшеницу, но когда эта задача оказалась слишком утомительной, они сделали его дядькой при младшем сыне купца. Когда добросердечная жена увидела, что её мальчик привязался к Муэтту, она стала давать ему больше хлеба и масла, мёда и фруктов и сняла с его ног 25-фунтовую цепь, которую он был принуждён носить. Она уговаривала его стать ренегатом и жениться на её племяннице. [Муэтт сумел выкрутиться из этой ситуации, осыпав женщину «самыми нежными и трогательными словами на свете», в конечном счёте, добившись ещё более тёплого отношения.] В таком положении Муэтт пребывал год, не испытывая слишком тяжёлых страданий, благодаря своей предполагаемой бедности. Но в конце концов четвёртый его владелец, ставший наместником Касбы, потерял терпение. Он предъявил свои права на Муэтта и забрал его работать на конюшню. Теперь невольник жил на чёрном хлебе и делил тесный и зловонный барак с другими пленниками и арабами-бедняками. Наместник возобновил свои требования выкупа в 1 000 экю, однако Муэтт продолжал настаивать на своей бедности, и теперь его отослали помогать каменщикам, чинившим бастионы крепости. Другие рабочие дурно с ним обходились и жестоко избивали – пока этим не побудили его собрать деньги для выкупа и так, наконец, вернуть свою свободу16.

Иост Амман. Мавританка, одетая в домашнее по бетиканской или гранадской моде. Ок. 1577

В сравнении с устрашающими рассказами о плене, распространявшимися монахами-редемпционистами и другими пропагандистами, история месье Муэтта несёт в себе черты аутентичности: разумеется, судьба пленника не была пикником, но у неё были свои взлёты и падения и даже свои возможные варианты спасения или бегства. Поэтому-то такие источники, как легенда о Ричарде Джойсе, и выглядят достоверными; и также поэтому мы можем понять, насколько соблазнительной могла казаться возможность обратиться в ислам для пленников вроде Джойса и Муэтта. Взять хотя бы этих мавританских «племянниц»! Этих восточных женщин с их (практически) неотразимыми любовными чарами!

Преуспев «в деле» или нет, но к концу октября каждый салийский морской разбойник возвращался в порт, а корабли – в канал (проходя между стенами Старого Сале и рекой, он был хорошо защищён), корсары обустраивались на своих зимних квартирах, варьировавшихся по своему богатству от практически загородных дворцов до нищенских снимаемых комнатушек вдалеке от улицы Консулов в шумных кварталах морисков Рабата. Что же касается самого города, то каждый, кто бывал в Марокко, может себе с лёгкостью его представить, поскольку структура городского пространства XVII века (или в данном случае X века) всё ещё сохраняется во всех его старых городках и даже больших городах. В отличие от Рабата Сале сопротивлялся модернизации и по-прежнему сохраняет всё ту же простую модель узких извилистых улочек, проходящих между стенами без окон, базарами, мечетями, банями, тенистыми чайными домиками, общественными фонтанами, облицованными синей и белой плиткой, – где всё движение состоит из пешеходов и ослов, а воздух наполнен запахами пряностей, дров и сточных вод, прорезаемых прохладным солёным ветром, дующим с океана.

Рабат, или Новый Сале, был в основном построен морисками из Андалусии и использует схему решётки улиц в отличие от извилистых проходов в других марокканских городах. Архитектура домов несёт в себе андалусийское влияние. Город существовал на нескольких уровнях, включая таинственные подземные туннели, некоторые из которых расходятся лучами от «Башни пиратов» или проходят под знаменитой старой «Мавританской кофейней» или «Чёртовой лестницей». Город был окружён оборонительными стенами, и возвышающаяся над ним Касба больше всего напоминала средневековый замок – которым, по сути, и была.

Дома мавританского типа остаются неизменными и до сих пор строятся в Испании и Северной Африке (всеми, кто достаточно благоразумен или достаточно беден, чтобы предпочитать традиционную архитектуру бетону и листовому металлу), и эта модель была привнесена даже в Мексику и Калифорнию – тот же самый саман и побелка, те же самые обильно украшенные деревянные двери и резные ставни, те же самые толстые стены, окружающие 2- или 3-этажный квадрат из комнат с расположенным внутри него садиком с фруктовыми и тенистыми деревьями, кипарисами, розами, пряными травами, облицованным изразцами фонтанчиком, а, возможно, и с беседкой, устланной коврами и подушками, где можно обедать на свежем воздухе или курить кальян с чашечкой кофе или мятного чая. Пират, «женившийся на племяннице» или заполучивший богатство путём corso[29], вполне мог наслаждаться таким домом, и, вероятно, холостые моряки со средствами также могли вскладчину его арендовать. В 1630 году Мурат-рейс и другие властители земли приветствовали прибытие французской дипломатической миссии и встретили посланников в Касбе, в комнате, «убранной одними коврами», где они восседали или полулежали на валиках или «подушечках алого дамаста»; а «секретарь делал записи на столе не выше его локтя». Так типичное мавританское убранство было описано посольским писцом, монахом-капуцином. В 1642 году другая французская религиозная, посланная вызволять пленников миссия была принята «князем» Абдуллой, давшим аудиенцию, «сидя на овечьей шкуре, натянутой между двумя треногами, под навесом из пихтовых досок: таков был его трон и помост»17.

Зимой корсарская диета превосходила их корабельные рационы, включая в себя пряные таджины с мясом и фруктами, подаваемые с кус-кусом или рисом, белый хлеб со сливочным маслом и мёдом, молоко и йогурт, куриные пироги с сахаром и гуммиарабиком, целиком зажаренных ягнят, фаршированных финиками и шафрановым рисом, тягучие сладости и сладкий мятный чай. А для нетвёрдых в вере тут были прекрасные Канарские вина и портвейны, мадера, херес, другие креплёные вина и фруктовые бренди – корсары приберегали все лучшие марочные напитки для себя, или, по крайней мере, так поговаривали.

Если ренегаты наслаждались радостями жизни, то, пожалуй, так нельзя было сказать про некоторых других обитателей квартала экспатов в Рабате, купцов и посланников различных более или менее дружественных европейских держав. Нелегко понять, почему там год за годом пребывали некоторые консулы типа персонажей Грэма Грина[30], в этом месте, столь очевидно чуждом всем их ценностям. Гаспар де Растен, французский вице-консул, чей дом был в 1637 году разграблен толпой, пока он прозябал в тюрьме (будучи арестован за слишком рьяное участие в судьбе некоторых французских пленников), так никогда и не получил никакой компенсации ни от Сале, ни от Франции, и «поняв, что от двора ему не получить ничего кроме пустых обещаний, он скончался от полнейшего разочарования в 1643 году»18. Нидерландский консул Давид де Врис пострадал куда сильнее, и, тем не менее, продолжал возвращаться на своё место. Впервые он прибыл в Сале из Бразилии как пленник в 1650 году и был выкуплен за сумасшедшую сумму. В 1651 году он снова появился в Рабате в качестве консула и на этот раз был торжественно встречен суфиями тариката Дилаиййа, которые тогда правили городом. Но вскоре де Врис начал входить в свою роль «самого притесняемого из всех европейских консулов»19. Толпа, разгневанная захватом голландцами салийского судна, окружила его дом, крича: «Смерть консулу! Убейте его!» Французский историк Кайе замечает, что такого рода действия толпы можно считать свидетельством «общественной жизни… и роли народа в политике… при демократической и республиканской форме правления»20. В 1654 году на де Вриса вновь напали, спустили его с собственной же лестницы и приволокли в Матаморе, подземную тюрьму, в то время как его дом был разграблен подчистую. Проведя в этой грязной дыре четыре ночи, консул был выпущен, но к нему приставили «охрану» из четырёх мавров, которые к тому же возжелали получить от него «жалованье» в 30 риалов за ночь! «Здесь нет ни порядка, ни справедливости», – жаловался голландец; а в другом своём письме домой он сетовал на трудную жизнь «в этой варварской стране, где невозможно найти ни капли радости»21. И всё же де Врис продолжал здесь работать, и так и скончался на своём посту в 1662 году.

Большинство европейцев, посещавших Сале, испытывали к этому городу ненависть: «Прибежище негодяев, логово воров, вместилище пиратов, место сбора ренегатов, бойня варварской жестокости и дикого варварства, проклятие и расстройство для купцов и торговли и жалкое скорбное узилище для несчастных пленённых христиан»22. Нов силу различных странных причин, некоторым европейцам Сале всё-таки нравился.

Одно из лучших описаний корсарской республики было сделано Джоном Харрисоном, своего рода английским «агентом 007» того времени, предшественником позднейших романтических шпионов-исламофобов вроде сэра Ричарда Бёртона, Томаса Эдварда Лоуренса или Гертруды Белл. Благодаря Харрисону Англия стала первой европейской страной, установившей дипломатические отношения с Республикой Бу-Регрег. В 1627 году контакты Харрисона в Сале дали ему немного заманчивой информации – или дезинформации:

Мориски, также теперь правящие в Сале, дали мне знать, что если я приеду договариваться с ними, то они свергнут тираническое правление муллы Сидана, которое было причиной захватов столь многих подданных Вашего Величества и потери их кораблей, товаров и жизней, и всецело перейдут под протекцию Вашего Величества, словно ваши подданные. Посему, дабы исполнить службу Вашего Величества, я предпринял весьма рискованное путешествие по суше из Тетуана в Сале, переоблачившись в мавританские одежды (эта страна так опасна для путешествий иностранцев, она полна мятежниками, не признающими никакого монарха), и насколько мне стало ведомо, испанцы решили подкупить алербийцев, которые и отцов своих готовы продать, чтобы те похитили меня; поэтому я пробирался по высоким горам и холмам неподалёку от Феса, дабы избежать этих опасностей, и в основном шёл пешком, босоногим, подобно паломнику, но, несмотря на это, всё-таки вышел на равнину. Наш путь лежал дальше к Альказеру[31], где, я знал, есть большая опасность для меня быть схваченным (ибо меня оценили в тысячу дукатов) и отвезённым в Мамору или Аллерач[32]. Но Богу было угодно, чтобы я встретил двух честных марабутов, или святых, которые весьма почитаются в этой стране (по этой причине один прибыл сейчас ко мне в Сале, он святой из Мисмуды), и двух честных шейхов, правящих своими кастами или племенами, и они сопровождали меня от одного к другому, частью днём, а частью ночью, вне всякой опасности, пока я не пришёл в Старый Сале к великому святому Сиди Хамету Лниаши, который правит ими всеми: и он предложил быть к услугам Вашего Величества ради взятия Маморы, Аллерача или любого другого места, которым ныне владеют [испанцы] на побережье Б арбарии, желая, чтобы они скорее оказались в руках Вашего Величества, во имя старинной дружбы, торговли и коммерции, которые давно уже велись между англичанами и маврами23.

Чезаре Вечеллио. Мавр из Барбарии. Ок. 1590 После этого приключения Харрисон встретился с Яном Янсом (Мурат-реисом), отдавшим ему в качестве жеста доброй воли нескольких английских пленников.