Избранное

Ахилл ее взял, вгляделся и недоуменно хмыкнул:

— Подожди… Откуда это у тебя?

На этом клочке партитурной бумаги Ахилл еще вчера утром набрасывал едва разборчивые значки — буквы, цифры и стрелки, обозначавшие ход модуляции для небольшого отрывка сонаты, которую изобретал под его руководством Славка. В этом отрывке гармония не удавалась, и, пытаясь добиться чего-то стоящего, Ахилл запутался сам. Кажется, он держал этот листок, сидя в автобусе, когда ехал сюда из Москвы.

— Где ты это взял? — переспросил он Славку.

Славка ответил негромко и неохотно:

— Да здесь…

— Что-что? — не понимал Ахилл и внимательно вглядывался в Славкино лицо. В мальчишеское лицо, которое так часто заволакивалось туманом, — точно так же, как сейчас. Как, наверное, и тогда, когда рука писала: «ДОМА ЛОЖЬ…»

— Здесь лежала, на земле. Ну, тут, на лапнике, — сказал Славка.

— А, — догадался Ахилл. — Из кармана выпала. Я же тут был вчера вечером, знаешь?

Славка кивнул:

— Вы мимо меня проехали.

Ахилл даже приподнялся на локте:

— Проехал мимо? Где?

— А по просеке. Вы уже возвращались, а я только… Я как увидал — ну, я не видал сперва, что вы, я понял, — кто же еще сюда ездит? — сошел с лыжни и за деревцом постоял сбоку, пока вы проехали.

Он замолчал, повздыхал, завозился и устроился так, что лица его Ахиллу стало почти не видно. Очень удобно устроился, негодяй. Юный римский патриций на ложе. Даже улыбается от удовольствия — так приятно ему лежать. «Может, все это было детской игрой? — подумал Ахилл. — И ружье, и записка? Быть может, он и не хотел?..»

— Если б не вы…

Очень неестественно прозвучало это у Славика и отсеклось.

— При чем тут я?

У Ахилла вышло не лучше. Некий скрип в связках. Он непроизвольно откашлялся.

— Сначала я вас встретил. А потом нашел… Я ботинок расшнуровывал, гляжу — что-то белое. Ведь темно же. Я взял — ну, так, от любопытства. Вижу — это наша несчастная модуляция, но, кажется, уже удачнее, правда? Ну, я стал думать и…

— Стой-стой, какой ботинок? — У Ахилла вдруг забилось сердце.

— Так ведь надо пальцем. Ботинок снять, и пальцем.

Он сел и стал вытягивать откуда-то из-под себя, из-под еловых — живых, густых, мокрых веток — чудесно отполированный светло-коричневый лаковый, будто виолончельная боковина, приклад, — стал вытягивать медленно, осторожно, — и правда, как инструмент Страдивари, — и вытянул все целиком ружье — холодное и красивое, об одном стволе, как винтовка. А может, это и была винтовка — «винт», Ахилл не очень знал. И он, как Славка, медленно и осторожно потянул винтовку на себя, взял ее из Славкиных рук и переложил на свои колени, а потом рывком себе за спину — и вдруг, перевернувшись, кинулся на парня и, схватив его за куртку, принялся трясти, и принялся орать, хрипя и отрываясь от кожи дубленки лишь для того, чтобы бить все по той же непрошибаемой коже и попадать кулаками Славке куда-то около горла и почти в лицо:

— Скотина! Сволочь! Ты!.. Скотина! Смел!.. Подлец! Ты — смел?! Зачем?! Б…! Не сказал? Боишься?? Да?! Ты болван! Не трусь мне больше, сука? Понял?! Не смеешь! Ты — не смеешь! Понял?? Жить! Жить! Понял?! Жить! — орал и влеплял куда-то в мягкое Ахилл и видел, что Славка плачет, смеясь, и пытается сопротивляться, и Ахилл, наверное, тоже плакал, все было мокрым, все было в снегу, и глаза застилало.

Ахилл отпустил его, и они, тяжело дыша, сели рядом. Ахилл достал из-за спины ружье.

— Где патрон? — спросил он.

Славка молча взял у него ружье. Открыл затвор. Вынул патрон и отдал его Ахиллу.

2

Казалось, что день, начавшийся этим рассветом, длился уже целую вечность, но, когда Ахилл возвращался в город, время еще только шло к полудню. Настроение было гадкое. Жизнь в Красном поселке, лежащем на пять километров в сторону от шоссе, между лесом, рекой и полем, тем была хороша, что глупость бытия как будто обретала здесь какой-то смысл: «Природа — опиум народа», — изрек однажды Ахилл, гуляя там со Славкой, тот стал, веселясь, повторять эту максиму и повторил ее, конечно, дома, потому что те же слова Ахилл услышал уже от Маронова, а потом от кого-то на телестудии. «Влияете!» — кричала Настена. И влияем, а что? Мальчик жив, остальное не важно, думал Ахилл, и все же было на душе паскудно, гадко, он стал размышлять, почему, ведь мальчик жив, и ничего не изменилось, — вот то-то и оно, — нашлось вдруг, отчего паскудно, — именно не изменилось, ребенок истину глаголет — дома ложь, в школе ложь, всюду ложь, и там, куда я иду, в тех комнатах и коридорах, ложь на каждом шагу, в каждом слове и каждом взгляде. А уж там-то — Ахилл покосился влево, — там-то одна большая, драконья, всеобщая ложь: он, видите ли, только что спустился с Каменного моста, шел по набережной, слева за рекой белесо мерцал Большой Кремлевский дворец.

Ахилл думал так, и гадость наползала на душу еще противней, гуще, и это значило, что Славкина история не кончена — по крайней мере для него, Ахилла, и разъедает его, и мучает. И будет мучить. Обычно из Красного в город он ехал, как будто и, правда, принявший наркотика, — приободренный, в легкой эйфории; а сейчас ему казалось, что случившееся там навсегда связалось с этим местом, что в Красном хорошо уже никогда не будет, и вообще никогда и нигде ничего не будет. «А не начнется ли сейчас мигрень?» — подумал он с тоской. Когда такая гадость в голове, жди мигрени, это он знал лет с шестнадцати. Может, у Славки тоже бывает мигрень? Надо спросить.

Ахилл свернул в глубокий двор — когда-то все здесь принадлежало Софийскому монастырю, — надавил на стеклянную дверь, заклубился морозный пар, ногой он задел что-то мягкое — белая собачонка сгустившимся клубом пара явилась пред ним, Ахилл отпрянул несколько назад — не то чтоб снова не задеть ее, не то чтоб дать себе мгновенье совладать с пришедшим сразу в голову: «Но что я вижу? Явь иль сон? Растет мой пудель, страшен он!» — сквозь клубы пара проявился Мефистофель, Ахилл захлопнул дверь наконец, вокруг прояснилось, — отвратительный Бартелев стоял у раздевалки, а чуть поодаль Директор всплескивал руками и нервно вскрикивал: «Куда же гардеробщица ушла? Куда она девалась?»

— Подождем, подождем, ничего, Муся-Муся, к папочке иди, иди к папочке, — ласково ворковал Бартелев и, улыбаясь, влюбленно смотрел на собачку. Но та по-прежнему льнула к ногам Ахилла, и Бартелев на него взглянул.

— Здравствуйте, — с нежной улыбкой сказал он Ахиллу.

Тот проворчал невразумительное «равств», что прозвучало как короткое собачье «р-р-р». Директор — льстивый царедворец, умевший чувствовать нюансы человеческих взаимоотношений, испуганно проговорил:

— Денис Денисович, — Михаил Ильич Вигдаров, он наш автор, не знакомы?

— Здравствуйте, — продолжая улыбаться, еще раз сказал Бартелев и протянул руку. Ахилл ее пожал.

— Позвольте? — вдруг воскликнул Бартелев. — Ведь вы же Ахилл? Тот самый!?

Ахилл пожал плечами.

— О, я слышал вашу музыку, ту… — маэстро Бартелев запнулся.

Еще бы он не слышал? И он слышал именно «ту» музыку: пьеса для струнного октета «Задержание», в которой Ахилл использовал задержания как особый демонстративный прием, приобрела скандальную известность: название пьесы, а главное, сама музыка трактовались слушателями как некое звуковое — скажем, музыкальное — свидетельство акции «задержания» — разгула грубой силы («силу» все понимали конкретно: власти, гебисты, милиция), жестоко подавляющей свободный, но беззащитный разум и слабую, легко ломаемую волю. Начальство не сразу опомнилось, «Задержание» исполнялось трижды, потом последовали — именно задержание и запрещение, а далее разгромная статья в «Советском композиторе», после чего музыку Ахилла года два нигде нельзя было исполнить. И этот Борделев (чуть измененная фамилия давно уже была прилеплена к корифею, еще до того, как он стал таковым) — он, конечно, был одним из тех, кто с удовольствием травил Ахилла. Теперь же великий народный артист улыбался, Ахилл смотрел ему прямо в физиономию, и такая вполне понятная, вполне человеческая растерянность забегала в глазах великого, что Ахилл почти что тоже улыбнулся.

— Вот хорошо, — поспешил продолжить Бартелев, — вы меня очень интересуете, эта ваша новая техника, знаете, кому хочется быть консерватором, а? — И он обернулся к Директору, чтобы тот одобрил его юмор. Директор дважды и очень серьезно кивнул и тем одобрил. — А не вернуться ли нам на минутку в ваш кабинет? — спросил его Бартелев и вежливо спросил у Ахилла: — Вы не торопитесь? Мне было бы интересно с вами поговорить.

Теперь Ахиллу стало совсем уже весело.

— Я тоже любознательный, — сказал он.

Люфтпауза, знаменовавшая окончание этого эпизода, продемонстрировала замечательное чувство меры, тонкий вкус и великолепную согласованность участников ансамбля. Затем все трио двинулось по коридору к директорской, — трио, не считая собаки, сказал бы тут Джером К. Джером: она побежала следом.

В приемной Ахилл стал смотреть, куда бы ему девать свою мокрую куртку, — «давайте мне, давайте», — подбежала секретарша, — Бартелев, Директор и собака прошли уже в кабинет и уже сидели, Ахилл вошел следом, поставил на пол портфель и тоже сел.

— Я со всех сторон слышу: «Ахилл это знает, надо спросить у Ахилла». Вы действительно все знаете? — все в том же легком тоне заговорил Бартелев.

— Почти, — ответил Ахилл. Он не то чтобы решил быть нахальным, но с этим Бартелевым у него иначе не получалось. — Вы хотите узнать что-то конкретное?

— Конкретное тоже. Например, ну как это можно играть на рояльных струнах? Не пользуясь клавиатурой?

— Вам показать?

— О, вы можете? Ну-ка, ну-ка?

Похоже, великому монстру это было в самом деле интересно. Ахилл подошел к роялю, поднял крышку и укрепил ее на стойке, выдвинул и снял пюпитр. Открывать клавиатуру он не стал. Нажав на педаль и тем приподняв глушители, он прогнулся вперед, так что струны стали ему хорошо видны, а затем широким обнимающим движением перекинул руки вперед. Пальцы его расположились над струнами. Ахилл подумал и заиграл Менуэт из «Тетради Анны-Магдалены». Пошло у него быстрее, чем нужно, и он сказал себе: «Успокойся». Пошло получше. Немного отыграв, он выпрямился.

— А это, знаете… — начал Бартелев с уважительной интонацией, встал и подошел к Ахиллу. — Как, значит, вы делаете?

Он заглянул под рояль, поставил на педаль ногу и, выставляя назад большое седалище, начал было сгибаться, пытаясь достать струны. Но живот, ложившийся на крышку клавиатуры, почти не давал верхней части туловища согнуться, и в общем эта странная позиция располневшего и немолодых лет человека производила жалкое и комическое впечатление. Зацепив одну из струн, Бартелев эксперимент закончил:

— Не для меня, — сказал он сокрушенно. — А вас поздравляю. Мне как-то не верилось, что все эти новые штучки с подготовленным роялем имеют смысл.

— Подготовленный рояль — совсем другое. И потом, это вовсе не ново, — произнес Ахилл. Он смотрел на собаку, теребившую ручку его портфеля.

— Вот как? — удивился Бартелев. — Муся, Мусенька, фу!

Чувство напряженности не покидало Ахилла. Барский гнев был ему хорошо знаком, барская любовь случалась редко, и потому сейчас, когда его нарочито обласкивали, он старался быть настороже, чтоб не попасться в какую-нибудь ловушку.

— И как вас на все хватает! — продолжал восторгаться Бартелев. Он лицемерил и, как было слышно по жалостливым интонациям, по-мазохистски этим терзал себя, кого Бог обделил талантом: — И музыку вы пишете — ну как вам удается? — ведь можете любого стиля — захотелось — авангард, захотелось — Гайдн и Моцарт или даже Бах, и все жанры, все жанры. А статьи какие пишете? — Соллертинский, честное слово, в вас видна его эрудиция, я Иван Иваныча знавал, и вашего возраста был он как раз. Но вы не пьете, надеюсь. И школьников учите. Вы в каких классах? — вдруг спросил он совсем другим тоном.

Вон в чем дело, сообразил Ахилл, мы же с тобой конкуренты, ну да, Бартелев — лучший друг и лучший учитель советских детей, который снискал себе общенародную и международную славу Великого Бога Искусств, с Олимпа сошедшего в классы начальной школы.

— В младших тоже, — сказал Ахилл. — Как вы.

Директор, кажется, дернулся: какой же он бестактный, этот Вигдаров, — «как вы»! Народному артисту, депутату и секретарю союза говорить — «как вы»?

— Михаил Ильич в числе авторов нашего сборника «Музыка — школе», — вкрадчиво сказал Директор.

— Ах так? Замечательно, очень рад, очень рад, — закивал Великий Учитель. — И неожиданно подал руку Ахиллу: — Желаю… Всяческих успехов. Как-нибудь, возможно, поговорим, как вы? — Вопрос относился к Директору.

— Безус-ловно! — с тупым ударением брякнул Директор. Человек номенклатурный, он на свой лад опасался ловушек, и происходившее вызывало у него беспокойство.

— Надеюсь, гардеробщица вернулась. Мусенька, пойдем!

— Ах, Денис Денисович! — Директор чуть ли не рыдал, выходя за корифеем в секретарскую. — У меня, вы же знаете, вот вешалочка в углу, вы в следующий раз, пожалуйста, воспользуйтесь.

С вешалки свисала мокрая куртка Ахилла.

— Э-э, нет, я демократ! Я пользуюсь общественной! — изрек Бартелев и вдруг, остановившись, громко захохотал: он не сказал, что пользуется «вешалкой», и оставшееся прилагательное навело его, конечно, на другое…

Дождавшись, пока эти двое и с ними собака вышли в коридор, Ахилл снял свою куртку и пошел к редакторской комнате.

— …упадочное, понимаете? — влетело в уши, едва открыл он дверь. — Реакционное и упадочное. А что я могу поделать?

Нервозные эти слова выпаливала Птичка — лихая молоденькая девица с выбеленной парикмахерской прической и артистически раскрашенной мордочкой. Фамилия Птички была — ох да как же? — Воробушкина! — и звали ее Элладой Васильевной, но вся эта сложная ономастика возникала лишь в деловых, то есть в редких случаях, и в обычной жизни всех, и саму ее, устраивало краткое и такое милое — Птичка.

— Наш главный когда еще предупреждал: весь сборник очень, очень опасный? Начиная с названия, — здрасьте, Ахилл, а вы не участвуете?

— В чем?

— Ну, в сборнике, в зарезанном? Ах нет, вы у нас по музвоспитанию. Там нет имен? Шёнберг, самое главное? Еще Штокгаузен? Кто у вас там?

— Орф. Извините! — С этим Ахилл обратился уже к человеку, сидевшему перед Птичкой. Тот вежливо склонил голову. — Вы продолжайте, — сказал Ахилл Птичке, отошел и устроился за чьим-то пустовавшим местом.

Время было обеденное, и все сотрудники редакции ушли, кто в буфет, а кто по магазинам, Птичке же пришлось задержаться из-за посетителя, теперь пришел вот второй. Она сняла трубку, набрала две цифры и заговорила быстро:

— Мань, Элла говорит, дай кому нашим, кофе с булочкой с кремом, пусть занесут, а то сижу я. Пока! Все, самое главное, из-за вашего Шёнберга, — бросая трубку, все так же быстро выпаливала она, — и вообще эта тема признана несвоевременной, дискуссию об авангарде решено не начинать и Бриттена — не упоминать сейчас. Где же ваш договор? Я его приготовила? — Птичка стала перебирать бумаги.

— Бриттен! — воскликнул сидевший перед ней. Прозвучало это громко и экстатически — с восторгом и пафосом. — Бриттен — авангардист?

— Нет-нет, — замотала беленькой головкой Птичка, — вы не знаете. Не поэтому. Он дружит с Ростроповичем, понимаете? В общем, есть список, и до специального распоряжения — ой, спасибо, я к вам прибегу, там Ленка стоит? — Стоит, приходи! — стакан кофе и блюдце с булочкой были протянуты ей из распахнутой двери, Птичка водрузила их на высокую стопку толстенных папок, — и, в общем, в комитете по печати, я уже сказала, издание признали упадочным и реакционным. Где ж ваш договор?

— Признали, — повторил посетитель и взглянул на Ахилла. — Шёнберг дружит с Ростроповичем. Бриттен — авангардист. — Против воли Ахилл улыбнулся. — Но, дорогая моя, я хочу моих денег! — жалобно сказал человек, ради пущей убедительности подаваясь всем корпусом к Птичке. — Я сделал работу, которую вы же мне и заказали. А теперь не хотите платить за нее.

Птичка вдруг сорвалась:

— Денег?! — взвизгнула она. — Что вы все просите денег?! Аванс получили?! Я русским языком вам говорю! Я вам откровенно — не имею права разглашать! А я по-человечески вам говорю! Что сборник снят! Мы премии лишились! В типографии набор рассыпали, понятно?! Из-за вашего Шёнберга! Писали бы в конце концов! о русских и советских! классиках! было б в порядке! все нужно! новое! авангардизм!

Это была истерика. Произошла она из-за того, что и сама невинная Птичка лишилась своих премиальных денег; из-за того, что торчала сейчас вот, в обеденный перерыв, на работе, тогда как надо было в очередь бежать, в универмаг «Ударник», где что-то «давали»; от того еще, что сидевший пред Птичкой будил в ней подсознательное неприязненное чувство, какое старый, некрасивый, неопрятный умница интеллигент способен возбудить в глуповатой, здоровой, свежей красотке, а эта неприязненность противоречила приличию и редакционному этикету, — и она, не сдерживаясь, все кричала и все искала на столе исчезнувший куда-то договор, и изумленный визитер, поднявши брови, все взирал на Птичку и краснел, краснел, Ахилл уж было встал, чтобы вмешаться, как посетитель бросил на него быстрый, цепкий и оценивающий взгляд, и Ахилл, оставшись на месте, мог наблюдать за чем-то совершенно необъяснимым: человек коротким и незаметным движением сунул пальцы под основание стопки папок и начал пальцы медленно-медленно сгибать… Край стопки над ними приподнимался… «Что он делает?» — подумал в ужасе Ахилл в тот самый миг, как сдвинулся стаканчик кофе там, на верху неустойчивой стопки, скользнул к ее краю — и разом перевернулся. Странным образом Ахилл успел заметить, что блюдце с булочкой задержалось на месте.

Птичка замерла. Река, ручейки, струйки кофе бежали поверх бумаг, просачивались между ними, там и тут закапало на пол.

Посетитель встал со стула.

— Какое несчастье, — бесцветно сказал он. — Будьте здоровы.

И, обходя стол и остолбеневшую Птичку, вышел из комнаты.

Птичка тихонько завыла и с причитаньями — как же тепе-е-ерь-то? — а-ай, Господи, что же тако-о-е? — стала трогать то одну бумагу, то другую. Ахилл принялся трудиться вместе с ней и в течение минут пяти занимался тем, что снимал мокрые бумаги со стола, отирал их, стряхивал и промокал буроватую жидкость. Среди пострадавших листов были и гранки его статьи, ради которых Ахилл и пришел сюда. Кое-как отерев их, он сунул гранки в портфель. Меж тем Птичка оправилась от потрясения и махнула на все рукой: ее ждала очередь, и надо было поторопиться. Она заглянула в зеркало пудреницы, обмахнула личико — да ну это все! — сказала она — вы свои гранки нашли? гонорар после первого! я тогда побежала! захлопните посильнее дверь, ладно? — пока!

Какой бред. Бартелев, Шёнберг и Птичка. «Жизнь детей с музыкой». Липкие руки. Как будто не бурая жидкость кофе, а возникшее в нем ощущенье всеобщей мерзостной дряни вышло на поверхности ладоней. Ахилл вошел в уборную, сунул руки под кран, ледяная вода обожгла, он с наслаждением почувствовал, как заломило пальцы. Кто-то стоял у окна и курил, и это был, конечно, тот посетитель редакции, кто устроил Птичке кофейный потоп. Ахилл, не стараясь скрывать своего любопытства, взглянул на него. Тот кивнул в ответ, как знакомому. В дверях Ахилл пропустил его. Они прошли по коридору и из подъезда вышли вместе.

— Старый сумасшедший. Так вы обо мне подумали? — произнес шагавший рядом с Ахиллом.

— Пожалуй, — сказал Ахилл.

— Старый зек. Что, впрочем, одно и то же. Это ведь, знаете, правило: шкодить начальству, когда только можешь.

Ахилл рассмеялся.

— Хорошее правило! — сказал он. Но, справедливости ради, добавил: — Хотя девчонка эта не начальство.

— Я ж говорю — сумасшедший. Для меня они все одна сволочь. — Дальше было для себя, вполголоса: — И зачем, идиот, согласился? Статья! Гонорар? Обрадовался. Предложили написать воспоминания о Шёнберге. Уши развесил, старый дуралей. Нужен им Шёнберг!

Ахиллу было неловко. Этот странный маленький человек и раздражал, и привлекал одновременно. Потертое полупальто из серого бобрика, бесформенные башмаки, в которых, конечно же, холодно в зиму, ушанка из истрепавшейся кожи и с висячим козырьком, — и острое, умнейшее лицо, лицо аскета — циника, шута-комедианта, школяра, монаха, лекаря, и если бы не круглые очки давнишней моды, в черной тоненькой оправе, то это было бы еще лицо Вольтера, — но были, кажется, портреты Гёте в таких очках? Тютчева? а Шостакович? — худое и нервозное лицо подростка, который таковым до старости остался.

Они шли молча уже довольно долго, и Ахилла это смущало все больше.

— Я Вигдаров Михаил, — решил он назвать себя.

— Что? Ах да, — не сразу отрешился от задумчивости его спутник. — Людвиг Мирович. — Он протянул Ахиллу руку.

Так вот кто это! Мирович, легендарный Мирович, учившийся у самого Антона Веберна.