Беда, коль пироги начнёт печи сапожник, А сапоги тачать пирожник, И дело не пойдёт на лад. Да и примечено стократ, Что кто за ремесло чужое браться любит, Тот завсегда других упрямей и вздорней: Он лучше дело всё погубит, И рад скорей Посмешищем стать света, Чем у честных и знающих людей Спросить иль выслушать разумного совета. Зубастой Щуке в мысль пришло За кошачье приняться ремесло. Не знаю: завистью ль её лукавый мучил, Иль, может быть, ей рыбный стол наскучил? Но только вздумала Кота она просить, Чтоб взял её с собой он на охоту, Мышей в амбаре половить. «Да, полно, знаешь ли ты эту, свет, работу? — Стал Щуке Васька говорить, — Смотри, кума, чтобы не осрамиться: Недаром говорится, Что дело мастера боится». — «И, полно, куманёк! Вот невидаль: мышей! Мы лавливали и ершей». — «Так в добрый час, пойдём!» Пошли, засели. Натешился, наелся Кот, И кумушку проведать он идёт; А Щука, чуть жива, лежит, разинув рот, — И крысы хвост у ней отъели. Тут, видя, что куме совсем не в силу труд, Кум замертво стащил её обратно в пруд. И дельно! Это, Щука, Тебе наука: Вперёд умнее быть И за мышами не ходить. Лев и Человек
Быть сильным хорошо, быть умным лучше вдвое. Кто веры этому неймёт, Тот ясный здесь пример найдёт, Что сила без ума сокровище плохое. Раскинувши тенета меж дерев, Ловец добычи дожидался: Но как-то, оплошав, сам в лапы Льву попался. «Умри, презренна тварь! — взревел свирепый Лев, Разинув на него свой зев. — Посмотрим, где твои права, где сила, твёрдость, По коим ты в тщеславии своём Всей твари, даже Льва, быть хвалишься царём? И у меня в когтях мы разберём, Сразмерна ль с крепостью твоей такая гордость!» — «Не сила — разум нам над вами верх дает, — Был Человека Льву ответ. — И я хвалиться смею, Что я с уменьем то препятство одолею, От коего и с силой, может быть, Ты должен будешь отступить». — «О вашем хвастовстве устал я сказки слушать». — «Не в сказках доказать, я делом то могу; А впрочем, ежели солгу, То ты ещё меня и после можешь скушать. Вот посмотри: между деревьев сих Трудов моих Раскинуту ты видишь паутину. Кто лучше сквозь неё из нас пройдёт? Коль хочешь, я пролезу наперёд: А там посмотрим, как и с силой в свой черёд Проскочишь ты ко мне на половину. Ты видишь, эта сеть не каменна стена; Малейшим ветерком колеблется она; Однако с силою одною Ты прямо сквозь неё едва ль пройдёшь за мною». С презрением тенета обозрев, «Ступай туда, — сказал надменно Лев, — Вмиг буду я к тебе дорогою прямою». Тут мой ловец, не тратя лишних слов, Нырнул под сеть и Льва принять готов. Как из лука стрела, Лев вслед за ним пустился; Но Лев подныривать под сети не учился: Он в сеть ударился, но сети не прошиб — Запутался (ловец тут кончил спор и дело) — Искусство силу одолело, И бедный Лев погиб. Заяц на ловле
Большой собравшися гурьбой, Медведя звери изловили; На чистом поле задавили — И делят меж собой, Кто что себе достанет. А Заяц за ушко медвежье тут же тянет. «Ба, ты, косой, — Кричат ему, — пожаловал отколе? Тебя никто на ловле не видал». — «Вот, братцы! — Заяц отвечал, — Да из лесу-то кто ж, — всё я его пугал И к вам поставил прямо в поле Сердечного дружка?» Такое хвастовство хоть слишком было явно, Но показалось так забавно, Что Зайцу дан клочок медвежьего ушка. Над хвастунами хоть смеются, А часто в дележе им доли достаются. Волк и Кукушка
«Прощай, соседка! — Волк Кукушке говорил, — Напрасно я себя покоем здесь манил! Всё те ж у вас и люди и собаки: Один другого злей; и хоть ты ангел будь, Так не минуешь с ними драки». — «А далеко ль соседу путь? И где такой народ благочестивой, С которым думаешь ты жить в ладу?» — «О, я прямёхонько иду В леса Аркадии счастливой. Соседка, то-то сторона! Там, говорят, не знают, что война; Как агнцы, кротки человеки, И молоком текут там реки; Ну, словом, царствуют златые времена! Как братья, все друг с другом поступают, И даже, говорят, собаки там не лают, Не только не кусают. Скажи ж сама, голубка, мне, Не мило ль, даже и во сне, Себя в краю таком увидеть тихом? Прости! не поминай нас лихом! Уж то-то там мы заживём: В ладу, в довольстве, в неге! Не так, как здесь, ходи с оглядкой днём И не засни спокойно на ночлеге». — «Счастливый путь, сосед мой дорогой! — Кукушка говорит. — А свой ты нрав и зубы Здесь кинешь иль возьмёшь с собой?» — «Уж кинуть, вздор какой!» — «Так вспомни же меня, что быть тебе без шубы». Чем нравом кто дурней, Тем более кричит и ропщет на людей: Не видит добрых он, куда ни обернётся, А первый сам ни с кем не уживётся. Орёл и Пчела
Счастлив, кто на чреде трудится знаменитой: Ему и то уж силы придаёт, Что подвигов его свидетель целый свет. Но сколь и тот почтен, кто, в низости сокрытый, За все труды, за весь потерянный покой, Ни славою, ни почестьми не льстится, И мыслью оживлён одной: Что к пользе общей он трудится. Увидя, как Пчела хлопочет вкруг цветка, Сказал Орёл однажды ей с презреньем: «Как ты, бедняжка, мне жалка, Со всей твоей работой и с уменьем! Вас в улье тысячи всё лето лепят сот: Да кто же после разберёт И отличит твои работы? Я, право, не пойму охоты: Трудиться целый век, и что ж иметь в виду?.. Безвестной умереть со всеми наряду! Какая разница меж нами! Когда, расширяся шумящими крылами, Ношуся я под облаками, То всюду рассеваю страх: Не смеют от земли пернатые подняться, Не дремлют пастухи при тучных их стадах; Ни лани быстрые не смеют на полях, Меня завидя, показаться». Пчела ответствует: «Тебе хвала и честь! Да продлит над тобой Зевес свои щедроты! А я, родясь труды для общей пользы несть, Не отличать ищу свои работы, Но утешаюсь тем, на наши смотря соты, Что в них и моего хоть капля мёду есть». Слон на воеводстве
Кто знатен и силён, Да не умён, Так худо, ежели и с добрым сердцем он. На воеводство был в лесу посажен Слон. Хоть, кажется, слонов и умная порода, Однако же в семье не без урода: Наш Воевода В родню был толст, Да не в родню был прост; А с умыслу он мухи не обидит. Вот добрый Воевода видит — Вступило от овец прошение в Приказ: «Что волки-де совсем сдирают кожу с нас». — «О плуты! — Слон кричит, — какое преступленье! Кто грабить дал вам позволенье?» А волки говорят: «Помилуй, наш отец! Не ты ль нам к зиме на тулупы Позволил лёгонький оброк собрать с овец? А что они кричат, так овцы глупы: Всего-то придет с них с сестры по шкурке снять; Да и того им жаль отдать». — «Ну, то-то ж, — говорит им Слон, — смотрите! Неправды я не потерплю ни в ком: По шкурке, так и быть, возьмите; А больше их не троньте волоском». Рыбья пляска
От жалоб на судей, На сильных и на богачей Лев, вышед из терпенья, Пустился сам свои осматривать владенья. Он идет, а Мужик, расклавши огонёк, Наудя рыб, изжарить их сбирался. Бедняжки прыгали от жару кто как мог; Всяк, видя свой конец, метался. На Мужика разинув зев, «Кто ты? что делаешь?» — спросил сердито Лев. «Всесильный царь! — сказал Мужик, оторопев,— Я старостою здесь над водяным народом; А это старшины, все жители воды; Мы собрались сюды Поздравить здесь тебя с твоим приходом». — «Ну, как они живут? Богат ли здешний край?» — «Великий государь! Здесь не житьё им — рай. Богам о том мы только и молились, Чтоб дни твои бесценные продлились». (А рыбы между тем на сковородке бились.) — «Да отчего же, — Лев спросил, — скажи ты мне, Они хвостами так и головами машут?» — «О, мудрый царь! — Мужик ответствовал, — оне От радости, тебя увидя, пляшут». Тут, старосту лизнув Лев милостиво в грудь, Ещё изволя раз на пляску их взглянуть, Отправился в дальнейший путь. Осёл и Соловей
Осёл увидел Соловья И говорит ему: «Послушай-ка, дружище! Ты, сказывают, петь великий мастерище. Хотел бы очень я Сам посудить, твоё услышав пенье, Велико ль подлинно твоё уменье?» Тут Соловей являть своё искусство стал: Защёлкал, засвистал На тысячу ладов, тянул, переливался; То нежно он ослабевал И томной вдалеке свирелью отдавался, То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался. Внимало всё тогда Любимцу и певцу Авроры: Затихли ветерки, замолкли птичек хоры, И прилегли стада. Чуть-чуть дыша, пастух им любовался И только иногда, Внимая Соловью, пастушке улыбался. Скончал певец. Осёл, уставясь в землю лбом: «Изрядно, — говорит, — сказать неложно, Тебя без скуки слушать можно; А жаль, что незнаком Ты с нашим петухом; Ещё б ты боле навострился, Когда бы у него немножко поучился». Услыша суд такой, мой бедный Соловей Вспорхнул и — полетел за тридевять полей. Избави, бог, и нас от этаких судей. Лев на ловле
Собака, Лев да Волк с Лисой В соседстве как-то жили, И вот какой Между собой Они завет все положили: Чтоб им зверей съобща ловить, И что наловится, всё поровну делить. Не знаю, как и чем, а знаю, что сначала Лиса оленя поимала И шлёт к товарищам послов, Чтоб шли делить счастливый лов: Добыча, право, недурная! Пришли, пришёл и Лев; он, когти разминая И озираючи товарищей кругом, Делёж располагает И говорит: «Мы, братцы, вчетвером. — И начетверо он оленя раздирает. — Теперь давай делить! Смотрите же, друзья: Вот эта часть моя По договору; Вот эта мне, как Льву, принадлежит без спору; Вот эта мне за то, что всех сильнее я; А к этой чуть из вас лишь лапу кто протянет, Тот с места жив не встанет». Свинья
Свинья на барский двор когда-то затесалась; Вокруг конюшен там и кухонь наслонялась; В сору, в навозе извалялась; В помоях по уши досыта накупалась: И из гостей домой Пришла свинья-свиньёй. «Ну, что ж, Хавронья, там ты видела такого? — Свинью спросил пастух. — Ведь идет слух, Что всё у богачей лишь бисер да жемчуг; А в доме так одно богатее другого?» Хавронья хрюкает: «Ну, право, порют вздор. Я не приметила богатства никакого: Всё только лишь навоз да сор; А, кажется, уж, не жалея рыла, Я там изрыла Весь задний двор». Не дай бог никого сравненьем мне обидеть! Но как же критика Хавроньей не назвать, Который, что ни станет разбирать, Имеет дар одно худое видеть? Гуси
Предлинной хворостиной Мужик Гусей гнал в город продавать; И, правду истинну сказать, Не очень вежливо честил свой гурт гусиной: На барыши спешил к базарному он дню (А где до прибыли коснётся, Не только там гусям, и людям достаётся). Я мужика и не виню; Но Гуси иначе об этом толковали И, встретяся с прохожим на пути, Вот как на мужика пеняли: «Где можно нас, Гусей, несчастнее найти? Мужик так нами помыкает, И нас, как будто бы простых Гусей, гоняет; А этого не смыслит неуч сей, Что он обязан нам почтеньем; Что мы свой знатный род ведём от тех Гусей, Которым некогда был должен Рим спасеньем: Там даже праздники им в честь учреждены!» — «А вы хотите быть за что отличены?» — Спросил прохожий их. — «Да наши предки…» — «Знаю, И всё читал; но ведать я желаю, Вы сколько пользы принесли?» — «Да наши предки Рим спасли!» — «Всё так, да вы что сделали такое?» — «Мы? Ничего!» — «Так что ж и доброго в вас есть? Оставьте предков вы в покое: Им поделом была и честь; А вы, друзья, лишь годны на жаркое». Баснь эту можно бы и боле пояснить — Да чтоб гусей не раздразнить. Крестьянин и Разбойник
Крестьянин, заводясь домком, Купил на ярмарке подойник да корову И с ними сквозь дуброву Тихонько брёл домой просёлочным путём, Как вдруг Разбойнику попался. Разбойник Мужика как липку ободрал. «Помилуй, — всплачется Крестьянин, — я пропал, Меня совсем ты доконал! Год целый я купить коровушку сбирался: Насилу этого дождался дня». — «Добро, не плачься на меня, — Сказал, разжалобясь, Разбойник. — И подлинно, ведь мне коровы не доить; Уж так и быть, Возьми себе назад подойник». Листы и Корни
В прекрасный летний день, Бросая по долине тень, Листы на дереве с зефирами шептали, Хвалились густотой, зелёностью своей И вот как о себе зефирам толковали: «Не правда ли, что мы краса долины всей? Что нами дерево так пышно и кудряво, Раскидисто и величаво? Что б было в нём без нас? Ну, право, Хвалить себя мы можем без греха! Не мы ль от зноя пастуха И странника в тени прохладной укрываем? Не мы ль красивостью своей Плясать сюда пастушек привлекаем? У нас же раннею и позднею зарёй Насвистывает соловей. Да вы, зефиры, сами Почти не расстаётесь с нами». — «Примолвить можно бы спасибо тут и нам», — Им голос отвечал из-под земли смиренно. «Кто смеет говорить столь нагло и надменно! Вы кто такие там, Что дерзко так считаться с нами стали?» — Листы, по дереву шумя, залепетали. «Мы те, — Им снизу отвечали, — Которые, здесь роясь в темноте, Питаем вас. Ужель не узнаёте? Мы корни дерева, на коем вы цветёте. Красуйтесь в добрый час! Да только помните ту разницу меж нас: Что с новою весной лист новый народится, А если корень иссушится, — Не станет дерева, ни вас». Совет Мышей
Когда-то вздумалось Мышам себя прославить И, несмотря на кошек и котов, Свести с ума всех ключниц, поваров И славу о своих делах трубить заставить От погребов до чердаков; А для того Совет назначено составить, В котором заседать лишь тем, у коих хвост Длиной во весь их рост: Примета у Мышей, что тот, чей хвост длиннее, Всегда умнее И расторопнее везде. Умно ли то, теперь мы спрашивать не будем; Притом же об уме мы сами часто судим По платью иль по бороде. Лишь нужно знать, что с общего сужденья Всё длиннохвостых брать назначено в Совет; У коих же хвоста, к несчастью, нет, Хотя б лишились их они среди сраженья, Но так как это знак иль неуменья, Иль нераденья, Таких в Совет не принимать, Чтоб из-за них своих хвостов не растерять. Всё дело слажено; повещено собранье, Как ночь настанет на дворе; И, наконец, в мучном ларе Открыто заседанье. Но лишь позаняли места, Ан, глядь, сидит тут крыса без хвоста. Приметя то, седую Мышь толкает Мышонок молодой И говорит: «Какой судьбой Бесхвостая здесь с нами заседает? И где же делся наш закон? Дай голос, чтоб её скорее выслать вон. Ты знаешь, как народ бесхвостых наш не любит; И можно ль, чтоб она полезна нам была, Когда и своего хвоста не сберегла? Она не только нас, подполицу всю губит». А Мышь в ответ: «Молчи! всё знаю я сама; Да эта крыса мне кума». Эзоп
(в переводе Л.Н.Тостого)
Ворон и Лисица
Ворон добыл мяса кусок и сел на дерево. Захотелось Лисице мяса, она подошла и говорит:
— Эх, Ворон, как посмотрю на тебя — по твоему росту да красоте, только бы тебе царём быть! И, верно, был бы царём, если бы у тебя голос был.
Ворон разинул рот и заорал, что было мочи. Мясо упало. Лисица подхватила и говорит:
— Ах, Ворон! Коли бы ещё у тебя и ум был, быть бы тебе царём.
Лисица и Виноград
Лисица увидала — висят спелые кисти Винограда — и стала прилаживаться, как бы их съесть.
Она долго билась, но не могла достать.
Чтоб досаду заглушить, она говорит: «Зелены ещё».
Лев и Лисица
Лев от старости не мог уже ловить зверей и задумал хитростью жить: зашёл в пещеру, лёг и притворился больным. Стали ходить звери его проведывать, и он съедал тех, которые входили к нему в пещеру.
Лисица смекнула дело, стала у входа в пещеру и говорит:
— Что, Лев, как можешь?
Лев говорит:
— Плохо. Да ты отчего же не входишь?
А лисица говорит:
— Оттого не вхожу, что по следам вижу — входов много, а выходов нет.
Лисица и Журавль
Лисица позвала Журавля на обед и подала похлёбку на тарелке. Журавль ничего не мог взять своим длинным носом, и Лисица сама всё поела. На другой день Журавль к себе позвал Лисицу и подал обед в кувшине с узким горлом. Лисица не могла продеть морду в кувшин, а Журавль всунул свою длинную шею и всё выпил один.
Орёл, Ворона и Пастух
Ходили овцы по полю. Откуда ни взялся Орёл, — упал с неба, вцепился когтями в ягнёнка и унёс его. Ворона видела это и хотела тоже мяса поесть. Она сказала: «Это не хитрая штука. Дай я тоже сделаю, да ещё лучше. Орёл глуп, он малого ягнёнка взял, а я вон того жирного барана выберу». Взялась барану Ворона когтями прямо в волну, хотела поднять — не может. И не знает Ворона, как самой из волны когти выдрать. Пастух пришёл, выдрал Вороне ноги из волны, убил её и бросил.
Растолстевшая Мышь
Мышка грызла пол, и стала щель. Мышь прошла в щель, нашла много еды. Мышь была жадна и ела так много, что у ней брюхо стало полно. Когда стал день, Мышь пошла к себе, но брюхо было так полно, что она не прошла в щель.
Мышь и Лягушка
Пришла Мышь в гости к Лягушке. Лягушка встретила Мышь на берегу и стала ее звать к себе в хоромы под воду. Мышь полезла, да воды хлебнула и насилу жива вон вылезла.
— Никогда, — сказала она, — к чужим людям в гости ходить не буду.
Два Петуха и Орёл
Дрались два Петуха у навозной кучи. У одного Петуха было силы больше, он забил другого и прогнал от навозной кучи. Все куры сошлись вокруг Петуха и стали хвалить его. Петух хотел, чтобы и на другом дворе узнали про его силу и славу. Он взлетел на сарай, забил крылами и запел громко: «Смотрите все на меня, я Петуха побил! Нет ни у одного Петуха на свете такой силы».
Не успел пропеть, летит Орёл, сбил Петуха, схватил в когти и унёс в своё гнездо.
Кот с бубенцом
Стало Мышам плохо жить от Кота. Что ни день, то двух, трёх заест. Сошлись раз Мыши и стали судить, как бы им от Кота спастись. Судили, судили, ничего не могли вздумать.
Вот одна Мышка и сказала:
— Я вам скажу, как нам от Кота спастись. Ведь мы потому и гибнем, что не знаем, когда он к нам идёт. Надо Коту на шею звонок надеть, чтобы он гремел. Тогда всякий раз, как он будет от нас близко, нам слышно станет, и мы уйдём.
— Это бы хорошо, — сказала старая Мышь, — да надо кому-нибудь звонок на Кота надеть. Вздумала ты хорошо, а вот навяжи-ка звонок Коту на шею, тогда мы тебе спасибо скажем.
Путники
Шли по дороге Старик и Молодой. Видят они: на дороге лежит мешок денег.
Молодой поднял и сказал:
— Вот бог мне находку послал.
А Старик сказал:
— Чур, вместе.
Молодой сказал:
— Нет, мы не вместе нашли, я один поднял.
Старик ничего не сказал. Прошли они ещё немного. Вдруг слышат, скачет сзади погоня, кричат:
— Кто мешок денег украл?
Молодой струсил и сказал:
— Как бы нам, дядюшка, за нашу находку беды не было.
Старик сказал:
— Находка твоя, а не наша, и беда твоя, а не наша.
Малого схватили и повели в город судить, а Старик пошёл домой.
Черепаха и Орёл
Черепаха просила Орла, чтобы научил её летать. Орёл не советовал, потому что ей не пристало; а она всё просила. Орёл взял её в когти, поднял вверх и пустил: она упала на камни и разбилась.
Мышь, Петух и Кот
Мышка вышла гулять. Ходила по двору и пришла опять к матери.
— Ну, матушка, я двух зверей видела. Один страшный, а другой добрый.
Мать сказала:
— Скажи, какие это звери?
Мышка сказала:
— Един страшный ходит по двору вот этак: ноги у него чёрные, хохол красный, глаза навыкате, а нос крючком. Когда я мимо шла, он открыл пасть, ногу поднял и стал кричать так громко, что я от страха не знала, куда уйти.
— Это Петух, — сказала старая Мышь. — Он зла никому не делает, его не бойся. Ну, а другой зверь?
— Другой лежал на солнышке и грелся. Шейка у него белая, ножки серые, гладкие, сам лижет свою белую грудку и хвостиком чуть движет, на меня глядит…
Старая Мышь сказала:
— Дура, ты дура. Ведь это сам Кот.
Волк и Собака
Худой Волк ходил подле деревни и встретил жирную Собаку.
Волк спросил у Собаки:
— Скажи, Собака, откуда вы корм берёте?
Собака сказала:
— Люди нам дают.
— Верно, вы трудную людям службу служите.
Собака сказала:
— Нет, наша служба не трудная. Дело наше — по ночам двор стеречь.
— Так только за это вас так кормят, — сказал Волк. — Я бы сейчас в вашу службу пошёл, а то нам, волкам, трудно корма достать.
