О чём шелестят листья

— На кладбище, — несоответствие видимого и сказанного заставило Варгу вздрогнуть. — Тут полегла целая дубрава.

— Шутки у тебя, я тебе скажу, — выдохнул с облегчением Иван, — неадекватные…

— Не знаю я твоих городских слов, да и не для меня они… Одно скажу, что никакие это не шутки. На погосте шутить не принято. Видишь эти надгробные пни? Это сделали такие, как ты. Ради денег… Теперь они все здесь. Правда, был среди них один человек, которому удалось от меня уйти. В могилу. Но после него осталось две дочери…

Варга равнодушно пожал плечами, давая понять, что ему наплевать на подробности старческих бредней.

— Я думал, тебя это должно заинтересовать, — многозначительно произнёс старик.

— Твои бредни мне до лампочки, — фыркнул Иван, не обратив на тон проводника никакого внимания. — Я голодный, как волк, а ты мне вздор мелешь о могилах!

Он тоже сел на пенёк, открыл чемоданчик и достал оттуда, стараясь, чтобы пистолет не попался на глаза старику, свёрток с остатками снеди, которой запасся ещё в городе. В идеале надо было переложить оружие в карман, но, как назло, фуфайка напрочь оных лишена, а сунуть в штаны незаметно не получилось бы.

«Сэкономил, курва, на кобуре — вот теперь и расплачивайся!» — мысленно ругнулся Варга и оставил смерть в матерчатом кармашке чемодана, после чего закрыл крышку и приспособил его вместо стола.

Едва Иван развернул промаслившуюся бумагу, как ноздри защекотали сводящие с ума запахи колбасы, чеснока, хлеба. Рот мгновенно наполнился слюной. Он украдкой глянул в сторону проводника. Тот задумчиво поглаживал пенёк. Губы его беззвучно шевелились, а остальная часть лица приобрела странное выражение. Освещённые потусторонним светом восходящей Луны и грубые, словно вытесанные из дерева, неподвижные черты напомнили Варге лицо соседа, умершего во сне. Слово «умиротворённость» сейчас тоже было как нельзя кстати.

«Надо же, какая чушь лезет в голову!» — мысленно фыркнул Иван и принялся за еду. Ел он быстро и жадно, поэтому неудивительно, что вскоре подавился и закашлялся.

Надсадно захлёбываясь воздухом вперемешку с крошками, Варга смотрел беспомощно выпученными глазами на проводника. Тот медленно поднялся, подошёл и несколько раз ударил Ивана по спине.

Варга перестал кашлять и благодарно кивнул.

— Нельзя же вот так, всухомятку, — произнёс старик и, посмеиваясь чему-то своему, достал из вещмешка пузатую бутылку тёмно-зелёного стекла. — Вот ты такой умный, а ничего попить взять не догадался.

— Вода? — Иван протянул руку.

Проводник отвёл бутылку в сторону.

— Не всё то вода, что льётся, — хмыкнул и вынул из мешка гранёный стакан.

— Бимбер? Самогон? Слово, которое согревает, да?

Старик молча налил полстакана и протянул Ивану. Спиртное обожгло раздражённое горло, оставило на языке непривычный, но приятный, немножко вязкий привкус, протекло по пищеводу и уютно устроилось в желудке. По всему телу пошла тёплая волна, а слюна приобрела сладковатый оттенок. Варга пожевал губами и с сомнением посмотрел на кусок краковской колбасы в руках — закусывать не хотелось.

Проводник закупорил бутылку и положил вместе со стаканом обратно в мешок.

— А себе? — поинтересовался Иван и откусил-таки от колбасы изрядный кусок.

— Настойка эта на семи травах, собранных во время полнолуния, а мой месяц уже на ущербе…

— Странный ты человек, — пробормотал Варга. — Согласился меня провести, но не разговариваешь. А если начинаешь говорить, то слова твои совершенно чужие. Вот наливаешь мне водку, а сам не пьёшь, не ешь. Ты бери, угощайся!

— Чужие не мои слова, а панские уши. Не разумеют они слова сказанного и служат для того, чтобы слышать то, что тебе, пане, хочется. На самом деле не можешь ты ещё понять смысл того, что я говорю. Тебе ведь кажется, будто знаешь будущее, а меня уже принимаешь за воспоминание. Вера твоя зиждется на деньгах, обещанных за то, чтобы я довёл тебя до ближайшей станции по ту сторону границы. Деньги змеятся из тебя, как фарш сквозь мясорубку, и ты ещё хочешь, чтобы я разделил с тобой трапезу! Тьфу на тебя!

Ошарашенный потоком слов, низвергшимся на него, Варга изумлённо смотрел на старика. Неужели тот знает о деньгах в его поясе? Не может быть, чтобы до такого забитого хутора дошли слухи об ограблении! Нет, не может…

В ночи заухал филин, и реальность обернулась к Ивану тёмной стороной. Он ощутил себя таким, каким был в действительности — одиноким беглецом в неизвестное, затерянным в глухом лесу. Что может пистолет против бессмертной ночи? Ему вспомнились узоры на шкатулках — Луна и Солнце, — и только сейчас пришло в голову, что сам выбрал для себя эту ночь, выбросив обрубок коряги даже не задумавшись, к чему тот был. Да, «леший» в чём-то прав — он тогда думал только о деньгах, потому что приучился к этому сызмальства, да и мыслям о вечности не место в голове счетовода. И уж тем более раздумьям о том, что могла бы символизировать коряга. Может быть, и вправду корни, которые он пустит на востоке?..

Варга открыл рот, чтобы послать проводника к чёрту вместе с его речами, но тот едва слышно цыкнул и жестом показал вокруг. Иван послушно повёл взглядом по сторонам, и его челюсть отвисла ещё больше.

И было от чего, потому что умолкли все звуки, и наступило безвременье. Сейчас вокруг уже не было вырубки. В бледном свете Полушки, яркой дыркой зависшей в небесах, над пнями колыхались призраки срубленных деревьев. Плотной стеной они окружили Ивана и проводника — лишённые листьев, заснеженные, не оставляющие сомнений, что их убили зимой.

Видение было недолгим и вскоре растаяло в неверном свете. На дальнем краю поляны осталось лишь десятка два ясно видимых, окружённых порослью деревьев, чьи узловатые, изгибающиеся под самыми разными углами стволы наверняка не годились даже на дрова. Сбившиеся в кучку, они напоминали компанию подгулявших лесовиков, возвращающихся из корчмы в родные места. Варге даже показалось, что деревья смотрят на него, а очередной крик ночной птицы был не то злорадным смешком лесных демонов, не то признаком рези в их желудках.

— Что это было? — хрипло поинтересовался Иван.

— Скоро ты сам сможешь спросить у них.

— У кого?!

Старик лишь пристально посмотрел на него, отвернулся и направился к искорёженным деревьям. Варга расценил это как приглашение. По мере того, как он шагал за проводником, не отдавая себе отчёта, что старается ступать след в след, его сознание словно погружалось в транс. Настойка уже сделала своё дело, пробудив накопившуюся за день усталость. По телу, делая его чужим, расползалось непривычное онемение.

«Куда я иду? Зачем я иду?..» — тупо спрашивал себя Варга, даже не пытаясь искать ответы.

Когда проводник неожиданно остановился, Иван по инерции наткнулся на него и едва не упал — было такое впечатление, будто налетел на дерево. Старик отошёл в сторону, и Варгу снова охватило неприятное ощущение, словно его рассматривают, как какого-нибудь препарированного жука-короеда. Сейчас оно стало ещё сильнее, а мысль о жуке показалась настолько чужой, будто он её подслушал.

— Ты всегда верил в то, что люди должны платить, — вдруг заговорил проводник, — и ошибался лишь относительно того, как они должны платить. Деньги, деньги — твоя вера никому не оставляла выбора. Даже мне пришлось согласиться взять у тебя твои пенёнзы, но скажи — чем можно расплатиться с лесом? А?

Варга ошалело таращился на старика, не улавливая толком смысл того, что ему говорят.

— Ты молчишь, потому что твои слова так же бессильны и беспомощны, как и увиденные тобою призраки. Я хочу дать тебе шанс научиться не подыскивать слова, которые у людей порхают с языка на язык бездумными бабочками, но проживать каждое слово, будто одну жизнь. Для этого нужно время, очень много времени, но его нельзя купить за ваши деньги. Я — не леший. Ты ошибся, лях. Я — Лесничий, и обещаю, что у тебя будет достаточно времени. Правда, всё это время тебе придётся прислушиваться к другим, но это только на пользу таким, как ты. Стань сюда!

Иван послушно сделал шаг вправо. Воля к сопротивлению была надёжно похоронена под навалившейся на него пустотой в глазах Лесничего. Сухая шершавая старческая ладонь легла на его лоб.

— Сегодня хорошая ночь — ночь твоего перерождения. Ты станешь одним из них, а одно из них станет другим. Мне хочется пожелать тебе, чтобы взошло каждое твоё семя. Лес должен жить!

Лёгкий толчок отбросил голову Ивана назад и, казалось, вернул способность мыслить.

— Какое семя, старый дурень?! — попытался крикнуть Варга, но губы одеревенели и не слушались — вырвался лишь невнятный хрип.

— Вот тебе мой последний совет, саженец, — произнёс Лесничий, кривя рот в полуулыбке: — Прикрой глаза руками, а то, знаешь ли, дятлы…

Иван вытаращился на него и тут с ужасом почувствовал, что деревенеет не только лицо, но и всё тело. Изменившиеся до неузнаваемости пальцы ног прорвали сапоги и впились в землю, уходя вглубь. Затрещала одежда, лопнул и свалился пояс с деньгами…

Однако Варге было уже не до этого. От страшной боли в пояснице его скрутило и выгнуло в сторону. Он взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, но те стали ветвями прямо на глазах, которые так и не успел прикрыть. Заскрипела шея, выгибаясь и поднимая над землёй голову, кожа на которой больно трескалась корой. Сукровица блеснула в лунном свете берёзовым соком…

Лесничий стоял перед Варгой, и его глаза сияли нечеловеческой радостью. Он ногой отбросил пояс от изогнутого ствола и произнёс:

— Я не против денег… Я против тех, кто слишком суетится из-за них…

Подмигнув, ведьмак протянул руку и положил её на дерево справа от себя.

Медленно, очень медленно изломанная осина превратилась в голую безглазую женщину.

Неожиданно лицо оборотившейся показалось Ивану знакомым.

Её веки опустились…

«Матка боска! Если ей нарисовать глаза!..» — мелькнуло у Варги, и тут понимание зловещей сути произошедшего с ним обрушилось на счетовода.

Проклятая слепая ведьма тогда заставила его зайти к ней! «После него осталось две дочери…» — сказал чёртов Лесничий. И одна из них — окаянная Зорилла или как её там на самом деле!.. Заманила, шельма, чтобы обменять на свою сестру! И пометила его, бестия! Недаром же старик согласился провести через границу так быстро, что он даже не успел заговорить о деньгах, и пришлось впихивать аванс едва ли не силой! Да, да, метка — вот чем была выброшенная коряга! И даже когда он избавился от деревяшки, осталось нечто, не видное человеческому глазу, но явное для Лесничего… Курвы мать, пся крев!.. Сука-а-а-а!!!

Лицо женщины перекосилось, рот раскрылся, обнажая голос. И тут же донельзя протяжный тоскливый крик слился с мыслями Ивана и заглушил их, проникая в самую душу и вымораживая всё внутри. В вопле, когда-то замершем на устах у женщины на долгие деревянные годы, звучала невыносимая мука детской незаслуженной обиды, идущая от самого сердца жалоба на несправедливость жизни…

Крик звучал долго, очень долго, а когда смолк, вконец одеревеневший Варга услышал шелест листьев. Те, кто остался деревьями, возбуждённо перешёптывались о том, что когда-нибудь такой крик вырвется и у них…