Сказание о Доме Вольфингов

Многи Судьбы обители, не спит она ночью и днем.Чашу пира целует, предшествует с тихим огнемВам, Королям народов, восходящим на ложа невест.Она и мечами машет, строит до́мы во множестве мест,Ведет корабли из гавани, правит им путь по волнам,Во всяком слове и деле она сопутствует нам.Это она отмерит охотника ровный бег,Это она выводит слепца на обрывистый брег.Косу жнеца отточит, на пастыря сон наведет,Коль стая волков направит к овчарне разбойный ход.И мы, племя Божье, знаем мысли Вирд о себеИ лишь о себе – не о людях и не о вашей судьбе.Так не страшись судьбины, не для тебя гроза.Это в мои жестоко смотрят Судьбы глаза.Или… ты счастлив жизнью или кончины ждешь,Хочешь, чтоб в цвете силы скосил тебя смерти нож?

Однако Тиодольф ответил:

Ведомо мне – и долго – что жизнью живу второй;Раны окончили первую – в день нашей встречи с тобой.Рожденный твоею рукою среди обагренных тел,Восстал я заново в мире, которого знать не хотел.Многое прояснила росистая эта заря:Ждал я смерти и мрака, а вышло, что ждал зазря.Очнувшись, восстал я к счастью, отныне и в холод, и в знойОкрепшее многократно, оно неразлучно со мной.Прекрасней стали для взгляда утренние поля,Больше дает отрады родящая плод земля.Сердцу милее ныне Вольфингов славный кров,Спасенные мною родичи, сохраненные в громе щитов,Сияние Солнца Чертога, вечера первая мгла,Славой покрытое имя, отважному похвала.Вот сижу я в походном доспехе, рядом надежная сталь.Исцелен твоею рукою, я совсем забыл про печаль.Истинно, давнее утро даровало мне добрый плод.Счастлив я был сегодня, и благом будет поход.Прекрасна была победа в бурной пляске мечей,В битве, что принесла мне счастье твоих очей.Душу ласкал нисшедший после нее покой.И ласковый голос дочери, сидящей рядом со мной.Ах, как она красива – жизнь, что дала ты мне,Вместе с моею силой, и если мир сгинет в огне,Мы вместе с тобой и рядом воссядем в сонме Богов,Двое из рода Вольфингов, забывшие про врагов.

Ответила она, помрачнев:

О муж могучий и радостный, неужели из Вольфингов ты?Нету зла в нашем союзе, исполненном чистоты.Красавец черноволосый, ты умрешь и рассыплешься в прахСлавным великим героем, имя твое на устах.Ты победитель народов, вечной будет слава твоя,Только за внешним блеском прячется в ней змея.Ты из чужого народа, и нам не слиться в одно.Смертен и ты, так слушай, что надо бы знать давно.

Лицо Тиодольфа сделалось серьезным, и он спросил:

– Ты хочешь сказать этим, что я не вождь Вольфингов?

– Нет, – отвечала она. – Ты лучше их. Погляди-ка в лицо нашей с тобой дочери Холсан. Скажи, похожа ли она на меня?

Тиодольф усмехнулся.

– Конечно, но она всего лишь просто прекрасна, не более. Однако горько слышать, что родные – чужаки мне, я этого не замечал. Почему ты прежде не говорила таких слов?

– В них не было нужды: прежде наш день восходил к полудню, ныне же он пошел на ущерб. Еще раз прошу, чтобы ты выслушал меня и исполнил мою просьбу, сколь бы трудной она ни показалась тебе.

Он ответил:

– Сделаю, что могу; только я хочу, чтобы ведала ты: я люблю жизнь и не страшусь смерти.

Тут заговорила она, и вновь слова ее вылились в песню:

Сорок сражений ты видел, в четырех лишь осилил враг,И радость владела мною, и был счастливым наш брак.С тобой была Солнце Лесное, Избирательница Мертвецов,Но ныне с обозом и ратью ты вновь оставляешь кров.Против врага иного, рядом с ним каждый мал.Как бы на поле боя ты в этот раз не пал…

Тут Тиодольф прервал ее:

– В этом нет стыда… нет позора тому, кто побежден сильнейшим. Пусть этот могучий народ и отрубит сук с древа моей славы, оно может пустить новые ветви.

Но Вудсан пропела:

Сорок сражений ты видел, но я была рядом с тобой.Трепетали в небе знамена, стрелы неслись надо мной.Но на эту битву не выйду: волит Вирд, и глаголет рок:И сердце мое пророчит: будет исход жесток.Ныне останусь я дома, по полям ночами ступать,Тебе же вести по лесу к врагам неведомым рать.Знай же: в битву ведет их могучий и мудрый Бог.Люд этот хлынул из градов, неудержим его ток.Живут они в тесных лачугах, что преисподней мрачней,Мрамором белым сверкают чертоги их Королей.А среди них – не богаче – просто на другой ладСложенные из камня, предков дворцы стоят,Тайны свои скрывая за плотной чащей колонн,Пряча Богов истуканы от начала времен,Когда не родились грады, спали еще Короли.Словом, от первого времени, от начала земли.Жаркое злато блещет под сводами их палат,Грозны боевые машины, страшно сияние лат.Я видела их во славе, хранящих еще покой.И вот ты теперь уходишь, и мы расстаемся с тобой.Воля Вирд запрещает ступить вновь на бранный путь:Горе мне, ибо битвы Вольфингов без меня разыграется жуть.И напрасно погибнет сильный, и отважный напрасно падет,Горе мне, ибо войско Вольфингов без меня на сечу уйдет.

Тут он ответил, поглядев на свое Солнце Лесное ласковыми глазами:

За любовь спасибо, подруга, и за верное слово твое,Но может ли не скреститься Марки людей копьеС копьем их великого Бога? Вольны не мы, а Судьба,Вирд правит над нами, от вождя до раба.

Тут радость вновь вернулась на лицо Вудсан, и она сказала:

– Кому ведома воля Вирд, до того как совершится его собственный вирд? Мой состоит в том, чтобы любить тебя, и по возможности помогать в делах… и я не отрекусь от него.

Она запела:

Пусть остры мечи городские, чужеземцев крепко копье,Лишь кольчуга в битве, любимый, защищает сердце твое.Шлем и панцирь тебе привычны, и как трэл в наготе своей,Ты не выйдешь на поле боя – а в обличии Королей.

Он вздрогнул и, чуть покраснев, ответил:

Знаешь ты, Солнце Лесное, битвы обычный путь,И поначалу панцирь защитит мою грудьОт копья бегущего труса, от стрелы, что летит наугад, —Так нам велит поле боя: смерти глупой никто не рад,Но прежде конца сражения, едва только дрогнул враг,Вождь виден не по доспеху – по крови, алой как мак.Ран не получит столько кметь, подневольный трэл.Вождь, выходя из битвы, никогда не бывает цел.

И все же, улыбнувшись, она сказала в ответ:

Внемли мне, о Волчий Пастырь; скажи, коли жизнь в боюОкончишь, неужто Волки смерть не оплачут твою?Тот, кто хочет согреться и разводит костер,Не станет к стволу яблони прикладывать свой топор.Или должна я в могилу от горя навечно сойти,Лишь потому что в битве – ты словно вихрь на пути.Так что внемли моей просьбе, и на твоих плечахКольчуга пусть будет и если забудут все о мечах.Тогда придешь невредимым с южных ратных полей,Сядешь со мной среди буков и будешь живого живей.

И она поцеловала мужа, и прижалась крепко, и положила руку на грудь ему; он же, радуясь, ответил со смехом:

Мудрость твоя известна, долго дано тебе жить,Но люди часто горюют о том, что лишь может быть.Ты сердцем ныне как дева, нежная словно цвет,Что расстается с любимым на самой заре своих лет.Ты знаешь секиры тяжесть и остроту меча,Знаешь как под ударом, широким замахом сплеча,Рушатся и железо, и силы с опытом власть.Однако жива будет слава, а вирд воина – пасть.Чем может лихое железо, металл, что ковали рабы,Устрашить Короля народа, сына своей судьбы?

В свой черед засмеялась она… громко, но так нежно, что сладость голоса ее сплелась с первой песней только что пробудившегося на ветке рябины дрозда:

Хоть и Божия дочь я, но все же неведомо мнеОткуда сия кольчуга, в каком ковалась огне.Но ты будешь в ней на поле, покуда играет меч,Хоберк сей не раскроишь, мечом его не рассечь —Жизнь твою сохранит он, примет любой удар.И клянись, что не снимешь Божьего племени дар.

Тут она протянула руку и, немного пошарив в росистой траве, извлекла из нее темно-серую, ниспадающую мягкими складками кольчугу. Вновь распрямившись, она опустила железную рубаху на колени Тиодольфа. Тот взял ее в руки, принялся крутить, рассматривать и думать. А после спросил:

Какое лежит проклятье на этой стене мечей,Крепости моего тела, сокровище для очей?Ибо не добрые люди сплетали кольца в прочную сеть,А гномы: их радость и горе нам равно беда и смерть.

Она попыталась утешить его объятием рук и отвечала голосом более нежным, чем у любого земного создания:

Нет в кольчуге проклятья ни для меня, ни тебя.С заботой ее искала, дарила ее любя.В дарованной мною жизни должны мы идти вдвоем.И не для нас разлука и горе с его острием.Если ее наденешь и выедешь в поле на рать:Не плакать мне на кургане, не плакать и не рыдать.Слез моих не увидит охотник, мимо пройдет пастух,Ночные мои слезы ничей не встревожат слух.Ветер жалоб моих не подхватит, ему нечего будет мчать,И мне на твоей могиле в бессилии не лежать.Жены Вольфингов не услышат стенаний моих,Прясть – вот их дело, дом хранить – обязанность их.Так что выполни мою просьбу, выполни, племени Князь,И не падешь убитым в кровавую битвы грязь.

Она так и никла к нему, а он все не говорил ни да, ни нет, но наконец все же покорился ее объятиям, и кованная гномами кольчуга упала с его колен на траву.

Так пребывали они на лужайке посреди леса, пока не рассеялся утренний сумрак и солнце не поднялось повыше. И когда Тиодольф вышел из темных буковых зарослей на освещенный солнцем простор, тени листьев орешин, которые ласково перебирал утренний ветерок, ложились на укрывавшую его от шеи до колен кольчугу – серую, блестящую, сработанную в древние времена гномами.

Глава IV

Племя выступает в поход

Когда Тиодольф вернулся назад к родичам, весь дом уже шевелился: свободные женщины и трэлы обоих полов сновали между хижинами, кузнями и чертогом с последними доспехами и воинским снаряжением. Почти все ратники находились возле Мужской Двери, сидели в чертоге, наблюдали за женщинами и трэлами, суетившимися в центре просторной поляны, находившейся посреди веси, где находились повозки. В основном все они уже были загружены, и на лугах за наделами уже собралось целое стадо – говяда в пищу и кони для воинства – окруженное трэлами. Некоторые из лошадей были уже взнузданы, других как раз седлали.

Сами же повозки людей Рубежа были сделаны из крепкого ясеня, а по бокам обшиты осиновыми досками, покоились они на широких колесах, дабы ехать и по неровной земле, и по гладкой. Их укрывали высокие навесы, устроенные на вогнутых ивовых прутьях и покрытые находящими друг на друга – как дранка – квадратами черных шкур; на эту нужду шли самые грубые руна, ибо у людей Рубежа было много овец. Повозки эти при необходимости служили родовичам домом в походах; там хранили они свой припас – и съестной, и битвенный. Ну а после сражений туда грузили раненых – тех, у кого не хватало силы усидеть в седле. Не следует умалчивать и о том, что воины рассчитывали привезти из похода и сокровища Юга. Кроме того, терпя поражение в битве, народ сей, не обращаясь в бегство, часто отступал за ограду, составленную из этих возков, которые охраняли немногие трэлы, и там ожидали нового натиска противника, сумевшего заставить их отступить с поля. Такую ограду именовали Колесным Бургом.

Вот и тогда три подобных фургона, запоздавших со сборами, стояли невдалеке от чертога, подъяремные животные лежали возле них, еще свободные от упряжи. В самой же середине находился возок, непохожий на все остальные; не такой длинный, он был повыше и имел форму квадрата. Сделан он был полегче, но и покрепче – так воин сильнее и рослого кметя, и блюдолиза, трущегося в чертоге. В середине же сего возка была укреплена длинная жердь, на которую пошла высокая и прямая ель. На ней возносилось Знамя Вольфингов, украшенное изображением волка – на красном поле, потому что родовичи шли на войну, – и открытая пасть зверя щерилась на врагов. Другие повозки влекли за собой простые волы, не подобранные по цвету, эту же, со знаменем, тянули десять черных быков, самых крепких в стаде, с длинными подгрудками и курчавыми лбами. Упряжь их – как и сам возок – украшало золото; доски же его были раскрашены красной киноварью. Так Знамя Вольфингов дожидалось выступления воинов в поход.

Тиодольф же стоял на пригорке возле того холма, на котором вчера вечером вострубил в Боевой Рог Вольфингов; холм тот звался Холмом Говорения. Притенив глаза ладонью, он огляделся, и кмети сразу же принялись запрягать животных в запоздавшие повозки, а воины начали собираться вместе, покидая собеседников, оставляя кров через Мужскую Дверь. Лица же всех обратились к Холму Говорения.

Тут Тиодольф понял, что все уже готово, но до отбытия еще оставался час; посему, повернувшись, он отправился в чертог и там отыскал свой щит и копье, висевшие над отведенным ему для сна местом возле привычной в бою кольчуги; задумавшись, оглядел он оставшийся праздным хоберк и свое тело, укрытое переплетеньем колец гномьей работы. А после – не изменившись лицом – взял щит и копье и направился далее к возвышению, на котором в самой середине сидела его приемная дочь (так полагали люди), облаченная теперь в наряд из тонкой белой шерсти, и на груди платья вышиты были золотом два зверя, подпирающие лапами Алтарь с горящим огнем. Подол и юбку украшали другие узоры: волки преследовали оленя, и охотники стреляли из лука. Уже облачение это казалось пришедшим из древности сокровищем, однако же тело девушки было препоясано широким поясом из золота и самоцветов, а руки и шею украшали золотые кольца тонкой работы. К этому времени вместе с Холсан под кровом оставались немногие – самые старые из старух, древнейшие из стариков, а еще болящие, не годные к далекому пути. А перед ней на поперечном столе лежал Великий Походный Рог, дожидаясь, чтобы Тиодольф дал сигнал к выступлению в поход.

Тут подошел Тиодольф к Холсан, ласково поцеловал ее и обнял, тогда подала она рог ему в руки и, выйдя из чертога, поднялся на Холм Говорения и коротко протрубил. Тут к Холму устремились все воины – суровые в ратном доспехе, бодрые и радостные. После из Мужской Двери, легко и неторопливо ступая, вышла Холсан в своей старинной одежде, жесткими складками ниспадавшей до самых лодыжек, и голову ее украшал сплетенный из шиповника венок. В правой руке она несла целый факел из горящего воска, чье пламя посреди яркого дня казалось трепещущим пурпурным лепестком.

Заметив ее, воины расступились, и она прошла открывшейся улочкой к Холму Говорения и поднялась наверх, и остановилась там, по-прежнему держа в руке горящую свечу – дабы все видели ее. И вдруг разом наступило великое молчание, как случается иногда летним полуднем; даже трэлы на лугу сообразили, что сейчас произойдет что-то важное и умолкли, забыв про крики и разговоры. Ибо и из своей дали видели они, что Холсан стала на Холме Говорения перед темным лесом, а это значило, что зажжен прощальный огонь, и что дева будет сейчас говорить, и слово ее откроет каждому из мужей доброе или злое предзнаменование.

Вот и начала она голосом сладостным, чистым и звонким:

О воители-Вольфинги, знаком сего огняЗаклинаю – да каждый из вас пусть вновь увидит меня!Ибо Солнце Чертога озаряет Вольфингов кров,От него взят огонь сей, он требует, он суров.Да увидит Солнце могучего, да коснется его руки,А пока вершится вирд ваш, пусть будут сердца легки.Ибо во время рати каждый день принесет вам честь.Завтра косить начинаем – как если бы кмети все были здесь.Не каждый вернется с битвы, но серп будет жито жать,И говяда завтра выйдут на поле – сочную траву жевать.Коровы вернутся во хлевы, кобылы выйдут на луг.Все будет, как было прежде, прибыток – обычая друг.Но если враг пробьется сюда, где Вольфингов кров,Каждый юный пастух стрелой его поразить готов.И выйдут на битву старцы, кого не оставила мощь,И жены, бесстрашные, яростные, среди и полей, и рощПознавшие труд пастуший; их руки удержат дрот,И щит в бою не уронят среди бранных невзгод.В достатке у нас оружия, крепки стены, стоек любой,И кров будет ждать вас, и солнце над головой.Вот я гашу свечу, что от пламени возожженаСолнца Чертога, лампы, что предками принесена.Гаснет свеча, и вам идти к пределам земли,И не гореть ей от скорби, от радости ли,Пока не вернетесь с победой или же без нее,Покуда Вольфинги ратное вновь не возьмут копье.

И с этими словами она обратила свечу вниз и ткнула в траву, тем самым погасив огонь. Тут вся рать повернулась, ибо быки, впряженные в повозку со знаменем, опустили подъяремные головы и замычали; заскрипев, возок двинулся с места, и все воители последовали за ним – вдоль по дорогам между полей жита. Женщины же, дети и старцы отправились на луг провожать их.

В сердце своем каждый пытался понять, что могут означать слова Холсан, ибо она ничего не сказала им о грядущих битвах – кроме того, что некоторые из них вернутся в Среднюю Марку. В прежние дни, бывало, что предсказывала она исход сражений, но теперь не произнесла ничего такого, чего их сердца не знали бы и так. Тем не менее, высоко держа головы, они последовали на луг, где все уже было готово к отбытию. Тут ратники выстроились и спустились к берегу Чернавы, и был у них заведен в пути такой порядок: впереди ехало знамя, которому предшествовал отряд полностью вооруженных мужей, за знаменем и вокруг него шествовали другие в подобном наряде. За ними следовали возы с припасами, которые сопровождали кмети из трэлов, всегда охранявших телеги и не отходившие от них ни ночью ни днем. Замыкала походный порядок главная рать с остальными трэлами.

Что касается доспеха, то у всякого из свободных голову защищал шлем – не всегда стальной или железный, ибо многие пользовались сработанными из конских или бычьих шкур в неком подобии волчьей морды и выдерживавшие удар меча. У всех были щиты – с изображением волка на них – однако в дороге за многих родовичей их несли трэлы. Тела же прикрывали длинные кольчуги-бирни или кожаные куртки, иногда покрытые уложенными как черепица роговыми отщепами, а иногда и ничем – хотя иные из подобных доспехов считались надежнее вышедших из-под молотка кузнеца, так как их укрепляли заклятья, охраняющие от железа и стали. В качестве оружия родовичи пользовались копьями – не очень длинными, футов восьми в наших мерах; топорами – тяжелыми, на долгих рукоятях, секирами – широкими и острыми. Находились среди них и стрелки – в основном не из числа родовичей, и каждый из свободных имел при себе меч, либо длинный и обоюдоострый, либо короткий и тяжелый, заточенный с одной стороны… подобное оружие и они, и прочие предки наши долго именовали саксами. Так были вооружены свободные люди; среди трэлов же числилось много лучников – в особенности среди тех, кто не находился в кровном родстве с Готами. Прочие пользовались короткими копьями, оперенными стрелами, окованными железом дубинками, ножами и топорами, однако же мечами между ними владели далеко не все. Железных шлемов они почти не имели, не говоря уже о кольчугах, и едва ли не у каждого спину прикрывал круглый щит без всякого знака или символа на нем. Такими вот выступили ратники рода Волка к полю Тинга Верхней Марки, где назначен был сбор; и когда они повернули вверх вдоль берега Чернавы, уже чуть перевалило за полдень. Однако те, кто вышел провожать их, долго еще оставались на лугу; многие предчувствовали беду; кое-кто из стариков вспоминал события прошлых лет, когда явились люди Марки от пределов земли – из-за гор, где могли ныне жить только Боги. Старинные повести рассказывали о горестях и войнах, перенесенных предками, о том, как продвигались они от реки до реки, от кущи до кущи, прежде чем родовичи осели в Порубежье и стали жить здесь и в хороший год, и в плохой. И запало собравшимся в сердца, что теперь наконец может случиться такое, что жизни этой придет конец и настанет такой день, когда им придется нести Солнце Чертога сквозь чащу и искать себе новое обиталище – подальше от заново воздвигнувшихся ворогов – Волохов.

И те, кто не мог прогнать от себя эту думу, чувствовали теперь большую тяжесть в сердце, чем когда рать рода выступала в поход. Ибо долго жили они в Порубежье, и сделавшаяся знакомой жизнь обрела прежде неведомую сладость… неведомое же пугало. Чернава стала теперь Богом для них – как и для предков в древние времена. Поклонялись Готы и лугу, который питал любимых ими коней, взращивал говяд и овец, охраняемых от волка лесного. Почитали они добрые наделы, ставшие плодородными благодаря трудам их собственных рук и рук отцов, и вступали с ними в брак в пору сева и уборки урожая, так что рожденное землей отчасти было сродни Вольфингам, и счастье и мощь былых весен и лет текли в жилах детей Вольфингов. И уж воистину благодетельным Богом был для них Кров Рода, построенный отцами чертог, тщательно оберегаемый от огня, молнии, ветра, снега и течения дней, пожирающих труды человеческие, и лет, засыпающих плод их пылью. Можно было вспомнить о том, что сие здание, оставаясь на своем месте, видело приход и уход многих поколений, что часто приветствовало оно новорожденного и прощалось со старцем. Много тайн прошлого помнил этот кров, много было ему известно позабытых нынешним поколением повестей, которые, впрочем, может быть, откроются людям будущего; ведь и тем, кто жил в ту старинную пору, кров рассказывал о том и об этом, напоминал о забытых отцами событиях, храня в себе память поколений, сберегая самую жизнь Вольфингов и надежды их на грядущие дни.

Словом, эти бедные люди думали о Богах, которым поклонялись, вспоминали о любимых своих, и посему с тяжелым сердцем размышляли о том, что дикая чаща готова поглотить все это, отобрать у них и Богов, и друзей, и все счастье жизни, даруя взамен голод, жажду и усталость… о том, что детям их придется заново возобновлять род, строить новое обиталище, давать новым урочищам привычные имена и поклоняться новым Богам в древних обрядах.

Вот такие тревоги одолевали Вольфингов, оставшихся дома; впрочем, предание умалчивает о том, все ли они переживали подобные чувства или только старики, доживавшие свои последние годы среди родных и близких. Наконец все начали возвращаться назад в свои жилища, тонкий ручеек людей уже тек по полям, когда услыхали они приближающиеся громкие звуки: гудение рогов, мык животных и крики людей. Поглядев, Волчичи обнаружили новую рать, шествовавшую в ярких одеждах вдоль темного тока, и не устрашились, ибо знали, что это другой отряд людей Марки направляется к месту сбора племени. Наконец открылось знамя и стало ясно, что это Биминги-Деревяне идут к поляне Тинга. Но когда пришлецы увидели народ на лугах, многие из молодых пришпорили коней и поскакали мимо женщин и стариков, чтобы присоединиться к Вольфингам.

Оба рода считали себя состоящими в близком родстве, их связывала добрая приязнь. И теперь Волчичи-домоседы все ждали, пока мимо пройдет войско Бимингов со своим знаменем. Наряд Деревян был схож с Волчьим, однако казался повеселее, ибо Вольфинги чернили оружие и доспех, чтобы стать похожими на серого волка. Биминги же свое оружие полировали и одевались в зеленые, расшитые цветами одежды. Знаком их было дерево в зеленой листве, и повозку с их знаменем влекли белые быки.

Когда рать приблизилась, Вольфинги и мимоидущие приветствовали друг друга и обменивались новостями, однако – невзирая на все разговоры – знамя непреклонно продвигалось вперед; и недолго провожатые следовали за ним, ибо далек был путь к полю Тинга Верхней Марки. Так ушли ратники вдоль берега Чернавы, а толпа домоседов медленно растеклась, направляясь к наделам или к своему жилищу, где каждый занялся своим – дело или игра попали в его руки.

Глава V

Слово о Холсан

Когда воины и все прочие отправились вниз на луг, Холсан осталась на Холме Говорения и стояла там, покуда воинство не прошествовало мимо путем своим – сразу и ясным и мрачным и прекрасным; после же она как будто решилась вернуться к Великому Крову, однако тут показалось ей, будто нечто удерживает ее на месте, будто желание двигаться оставило ее, и она не в силах даже сдвинуть с места ноги. И она осталась на Холме – а погасшая свеча выпала из руки ее, – и опустилась на траву с лицом человека, погрузившегося в глубокие раздумья. И казалось ей, что тысяча мыслей приходит в ее голову одновременно, только не было среди них наибольшей, и видения событий, бывших прежде и ныне, мешалась с теми, которым еще предстояло свершиться – не останавливаясь и не позволяя углубиться в какое-нибудь из них. Так сидела Холсан на Холме Говорения, задремав среди белого дня, и сны ее были не яснее ночных.

Но пока она сидела, приблизилась к ней женщина из кметей, с вида дряхлая и неизвестная ей ни среди родичей, ни среди трэлов, с такими словами:

Хейл, Холсан, Солнце Чертога! Что скажешь? Будет ли чистПуть щенкам Серого, чьим кровом будут лишь ветвь и лист?Как-то им ляжет дорога вдоль Черной Воды?Где сойдутся дубы сечи? И кому ожидать беды?

Тут ответила дева:

Кажется мне, о матерь, что душе моей трудно теперьПройти путем битвы, приоткрыть грядущего дверь —Она как будто застряла в переплетеньи ветвей;Так низкий куст скрывает побеги весенних дней.То думаю о прошедшем и сути не вижу в нем.И нынешний день тоже не освещен огнем.Думаю о грядущем – но и в нем повести несть.Так что внемлю тебе, матерь, слушаю твою весть.

Тут кметиня глянула на нее темными глазами, молодо блестевшими на загорелом морщинистом лице, а потом опустилась на землю возле Холсан и заговорила:

Из далекого края пришла я, и кровь чуждая в жилах моих,Но все сказы о Вольфингах знаю – о грехах и заслугах ихА еще я слыхала: ты прекрасна, но люди рекут,Что ничьей не будешь невестой, не изведаешь брачных пут.

Не краснея и не бледнея, дева поглядела в глаза кметини ровным спокойным взором и ответила:

Истину ты слыхала: мой брак давно заключенС могучими предками Вольфингов,Жившими после начала времен.

Тут глаза старухи озарила улыбка и она молвила:

Вера твоя достойна красы такого венца.Радуешь ты – коль живы – матерь свою и отца.

Но Холсан ответила ей по-прежнему ровным голосом:

Не ведаю я, кто отец мне, не знаю, кто матерь моя,Но когда малым дитятей из лесу вышла я,Вольфинги дали мне мачеху, женщину зрелых лет,Дали и славного отчима – ему равных в доблести нет.

Молвила тогда кметиня:

Да, слыхала я эту повесть, и все же смысл ее мне не люб;Не родит красоту такую из ветки корявый дуб;Сам собою нагой младенец не появится в палой листве.Так поведай же мне о смысле, заключенном в этой молве.Поведай мне, как случилось, что Вольфингам – Солнце ты?Правда приятна старухе, и речи твои чисты.

Ответила ей Холсан:

Да будет, и вот что помню от того далекого дня:Утро, траву и ветви, что осеняют меня.Не нага я, тело прикрыло белое полотноИ высокое солнце нашло между ветвей окно.Из чащи густой оленуха вышла на светлый луг,Голову повернула, шагнула ко мне и вдругРазом застыла на месте, и страх прочь унес ее.То-то тогда я дивилась, но в покое было сердечко мое.Хоть рядом сидела волчица, огромный мохнатый зверьНо я давно уж привыкла играть с ней – ты в это поверь.Привыкла хватать за уши, мохнатые гладить бока,Привыкла любить и верить и даже дразнить слегка.Была любовь между нами, и я не знала про страх.А сойка все суетилась, синяя, в ближних кустах.Но мимо скользнула белка, с места поднялся мой волк,И зарычал негромко, щетинился и не молк.Тут и я услыхала шум, ибо тонкий ребенка слухНес ко мне все звуки лесные, увлекая как легкий пух.Поступь все приближалась, и он явился —Под мой радостный крик:Передо мной на солнце доблестный муж возник,Славный, могучий и добрый, шлем на густых кудрях,В алых дивных одеждах, с золотом на руках.К нам этот муж приближался, волка лесов не боясь.И песня, добрая песня из его уст лилась.Заметив его, волчица притихла, и как овцаСпокойно в лес удалилась – прочь от его лица.И он тогда сел со мной рядом – спиной о дубовый стволИ поднял меня со всей лаской и на колено возвел.И лик его был добр и мягок, и я припала к щекеИграть стала с ясным шлемом и золотом на руке.И речи его внимая – не зная еще смысла слов —Сердцем впивала напев их, и счастлив был мой улов.Так мы радовались друг другу, но вот наконец он встал,Меня на траву поставил и по лесу зашагал.Тут вернулась волчица, и потом играла я с ней.Вот первое, что я помню… довольна ты правдой моей?

Ответила кметиня с лицом благостным и добрым:

О девица, твой голос готова я слушать, покуда не пала ночь:Но скажи, как вышло, что люди увели тебя из лесу прочь?

Продолжила Холсан:

Как-то вечером я проснулась от звука чужих голосовВ чаще густой ветви дуба дарили тогда мне свой кров,Кольцом стояли воители, и были радостны мнеЛица их и бороды, и глаза в своей синеве,Тканей багрец и пурпур, на золоте – отблеск огня,Хоть я других не видала после самого первого дня,Когда играл со мной воин, явился и в этот он раз:Лицо любимое мною, и щит как в битвенный час…Рудый волк по дереву мчался, золотом выложен дуб,И я протянула ручонки к тому, что был мне так люб.Подняв меня и подбросив, на плечо он меня посадилК спутникам обернулся, не пряча радостный пыл.Тут все они дружно вскричали, мечами ударив в щитыНо слов этих я не знала – и смысла их, скажешь ты.После дружина эта посадила меня на щитИ унесла из леса, как поступать надлежит.После не помню ни волка, ни навеса ветвей.После был зал просторный, где не поет соловей.Чертог огромный и мрачный, и мне идти и идтиОт стенки к другой стенке, где было начало пути.Где вершилось много деяний – и все совершались не мной,Где я слышала много звуков, неведомых мне одной.Время шло, и, слушая, поняла я речи родни.И дом этот стал моим кровом, родными его огни.Я играла с ребятами, и полон был каждый часРадости, только радости, пока тихий день не гас.И была между ними женщина высока и станом тонка,Спелый ячмень – волосы, в них серебряная строка,Добра и печальна с виду, как ныне помнится мне.Что сказки нам все твердила вечерами уже, при луне.Многих она ласкала, но из всех выделяла меня.И вот раз, глубокой ночью, помню себя у огня.Она меня разбудила, был страшен полночный мракИ отнесла к помосту, где воин сидел и такЛасково взял меня он и нежно обнял,Что я наверно, заснула; чертог же вокруг молчал.После, наверно, ушел он и, оставшись с женщиной той,Помню луны блистанье, заливавшее весь покой.Лампа висела над нами, вверх уходила цепь.Она ее опустила, придерживая за крепь,Потом налила внутрь масла – под тихий напевСладкая песнь завершилась… не лязгнув, не прогремев,Лампа вверх устремилась, цепь дрогнула как змея…

– Так, – приметила кметиня, – эта женщина была до тебя Солнцем Чертога. А что ты помнишь потом?

И сказала девица:

Что было потом? Я помню орешник – там, за этой стеной,Вокруг меня бегают дети, сорока над головой.И взявши Холсан за руку, я с нею рядом идуЕе поверяю слуху всю детскую ерундуТеперь я зову ее мама и люблю всею душой.Так было, и эта память всегда пребудет со мной.Шло время, и я узнала и луг, и поле, и лес,Одна и с подругами вместе открыла немало чудес.Но приемной мне матерью стала та, былая Холсан,А отцом воитель могучий – тот, что в отчимы племенем дан.Древний Вольфингов род любовью не обделил меня.Но кровной родни меж ними все же не знаю я.

Тут улыбнулась кметиня и так сказала:

– Действительно, у тебя не отец, а отчим, но он любит тебя.

– Истинно так, – согласилась Холсан. – Мудра ты. Скажи, не пришла ли ты затем, чтобы объявить мне, кто мои мать и отец, и к какому племени я принадлежу?

Старуха ответила:

– Разве и ты не мудра? Разве не ведомо грядущее Солнцу Чертога Вольфингов?

– Ведомо, – сказала девица, – и все же ни во сне, ни наяву не видала я другого отца, кроме приемного; но знаю, что матерь мою мне еще суждено встретить во плоти.

– И хорошо это, – молвила кметиня, еще более умягчившись лицом. – А теперь поведай мне о том, как жила ты в Чертоге Вольфингов, каково тебе было там?

Сказала тогда Холсан:

Жила я под кровом Вольфингов шестнадцать весен и лет,И меня полюбили родичи, защищали от гроз и бед.В дорогие одежды рядили, но к Богу вела тропа,И одинокой стала в скитаньях моя стопа,Нет, я зверей не страшилась, в них не будила страх,И мудрость во мне родилась, забрезжила на устах.Часто темною ночью я выходила на луг,В чащи лесов углублялась без спутников и подруг.Скользила в воде Черной речки, играла в ее глубине,Рассветы ко мне являлись, и мир открывался мне.Я узнала зверей желанья, стал открыт мне олень и волк,Мне открылось и то, что будет: горе горькое или толк.Но однажды война случилась, и слово пришло в чертог.Родичи уходили на битву, оставался лишь тот, кто убог.Струны арф в тот вечер бряцали, пировала вокруг родня,Но легло пред глазами поле, и слова осенили меня.На том поле волк щерил зубы и бежал, озираясь, враг,Бросая стяги с драконом, что девицу нес в зубах.Потом предстал мне мой отчим – среди бледных клинков южан,Но кончилось игрище боя, и новый знак был мне дан.Лежал он один под Кленом, без шлема над грозным челомНе прятала тело кольчуга, плечо пронзено копьемВ бедре стрела угнездилась, и я к нему подошлаИ заговор против крови немедленно завела.И вдруг – я узрела: обоих везет нас знаменный возок,Вольфингов рать возвращается, победу послал ей Бог.Песне родовичей мыком черные вторят быки,И шествие наше движется – как раз вдоль Черной реки.А вот впереди и кров наш, жены текут из дверей,В их голосах – ликованье, окончание наших скорбей.Слово мое услышав и мудрость его поняв,Родовичи возликовали и – зная мой ум и нрав —Одели меня как Богиню, и словно заря чистаЯ стала у ратного знамени – прямо возле шеста.И вновь узрела, не дрогнув, ветром продутый луг,На рать ушедших родовичей, и врагов – вблизи и вокруг.И снова над отчимом пела, чтобы замкнуть ему кровь,И полнилось сердце мудростью, и втекала в него любовь.Но вот жизни ток вернулся в могучее тело бойца,Мощные дрогнули руки, шевельнулись черты лица.И мы домой повернули, с добычей, взятой в бою,К нашему древнему крову верша дорогу свою.Так с того дня и поныне чтут родовичи мою речьРади той битвы осенней и жатвы, что снял тогда меч.С тех пор стала крепче любовь их, но когда минул год,Лег на меня всем весом знаний холодный лед.Пестунья моя, что прежде правила дело Холсан,Слегла в самом начале года, и зримых не ведая ран,Приняв неизбежность кончины, лежа в постели своейБыть Холсан меня научила, открыла известное ей,Как подрезать фитиль во полуночи,С каким словом масла подлить,А после благословила и Солнцем назначила быть.Ее отнесли в низину, вокруг собрался народ,И по воле Вирд совершился пестуньи моей исход.Назвав меня Солнцем Чертога, облекли меня в святость риз,В золотые кольца Богини, ожерелье с подвесками вниз.С той поры я здесь обитаю, предрекаю грядущего ход,Только ныне свой вирд я не знаю, и того,Что ждет Волчий род.

Тогда проговорила кметиня:

Что открылось тебе, о дочерь, какова будет эта рать?Почему ты не вышла с ней в поле – Готов судьбу встречать?

Сказала тогда Холсан:

Матушка! В этом доме жить Холсан,Пока есть у Вольфингов кров.И не видать мне отныне ратной тропы Волков,Пока сей чертог не увидит вокруг себя вражье кольцо,Пока стрела здесь не свистнет, впиваясь в родное лицо,Пока не содрогнутся стены, балки не затрещат,Когда примет Кров Вольфингов участь сожженных палат.

Тут поднялась она на ноги, обратила лицо свое к Великому Чертогу и долго глядела на него, не обращая внимания на старуху, которая внимала неведомым ей словам – и прислушивалась и приглядывалась самым внимательным образом. Потом Холсан совершенно умолкла, только веки ее прикрыли глаза, стиснулись руки, а ноги попирали ромашки. Грудь ее вздымалась от горьких вздохов, огромные слезы выкатывались на щеки, скатываясь на одежду и ноги, и летнюю пестрящую цветами траву; наконец уста ее отверзлись, и она заговорила голосом, удивительно не похожим на тот, которым говорила прежде:

Зачем вы оставили, Вольфинги, предков своих очаг, Чертог ныне полон печали, и вас поджидает мрак Вернитесь, вернитесь, внемлите, да не замедлят ваш путь Щитами принятые стрелы, что пущены были в грудь.

Будет тропа неровной, трупы укроет тень.Только немедля поймите, что вечер съедает день.Зачем же тогда вы ждете, чтоб кануло солнце в ночь?Когда кровь обрызжет деревья, никто не сумеет помочь.Не знайте же покоя, Вольфинги, пока ваш очаг стоитИ Волку в края незнакомые Рок уходить не велит.Идти все дальше и дальше – до края земли, до морейИ в битве не знать избавления, и в бранной отваге своей.

Тут опять умолкла она, и слезы течь перестали; но когда открылись очи Холсан, голос ее возвысился вновь: