Помоги проекту - поделись книгой:
— А вам у кого прощения просить нужно? А мне?
— Это не я, это у меня должны прощения просить… — рассердился вдруг Дядьяша, но тут же махнул рукой, — да и не обязательно в прощении дело. Кто-то отходит, даже не поняв, что он такого сделал иначе, и что произошло. Ульяна рассказывала, что тут один бродил несколько лет, искал кого-то. Так и не нашёл. А однажды на полуслове — бац. Она даже не поняла, моргнула и исчезновения не увидела. Такие-то, брат, дела. Я тебе даже посоветовать ничего не могу. Ищи, не ищи, а все мы отойдем в конце-концов.
— Да я хоть сейчас. Не могу я смотреть, как мама плачет.
— А я тебе говорил, не смотри. Я вот даже и не возражаю еще побродить. И поговорить есть с кем. Ульяна очень умная женщина, а в сквере у хлебного Андрей Игнатич бродит. Мы с ним в шашки иногда играем. Кто-то отходит, кто-то приходит… побродить. Ты вот теперь тут. Тебя еще учить надо бродить как следует. Ульяна меня научила, а я тебя. Может, ты кого еще научишь. И в мир можно поглядывать иногда. Там мой племянник по телевизору новости смотрит, так хоть можно узнать, что творится у них. Это конечно не жизнь… но… — Дядьяша замолчал.
— Я хочу еще понять, как это мы можем туда заглянуть, и почему Степан с Глашкой меня в эти минуты видят, а прочие — нет. Что происходит с глазами? Я в биологии не очень был… Я больше по физике… Но в строении глаза…
— Не заморачивайся, все равно не поймешь. Э-эх! Строение глаза у него… Ха! Нет у тебя глаз, Эрик. И ушей нет, и языка. Твой дух не знает пока, как еще ему быть. Он помнит только, каким ты раньше был, вот и бегает по привычке, а не летает и не ползает. И видим мы тот мир, к которому привыкли. Я до старости иногда во сне видел улицу, по которой пацаном часто на велике гонял. Отвыкнешь, забудешь, и отойдешь. Может быть, только это от тебя и требуется — короткая память.
— Но это место-то остается. Значит дело не в нашем восприятии.
— Что-то ты больно умный для своих лет.
— А, может быть, я просто помню себя умнее, чем я был.
— Ты мне голову не морочь, и не скалься… Пошли дальше. Нам в девяносто восьмую. Э-эх!
Дядьяша с кряхтением поднялся и продолжил путь наверх. Эрик обогнал его и поджидал у дверей квартиры, с удивлением разглядывая листок бумаги на ней. Краем глаза он убедился, что в живом мире этой бумажки на двери не было. На ней чем то малиновым было написано «Насквозь не суйся, это не вежливо».
— Ульяна — дама с юмором, ты не удивляйся. Как стучать помнишь? Звонок, как и лифт, не работает.
Эрик постучал три раза. Шагов он не услышал, как будто Ульяна стояла у порога и ждала. Но открыла она не сразу. В ее прихожей было много электрического света, и поэтому сначала Эрик увидел только силуэт очень полной и низкорослой женщины. Однако абсолютно мужской мягкий голос сказал:
— Наконец-то. Я уж заждалась. Проходите. Чай будем пить.
— Знакомься, Уля. Это мой сосед, Эрик.
— Это который Эврика? Добро пожаловать.
Когда все трое прошли в также ярко освещенную комнату, Эрик смог разглядеть эту Ульяну. С первого взгляда было видно, что это полный мужчина, переодетый женщиной. Причем переодетый со вкусом и чувством меры. Тут не было клоунских ярких щек, губ и намалеванных бровей, как в том фильме про джаз. Ульяне было лет сорок, и едва тронутые сединой русые волосы были стильно подстрижены, как у Вилли Вонки. Лицо было подкрашено совсем чуть-чуть, но черты и без того были мягкими, женственными, и вполне симпатичными. Одета Ульяна была в твидовый прямой сарафан до колен поверх водолазки, а из украшений был один кулон с яшмой и обручальное кольцо. На ногах были кожаные лодочки, одна из которых была стоптана больше другой. Вспомнив совет Дядьяши, Эрик все это уловил мельком, пока оглядывался в квартире и во время разговора.
— Я пригласила Виктора, но он зайдет попозже. Он сегодня опять пошел в центр, проверить валютный курс в банке, — говорила Ульяна, ставя перед гостями фарфоровые чашки с холодным чаем, — Кстати, Яков Наумович, вы слышали, что Марина Ивановна отошла. Мне та девушка из сто второго Б рассказала. У Марины по ту сторону внук родился, которого она столько лет ждала. Она его весь день разглядывала… Счастливая такая! А потом отошла… Я буду по ней скучать.
Голос Ульяна не коверкала, но говорила, видимо, по привычке тихо, как бы шелестя. Она по-женски суетилась, хотя отсутствие смысла в этом ритуале чаепития было совершенно очевидным.
Эрик сел в кресло, взял в руки чашку с мельхиорового подноса и заглянул в неё. Когда он поднял глаза на Дядьяшу и Ульяну, они улыбались ему с пониманием и также держали чашки в руках. Эрик вдруг понял, к чему всё это. Он поблагодарил Ульяну за гостеприимство, похвалил качество фарфора, сказал, что ей очень идет бежевый твид, и попросил ее, если она, конечно, не возражает, рассказать её историю. Как она здесь оказалась и почему забрела аж на двенадцатый этаж, а не в пустую квартиру пониже.
Оказалось, что Ульяна несколько лет назад наглоталась таблеток, не выдержав травли, которой ее измучили не только знакомые и незнакомые люди, но и самые близкие родственники. Родители и братья отказались от неё, с работы уволили, жена ушла примерно через месяц после того, как Ульяна, которую раньше звали Ильёй, объявила, что чувствует себя спокойно и уверенно только в образе женщины средних лет. Она всю жизнь прилежно старалась быть мужчиной, обзавелась семьей, играла в хоккей в молодые годы, но счастья не было. Год за годом росла депрессия, нарушения в питании, лишний вес, а самооценка, наоборот, таяла на глазах. Единственная радость была в работе. У Ульяны был многолетний стаж учителя литературы, и она очень любила участвовать школьных драматических постановках. Однажды ей пришлось сыграть мачеху Золушки, потому что желающих на эту роль не нашлось. По её словам, до Фаины Георгиевны ей, конечно, далеко, но в тот день она впервые за много лет почувствовала себя на удивление хорошо.
Спектакль не имел успеха, потому что Золушка и принц сами его и запороли, но Ульяна в тот вечер долго сидела в раздевалке, сославшись на усталость. Она смотрела на себя в зеркало и видела безобразную и злобную старуху в парике. Но какой покой был у неё на душе, этого было не описать! Исчезло ощущение, что за спиной все время кто-то стоит. Появилась легкость в голове, и дышалось необыкновенно свободно. Так чувствуешь себя, когда проходит тяжелое похмелье, или когда ты снял с себя хоккейные доспехи сразу после выигранного матча.
Ни то, ни другое чувство не были знакомы Эрику, но он вспомнил, как однажды по дороге в школу они с Пашкой купили по горячему беляшу и им стало плохо уже ко второму уроку. Их отправили сначала в медпункт, где их рвало, а потом и по домам. Эрик был чистюля, и страдал не столько от тошноты и боли в животе, сколько от того, что пришлось совершить дорогу домой с грудью, залитой пахучими остатками беляша и желчи. Под взглядами школьных товарищей и случайных прохожих, он добрался домой, где принял душ и переоделся. Выпитое в медпункте лекарство помогло, и он повалился на кровать с таким облегчением, какого не испытывал никогда в жизни. Ульяна и Дядьяша согласились, что сравнение это вполне подходящее.
Ульяна рассказала, как в тот вечер Илья пришел домой в странном состоянии. Он постеснялся рассказать жене о новых чувствах, как будто в них было что-то от неверности. Он долго не мог уснуть и все думал о том, кто он такой. Жену он очень любил и любит до сих пор. Ему было куда важнее понять, как стать счастливым, как ощутить себя самим собой, как найти тот покой и естественное состояние души. Той ночью он потихоньку встал, надел халатик жены и только тогда уснул.
А утром Илья исчез и появилась Ульяна. Он назвался именем какой-то прародительницы, купил твид и сшил себе вот этот самый сарафан в ателье, сказав там, что он нужен в качестве реквизита. Теперь он, наоборот, носил образ мужчины, как костюм, играя роль Ильи, и становился самим собою, когда оставался дома один. Все заметили в нем перемену. Он стал весёлым, больше шутил и смеялся. Он великолепно готовил, в доме был идеальный порядок, и чаще стали приходить на обед друзья и приятели. Так прошёл год, и вот однажды, когда все семейство и близкие друзья сидели за праздничным столом в день его рождения, Илья выпил и впервые позволил Ульяне появиться в обществе. Это произошло в тот момент, когда все его поздравляли, говорили о любви и дружбе, хвалили многочисленные таланты Ильи и говорили ему лучшие слова. Он расчувствовался и рассказал об Ульяне.
Повисшая в тот вечер тишина была штилем перед бурей. Описывать ее подробно Ульяна не захотела. Друзья в одну неделю превратились во врагов. Были и скандалы, и таскания по врачам, психологам и даже гипнотизерам. Были слезы, мольбы, насмешки, увольнение… которое стало настоящим ударом. Жена, которая поначалу вступилась за Илью, сказав, что он самый лучший и настоящий мужчина, в конце концов, не выдержала давления и развелась с ним. Они долго прощались и плакали. Жена надела ему на шею вот этот кулон, пожелала Ульяне счастья, сил, стойкости и уехала в другой город. После пришлось испытать все: оскорбительные выкрики в спину, камни, брошенные в окна (с тех пор Ульяна предпочитает высокие этажи), а однажды ее избили так сильно, что сломали ногу, и она до сих пор прихрамывает. Последней каплей стало то, что соседи выжили ее из дома. Они кричали, что не могут позволить всяким извращенцам жить так близко к их детям. Ульяна не могла понять, причем тут дети, но с ней никто даже разговаривать не стал. И вот однажды какой-то парень, совершавший утреннюю пробежку по берегу городского пруда, позвонил в скорую, сообщив, что под цветущей сиренью на скамеечке сидит мертвая женщина в твиде, в лодочках и с кулоном на груди. Ее глаза смотрят в сторону рассвета, а на лице — выражение покоя и счастья.
Эрик осторожно поставил все еще полную чашку на поднос и встал. Он обнял Ульяну, как обнимал маму, когда та была чем-то расстроена. Дядьяша провел пальцем под глазом и смахнул невидимую слезу.
— Спасибо тебе, Эврика, — сказала Ульяна, — но теперь все хорошо. Здесь меня никто не обижает. Здесь я навсегда Ульяна, и только здесь я обрела, наконец, покой. Тот самый, который мне был так недоступен по ту сторону.
— А самое главное, что у тебя здесь есть друзья. И всегда будут… — сказал Дядьяша, — Хотя бы пока я здесь, тебе не о чем беспокоиться. А ты, сосед, не напрягайся так. Нужных слов все равно не найдешь. Ты не можешь помнить того, чего тебе никогда прежде не доводилось делать.
* * *
Эрик не чувствовал скуки. Делать в этом мертвом мире было совершенно нечего. Только бродить бесцельно и без удовольствия. Сначала он думал, что это потому что мертвые и не должны ничего чувствовать — ведь нечем. Нервной системы у него нет, как у Дядьяши — его больного сердца. Но ведь он чувствовал что-то. Например, досаду на то, что время тут совершенно невозможно было измерить. Все часы стояли, показывая, при этом, совсем не одно и то же время суток. Дня и ночи, как таковых, не было, так как не было солнца. Тусклый свет позволял видеть вещи довольно хорошо, но горящие лампы не давали света вообще и они не образовывали теней. Тени, однако, были — непроглядно черные, неподвижные. Понять, как они отбрасываются, тоже было невозможно. В домах свет был ярче, но он существовал сам по себе, без источника. В некоторых квартирах свет был электрический, несмотря на неработающие лампочки, а в некоторых — дневной, хотя за окном было темно. Спать Эрику не хотелось, и единственный способ следить за временем, было поглядывание на часы в мире живущих. Однако, скоро он понял, что и этот способ весьма ненадежный. Когда Эрик снова увидел сестренку всего, как ему казалось, через пару дней, у неё было больше зубов и длиннее хвостики. Наверное, из-за всего этого Эрику и не было скучно. Он изучал этот мир с азартом исследователя. В мальчике, совершенно буквально, умер потенциально хороший ученый.
Теперь Эрик, сидя в пустой квартире папиного друга, соседа инженера Игоря Петровича, переделывал его сломанные очки в полезный прибор. Он как-то от безделья бродил по квартирам, пытаясь угадать наклонности и профессии жильцов. Это получалось только в тех, где он хоть раз побывал, а остальные просто тонули в тенях и отсутствии деталей. Там он видел только невыразительные батареи под окнами, пустые холодильники, газовые плиты и люстры, описание которых можно сравнить только с тем, которое первое придет вам в голову при их упоминании. Зато в знакомых квартирах было все, что он успел когда-то заметить даже мельком. Его новые способности вызволяли из подсознательной памяти потрясающие детали. Например, он помнил, какую одежду носили его соседи чаще всего. Он мог открывать дверцы шкафов с той одеждой, брать в руки фарфоровые чашки, которые невозможно было разбить. Он пробегал глазами по корешкам книг на полках в квартире тети Саши. Открывал увесистые тома, и удивлялся пустым страницам тех книг, которые никогда не читал. Чаще всего он падал в более не скрипучее кресло в комнате своего друга Мишки, и краем глаза наблюдал, как тот часами пытается подобрать на гитаре какую-то песню или убивает разнообразных монстров по Х-боксу. Иногда он делился с другом своими мыслями, и хотя тот не мог его слышать, Эрику становилось как то легче на душе. Он иногда принимался беседовать со Степаном, но тот стал каким-то неласковым, и только дергал хвостом да шипел.
Эрик, всё-таки, был еще подростком, и иногда развлекал себя играми. Он и при жизни часто играл один. У соседа дяди Игоря в ящике письменного оказалось много полезных инструментов, а в мусорной корзинке лежали очки со сломанной дужкой и треснувшим стеклом. Эрик решил поиграть в Сайреса Смита, который всегда успешно применял свои знания в трудных ситуациях, и положил очки на стол. Дужку он он кое-как починил с помощью зубочистки и совершенно не липкой изоленты. А вот треснувшее стекло оказалось настоящим сокровищем. Напялив очки на нос, он нахмурился и сказал низким голосом: «Нужда — лучший учитель на свете,» и вдруг увидел в одном из осколков толстой линзы оконную сиреневую штору, которая колыхалась от ветра, и услышал бормотание радио. Он снял очки, и видение исчезло. Окно было закрыто и снова посеревшая штора висела неподвижно. Старенькая Спидола на столе молчала. Эрик отдернул штору в сторону и открыл окно. Ни ветром, ни прохладой из окна не повеяло. Внизу был виден темный двор с детской площадкой, где на скамеечке судачили Ульяна и какая-то новая бабушка, пока незнакомая Эрику.
Эрик снова надел очки и принялся крутить их на носу так и эдак, в попытке понять, как они действуют. Толщина линз говорила о том, что зрение у дяди Игоря было совсем никудышное, и Эрик должен был в них увидеть только муть. Но здесь законы природы применялись весьма выборочно. Он прекрасно все видел в этих очках, но из дюжины узких треугольников треснувшего лучами стекла, лишь один, по счастливой случайности, оказался под таким углом, что если носить эти очки как полагается, то в нем был виден мир живых. И глазами косить было не обязательно.
Первым делом Эрик хотел было побежать со своим открытием к Дядьяше, который бродил у булочной, но потом решил, что успеет. Он огляделся в пустой комнате, ничего не понял в незаконченном чертеже на столе, полюбовался на осенний ливень за окном и с наслаждением втянул запах свежеприготовленных котлет на кухне. Дядя Игорь и полненькая тетя Лена сидели там за столом и ужинали. Их сын Ваня размазывал по тарелке картофельное пюре, а когда Эрик подошел к нему, Ваня погрозил ему ложкой и заявил:
— Мне папа мультик обессял. А ты не смотьи ево. Ты гоох не съел.
Эрик рассмеялся, показал Ване язык и пошел к двери. На лестнице он снял очки, а когда надел их снова уже на улице, оказалось, что дождь перестал, а в лужах отражался рассвет. Между рваными облаками появилась почти позабытая синева, и Эрик чуть не заплакал от счастья. В него полетели брызги из-под колес какой-то ранней Фиесты, с заляпанными грязью фарами, но на него, конечно, не попали. Эрик упал на колени под акациями и кленами и погрузил руки в кучу мокрых красно-желтых листьев. И хотя он не чувствовал прикосновения, терпкий запах и холод вызвали дрожь и головокружение.
Сам не понимая зачем, Эрик пошел в сторону школы. Он проделывал этот путь столько раз, что мог с закрытыми глазами его найти. Идти было не больше десяти минут. Он был не один на этом пути. По обеим сторонам улицы уже шли сонные соседские дети разных возрастов, выскакивали из подошедшего к остановке автобуса, вылезали из родительских машин. Родители и прочие граждане спешили на работу. Машины все больше заполняли улицу, с высоких тополей капало, падали листья. У булочной его окликнули Дядьяша и Андрей Игнатич — очень крупный мужчина лет пятидесяти. Но Эрик отмахнулся и перебежал через дорогу по зебре, как это делал много раз. У школы он не спешил вместе со всеми войти в здание, а долго бродил по спортивной площадке, где по вторникам проходил один из его любимых уроков. В окнах первого этажа было видно, как школьники рассаживаются по своим местам. Когда он вошел в главный вестибюль, там уже было пусто, стих обычный гвалт голосов, похожий на далекое журчание тысячи ручейков.
Эрик прошел мимо кабинета для посетителей с большим стеклянным окном, сразу к большой пробковой доске, к которой кнопками были приколоты плакаты, афишки, объявления и расписания. Там же была небольшая стенгазета, которую выпускал литературный клуб. Последний раз Эрик стоял тут в конце октября, в тот самый день. Судя по дате, прошло больше месяца. Газета выпускалась каждые три недели, и на этой еще осталось несколько не оторванных фотографии ряженых на хэллоуин девчонок в черных шляпах и платьях, в белых балахонах и с зелеными лицами. В верхнем левом углу, над статьей о победителях шахматного турнира, Эрик увидел свою фотографию. Это был школьный снимок сделанный для членского билета в футбольной секции, но размером с почтовую открытку и обведенный черным фломастером. Под ним было написано: «
У Эрика защипало в носу, но слезы не выступили. Он разглядел подпись — Тая Бериллова. Мог бы и по качеству стихов догадаться. Надо же… Он и не знал, что она… Ну, зато она ударение в слове «Эврика» поставила, как ему нравилось. Интересно, где теперь его одноклассники? Он перевел глаза на доску расписания и нашел свой класс. Он вдруг понял что понятия не имеет, какой день недели у них сегодня. Но это не страшно. Он проверил первый урок каждого дня, и быстро нашел их всех на уроке биологии.
Он прошел сквозь закрытую дверь и увидел, как учитель Иван Зиновьевич что-то выговаривает Никаше Рачко за несделанные уроки, а все прочие занимаются своими делами. Вот его лучший друг Мишка что-то задумчиво рисует на полях дневника. Место Эрика рядом с ним пусто, никем пока не занято. А вот Тая печально смотрит в окно неподвижными глазищами. Эрик наклонился к смуглому уху и прошептал: «Спасибо, Таечка!» И то ли ему показалось, то ли на самом деле она его услышала. Её глаза моргнули, как от испуга, и она растерянно огляделась по сторонам. Но через минуту она тяжело, как-то по-бабьи горестно вздохнула и принялась листать учебник.
Эрик снял очки. Классная комната была пуста и темна. Доска вытерта, но в углу еще осталось от даты последнее
* * *
Новая бабушка умерла от старости. Звали ее Галина Федоровна и она отошла очень быстро. Эрик успел поговорить с ней всего один раз, когда она так и не сумев отвести глаза в сторону как следует, согласилась надеть очки Эрика и побывать таким образом на собственных поминках. Эрик стоял рядом с ней и косился на плачущих родственников.
— Ой, ой… запричитала Галина Федоровна с явным неодобрением, — всю скатерку увошкали паразиты. Невестка Ирка, как была дурой, так и осталась. А это что? Голубцы? Это же какого лешего? Как они без вилок будут на поминках голубцы исть? Нет чтобы блинов напечь… Да стряпать она никогда не умела. А стопка с горбушкой где? Ах, вот она, родимая!
К огромному удивлению Эрика, старуха подхватила с буфета под иконкой рюмку и кусок черного хлеба, лихо опрокинула ее и занюхала корочкой. Крякнув, она вернула их на место и вытерла губы.
— Давненько я… А не переживай, они все равно не заметят.
Она хмуро посмотрела на иконку, и подняла руку. Но вместо того, чтобы перекреститься, она показала святому лику костлявый кулак и проворчала:
— А с тобой, голубчик, у меня отдельный разговор будет.
Эрик, не веря глазам своим, смотрел на пустую стопку и не сразу заметил, что старушка притихла возле стула своей младшей правнучки. Девушка была единственная трезвая в небольшой компании родственников и соседей. Она тихо сидела в стороне, жевала рис с изюмом, но, похоже, через силу. По красному лицу катились крупные слезы, а ложку она сжимала так, что побелели костяшки пальцев. Доев, она извинилась, встала и вышла на балкон, подхватив пушистую шаль. Бабушка и Эрик пошли за ней. Под балконом на третьем этаже голые ветки вишневых деревьев тянули к небу тонкие пальцы. Небо было ясным, темно фиолетовым, но луна еще не поднялась. Девушка закуталась в шаль и замерла, глядя на первые звёзды.
Галина Федоровна встала рядом и тоже подняла глаза к небу.
— Да не там я, Любочка. Я тута. А шалька тебе моя очень идет. Хорошо, что ты ее Ирке не отдала.
Внучка и бабушка вздохнули одновременно.
— Не грусти, Любочка, все хорошо. Ты смотри, как теперь у вас дела пойдут. Сиделке платить больше не надо, в комнату мою уйдешь от Наташи, и она больше не будет мешать заниматься. Ты перестановочку сделаешь, потолок побелишь, только коврик не снимай пока… Стенка зимой холодная станет. А вот накидушки можешь выбросить, они совсем пожелтели.
Галина Федоровна помолчала и снова заговорила тихо и ласково.
— Я тебе вот что скажу, лапушка, ничего плохого в моей смерти нет. Только хорошее. Я понимаю, тебе грустно, но зато у меня больше ничего не болит. Доживешь до девяти десяточков — поймешь. Теперича я никому больше не в тягость. Ирка с Женькой ругаться перестанут. От смерти, как и старости — не уйти. Естественное явление природы: Родился, пожил, состарился, помер. Я уже и жизни-то не помню, только старость. Я с ней большую часть века промялась. А зачем? Старость, это когда всё хорошее прошло. Особенно здоровье, силы и зубы. От одной каши не захмелеешь, а ничего другого — врачи не разрешают. Глебушка мой давно помер, вот уж осьмнадцать годков, как помер. Кроме бабок наших дворовых уж и поговорить не с кем стало. Вам со мной скучно. Старики — народ противный, капризный, хуже малых детей. И ничего с ними не сделаешь, даже от пенсии моей вам никакого толку не было. Кроме как на вас с Наташкой полюбоваться, ну никакой радости. Все прошло, особливо с тех пор, как хозяйство мое продали. Да, все равно, за курами ходить уже ноги отказывались. Все хорошее прошло. Осталось всё только плохое. Давление, спина, ноги… пальцы спицы уже не держали. Глаза, и те уже не видели — варежки вам вязать. В телевизоре сплошь стрельба, а музыка — головная боль и гул в стенах.
Девушка закрыла лицо руками и что-то прошептала.
— Ишь ты! Повиниться решила, — объяснила Галина Федоровна Эрику, — стыдно ей теперь. Она думает, что недостаточно меня жалела. Вспомнила теперь, как грубила мне, как досадно ей было, что из-за меня подруг институтских в дом пригласить не могла. Что мало разговаривала со мной и не сидела у постели последние полгода. Эх, жаль стопочку только одну ставят. Любочка, да не сержусь я на тебя. Ну как я могу обижаться, когда я так тебя люблю, и Наташу, и батю твоего — внука моего единственного.
Любочка вдруг завыла так, как только и умеют выть в голос бабы на похоронах. Эрик от неожиданности вздрогнул и оглянулся назад, в комнату, где стихал хмельной разговор засидевшихся гостей. Что-то со стуком упало на балконный пол. Эрик повернулся к бабушке, но на балконе теперь кроме Любочки и его самого, никого больше не было. На полу лежали очки. Эрик поднял их и нацепил на нос. Все разошлись. А Эрик обошёл стол, за которым только что вздыхали и качали головами люди, а теперь в темноте лишь белела залитая каким-то соусом неубранная скатерть. Он недоуменно изучил пустую рюмку на буфете, безрезультатно попытался прикоснуться к ней, и пошёл поделиться впечатлениями с Дядьяшей. Над городом встала полная луна, и в мире Эрика, даже без очков, бледный свет показался мальчику чуть ярче.
* * *
— Ну морочь мне голову! — от досады Дядьяша даже забыл покряхтеть, — своими иными измерениями. И вселенная бесконечна, это каждый школьник знает. Какие еще множественные вселенные? Что ты ерунду болтаешь? А ещё отличник…
Он опустился на колени и принялся собирать рассыпанные шашки. Эрик помог ему и попробовал зайти с другой стороны.
— Дядьяш, а какие у тебя тории? Ну как ты объясняешь это место? Его не может быть на карте, потому что оно на той же земле. Этот город и его улицы расположены так же, как в живом мире. Оно не на небе и не в преисподней. Мы не на другой планете и не на том свете. Нас тут слишком мало, и мы можем узнать, что происходит с нашими близкими после нашей смерти. Ну, должна же быть у тебя идея.
— Тебе больше делать нечего?
— Ну да.
— В шашки давай играть. Игнатич отошел, как только в первый раз выиграл партию. Знал бы я, что ему это было нужно, давно бы… Э-эх!
— Я не верю, что тебе самому не интересно, — настаивал Эрик, расставляя пластмассовые кружочки на доске.
— Нисколько! Ходи первым.
Эрик сделал ход. Дядьяша пожевал губами, взял в руки шашку, но его рука замерла над доской. Он медленно положил её на скамью и опустил голову.
— Эх, сосед… я тоже сначала суетился, искал объяснения, Ульяну допрашивал, приставал ко всем. Решил, что это перевалочная база такая, что здесь у нас есть шанс чем-то упокоиться. Вопрос в том… А зачем? Зачем и кому это надо, если мы потом исчезаем, как пламя свечки? Души наши помнят этот город, вот мы и бродим по этим тротуарам памяти, пока не упокоимся чем-то… личным. И сами не знаем, чем и для чего. Однажды я пошел с одним… капитаном Григоренковым, на другой конец города, к железнодорожному вокзалу. Там, на платформе он мне признался, что давно собирался съездить в дачный поселок, где жила какая-то Светлана. Попросил поехать с ним. Как только я согласился, подходит к платформе поезд. Ни тебе огней, ни шуму. Только колеса стучат. Сели мы в вагон, а там один проводник со своим холодным кофейником, и один пассажир, который все в тамбуре посасывал потухший бычок и отказывался закрывать дверь. Я в том поселке никогда не был, и подумал, что он такой, каким помнит его мой новый приятель капитан. Сосны и дома с огородами видел. Розы у крыльца растут. Я один цветок пальцем тронул, так он рассыпался, как жженая бумажка.
Дядьяша потер два пальца, будто посыпал доску солью, и продолжил свой рассказ. Эрик жадно ловил каждое слово.
— Подходим мы к дому, а там стоит блондиночка такая… в заграничной панаме.
— Это интересная теория, Дядьяша. Можно поразмышлять…
— Только время зря потеряешь… Неизвестно, сколько у тебя его тут осталось.
— Почему зря?
— Да не правы они! Я уже год здесь. А там ведь меня держать некому.
— А племянник ваш?
Дядьяша хохотнул и прокашлялся.
— Генка-то? Вот уж кто только обрадовался, когда я загнулся. Нет, парень. Никому я там был не нужен. Только здесь. Так что ошибались те геологи.
— Ну, а сам даже предположить не хочешь?
— Да мне как-то уже всё равно. Вот Ульяна говорит, что она тут, потому что пожелание супруги того Ильи не сбылось. Она пожелала Ульяне счастья, а оно так и не пришло. Может быть в этом дело. Но я так не думаю. Мне-то никто и никогда ничего не желал хорошего. Если только плохого, но я об этом не знаю.
Эрик задумчиво сложил пять шашек столбиком и решился:
— Расскажи, что там у тебя случилось, Дядьяша. Может быть, у меня идея появится. Вместе обмозгуем.
Дядьяша помотал головой, но потом глубоко вздохнул и стал собирать шашки в синий мешочек.
— Ладно. Расскажу, только чур вопросами не перебивать.
Он взял на колени и перевернул доску, кинул в нее мешочек и захлопнул половинки, заперев на крючок. Теперь его руки лежали на получившейся коробке и барабанили по ней пальцами. Он рассказывал медленно, иногда потирая лоб, иногда дергая головой и сжимая кулаки. Сама история была не длинная, но Эрику показалась, что рассказывал её старик не меньше полу-дня.
Яков Вайзмен был младшим сыном в большой семье. У него было четыре сестры, один брат и родители — уже довольно немолодые. К тому времени, как маленькому Якову исполнилось десять лет у него появился первый племянник. Семья была невероятно набожная. Частые походы в какие-то непонятные Якову помещения, где все вопросы и раздоры решались молитвами, были ему скучны, не давали чаще играть с друзьями и делать уроки как следует. А вот школа, наоборот, ему очень нравилась. Там почти никто не делал ему замечания за не богоугодные слова и мнения. Там можно было не соблюдать постов и лопать ливерную колбасу в столовке. Там мир казался шире, интереснее, разнообразнее и свободнее. Там у него были друзья, в том числе и девчонки, которые не носили платков, а во время физкультуры были одеты в шорты и майки, и никто за это не выгонял их из зала. У него были хорошие оценки почти по всем предметам, ему с легкостью давались иностранные языки и геометрия.
Когда Якову исполнилось четырнадцать лет, одна из девочек на перемене поманила его за угол, сказала ему, что у него красивые глаза, поцеловала в губы и со смехом убежала. Пораженный Яков пришел в тот день домой, как в мир чуждый и враждебный. Через год у него была подружка, о которой он побоялся расказать родным. Он покуривал с друзьями в закоулках, а на днях рождения пробовал принесенные под полой пиво и дешевое вино. Закончив в школу, он не знал, чем именно будет заниматься, и решил пойти в училище, пока не придумает себе дело на всю жизнь. На одном из студенческих сабантуев он проиграл в карты и вынужден был подставить кудрявую голову под бритву. Приятель ПТУ-шник подбрил ему виски и взбил высокий чуб. По дороге домой Яков запаниковал было и натянул на голову капюшон, но потом подумал, что все равно новой прически не утаишь. Он вошел в дом с поднятой головой. В тот вечер, отец сказал ему, что у него теперь только один сын. Якову уже исполнилось восемнадцать, и он с маленьким чемоданчиком, который ему успела собрать ревущая мать, поехал на автобусе в аэропорт.
Нет, лететь ему было некуда и не на что. Но там он пошел в ресторан и потребовал заведующего. К нему вышла полная женщина лет сорока, которой он наплел, что опоздал на рейс, денег у него нет, но за скромный ужин он ей перемоет всю посуду и полы. Она сначала возмутилась, потом вспомнила, что у неё сегодня заболели и не пришли двое кухонных работников, а её сын-оболтус, такого сроду бы никому бы не предложил. Она сказала, чтобы он погулял и вернулся через четыре часа, коли не шутит.
Поделиться книгой: