Помоги проекту - поделись книгой:
Что ж, спасибо товарищам чекистам и в особенности, вышестоящему начальству — вещь солидная, нужная. А уж как круто будет смотреться деревянная коробка с «браунингом» на ремешке через плечо поверх форменной юнгштурмовки! На миг я даже пожалел, что не удастся пофорсить перед прочими коммунарами в таком шикарном виде.
..Увы. Не поймут-с…
Мои спутники тоже удостоились именного оружия — причем самого настоящего, а не как в моём случае, набора аксессуаров. Оба получили карманные «Кольты» 1908 года, являющихся американскими копиями карманных же «Браунингов» 1906 года калибра 6,35 мм. При более, чем скромных размерах пистолетики вполне помещались на ладонь взрослого мужчины — это было надёжное и достаточно эффективное оружие самообороны, популярное по всему миру, которое с удовольствием использовали в качестве запасного ствола полицейские и сотрудники спецслужб. На костяных щёчках рукояток у «кольтов» имелись такие же латунные таблички, как и на моей кобуре, разве что размером поменьше — и такие же «безымянные».
И завершающий, третий акт марлезонского балета: за «образцовое выполнение задания» все трое премированы денежными выплатами в размере семи тысяч рублей каждый, каковые и следует получить в бухгалтерии городского управления — здесь же, в этом здании. Новые рукопожатия, пожелание отличного несения службы — всё!
— А форма нам теперь тоже полагается? — спросила Татьяна, когда мы оказались в коридоре. — Интересно, её самим придётся заказывать, или выдадут готовую?
— Это вряд ли. — отозвался я. — Полагалась бы — позаботились бы заранее, и на карточках в удостоверениях мы были бы в соответствующем виде. А так — думаю, нештатным сотрудникам форма попросту не полагается.
— Нештатные сотрудники… — повторил Марк, словно пробуя это словосочетание на язык. — Это что же, значит сексоты?
Я сдержал смешок. Сильны всё-таки стереотипы…
— Ну, уж нет! Сексоты — это осведомители, агенты. А мы действительно сотрудники, только обученные под особые задачи. К тому же, и действовать нам до сих пор приходилось исключительно за границей.
— Значит, не сексоты, а шпионы?
— И опять-таки — нет! «Шпион» — это их плохой парень, а тот, кто на нашей стороне — офицер разведки. Вот мы они самые и есть, только без званий.
Этот чеканный период я вычитал давным-давно в одной из книг Тома Клэнси, в которой шла речь о сотрудниках ещё не существующих здесь организаций — ЦРУ и КГБ. Марк, впрочем, смысл сказанного понял.
— Что ж, если за работу шпиона так хорошо платят — я не против. Пошли, надо ещё найти, где у них тут бухгалтерия…
То ли это нам так «повезло», и у кассира действительно не оказалось крупных банкнот, то ли она решила воспользоваться случаем, и сбыть мелочь безответным новичкам — а только «премиальные» мы получили исключительно десяти— и пятирублёвками, примерно в равной пропорции. По сотне бумажек в упаковке с бумажными, крест-накрест, бандеролями, украшенными штампами госбанка, по семь косых на каждого — вот и считайте, сколько пухлых денежных пачек оказалось у нас на руках. И это, заметьте, при полном отсутствии портфелей, барсеток, или хотя бы дамских сумочек у прекрасной трети нашего дружного коллектива!
Нам-то с Марком ещё ничего — после некоторых усилий пачки удалось распихать по карманам парадных брюк. При этом они уродливо оттопыривались, но пережить сей неприятный факт мы ещё могли. А вот каково Татьяне с её юбкой, в которой карманы не предусмотрены вовсе? В нагрудных карманах юнгштурмовки не поместится даже одна денежная пачка, боковых же, на манер британских офицерских френчей, тут не предусмотрено. Можно, конечно, было бы набить деньгами карманы пальто — но это означало бы провоцировать на противозаконные действия любого встреченного карманника, которых в Харькове в этот последний год НЭПа было пруд пруди..
Приходилось выкручиваться. Марк выклянчил у кассира вчерашний номер «Радяньской Украiны» и мы тщательно упаковали стопки банкнот в газетную бумагу, перевязав поверх подобранной здесь же бечёвкой. Так и вышли на улицу — с топорщащимися от денег карманами и газетным свёртком, который Татьяна несла, взяв тремя пальчиками за узелок. Одно это способно было убить удовольствие от любой прогулке — а мы ведь собирались перед возвращением в коммуну провести в Харькове несколько часов. В кафе там посидеть, пройтись по магазинам, может, заглянуть в кино. А что? Имеем, как говорится, право…
Выручил нас плакат слегка криво налепленный на афишную тумбу на углу улицы Равенства и Братства (в памятной мне реальности переименованная в «Вулицю Жен Мироносиць») и Карла Либкнехта, будущей Сумской. Плакат этот с изображением бородатого селянина и его щекастой жизнерадостной супружницы с платочке призывал трудящийся люд помещать «Рубли, копейки, все излишки — на сберегательную книжку», и почему-то был выполнен, вопреки взятой партией и правительством курсу на тотальную украинизацию, на русском языке.
Совет, тем не менее, оказался хорош, и уже через пять минут мы по очереди сгружали в окошко стойки ближайшей сберкассы наши богатства. у стойки-барьера. Надо было видеть физиономию барышни-операционистки (или, как они тут называются?), когда трое подростков в хорошо известной всему городу коммунарской униформе стали выкладывать перед ней пухлые пачки денег. Однако вовремя продемонстрированные ГПУшные корочки отбили у неё желание задавать глупые вопросы, и из сберкассы мы вышли, избавившись от груза финансовых проблем — зато с тоненькими бледно-розовыми сберкнижками в нагрудных карманах.
Что ж, не знаю, как там обернётся дальше — а на сегодня жизнь, похоже, удалась. В карманах хрустят новенькие купюры (я предусмотрительно оставил себе триста рублей из полученных тысяч) до восьми вечера, когда в сторону коммуны по шоссе отправится всего месяц, как пущенный рейсовый автобус, ещё далеко — гуляем!
VI
Яша снова работал в читальном зале Ленинки. Недавний телевизионный «круглый стол», на котором он рассказывал о незавидной судьбе московских «новых тамплиеров» во главе с Солоновичем, прошёл вполне удачно; продюсеры захотели ещё и вот теперь по настоянию неугомонного Игорька Перанчёва приходилось готовиться к новой телепередаче. Решено было «развить и углубить» тему тайных обществ в раннем СССР. Материал был по выражению Перначёва «жареным», хотя и до некоторой степени заезженным бесчисленными дилетантами, пытавшимися урвать на столь эффектной теме свои пять минут известности.
Для своего нового появления на голубом экране Яша выбрал тему деятельность адептов оккультных и эзотерических наук в тогдашнем ЧК-ОГПУ-НКВД. И тут уж без личности Александра Барченко и его покровителей вроде Глеба Бокия обойтись было немыслимо. Благо, с обоими Яша был знаком не понаслышке, а с Барченко успел даже и посотрудничать. Правда, следов этого сотрудничества он обнаружить не смог, как ни старался — то ли они всё ещё оставались под грифом секретно, то ли тут начиналась та туманная область событий, вызванных к жизни его знакомством с Давыдовым-Симагиным и странным образом никак не отразившихся на той реальности, в которой он пребывал сейчас. Чем дальше, тем чаще он сталкивался с подобными фактами — и пока не мог найти этому разумного объяснения.
Этот момент Яша помнил хорошо. По сути, тогда он и сблизился с будущим главой «нейроэнергетического» проекта. Поступив в двадцать третьем году на учёбу в Академию Генерального штаба РККА на факультет Востока, где готовили работников посольств и агентуру разведки, он добавил к своему знанию идиша турецкий и арабский языки, а так же занялся монгольским и даже китайским. Тогда же он заинтересовался — правда, лишь на уровне увлечения — древними практиками в области оккультных наук и каббалы, что и свело его с Барченко, а так же с Генрихом Мёбесом, видным русским мартинистом и автором прогремевших в определённых кругах лекций «Курс энциклопедии оккультизма».
С Мёбесом, правда, у Яши тогда не задалось — тем более, что спустя три года тот угодил под суд и был сослан в Сыктывкар, где вскорости и умер. Другое дело Барченко: то ли он вовремя угадал, откуда ветер дует, то ли помогла случайность, а только начиная с двадцать четвёртого года его имя постоянно мелькает в документах «специального отдела», которым руководил ярый приверженец оккультных наук Глеб Бокий.
Яша перевернул ещё несколько страниц, потом открыл брошюру в самом конце, где печатались выходные данные. Так и есть — издано в середине девяностых, когда на читателей хлынула волна сенсаций из якобы рассекреченных архивов. Монография, которую он изучал сейчас, могла бы считаться на фоне той чепухи, что тогда публиковали в те мутные времена, чуть ли не образчиком исторической достоверности — особенно если вспомнить о том, что реальный, а не выдуманный бойким писакой профессор Барченко в самом деле всерьёз интересовался тайнами Гипербореи. И он, Яша, немало тому поспособствовал, отправив троих подростков на поиски загадочной книги.
Правда, знать об этом автор монографии никак не мог –Яша, как ни старался, так и не смог даже мимолётного упоминания об этом событии. Может, оно и правда состоялось в «иной ветке реальности», как обожают писать местные фантасты?
Будильник в смартфоне еле слышно мурлыкнул. Яша бросил взгляд на цифры в углу экрана — ого, время уже вышло, скоро его ждут в Останкино. Он сделал ещё несколько пометок в блокноте, сложил книги стопкой и понёс к столику библиотекаря.
Адъютант посторонился, пропуская в кабинет мужчину в очках, нагруженного полированным деревянным ящиком размером примерно с патефон. Посетитель (одинокие шпалы на малиновых петлицах указывали на принадлежность к техническому отделу ОГПУ) водрузил свою ношу на круглый столик в углу кабинета и замер рядом по стойке «смирно». Только что каблуками не щёлкнул, отметил Агранов — наверняка из особо ценных специалистов, привлечённых к работе ещё при Железном Феликсе. Сам он не очень-то доверял «бывшим», хотя с представителями столичной богемы (сохранились и такие, хотя и куда меньше, чем в незабвенные времена «Стойла Пегаса) общался много и охотно, и даже слыл среди московских поэтов и художников своего рода меценатом.
— Доставлено, согласно вашему распоряжению, Яков Саулович! — отрапортовал адъютант. Товарищ военинженер покажет, как эта штука работает, и наладить поможет.
— А другое название у него есть, кроме «штука»?— осведомился хозяин кабинета, поднимаясь из-за стола. — Видимо, какая-то разновидность фонографа?
Нынешний начальник Секретного отдела высшим образованием отягощён не был — окончив четыре класса городского училища, он делил всё своё время между лесным складом, где он служил конторщиком, и революционной деятельностью в партии социалистов-революционеров. В пятнадцатом году он ушёл из эсеров и вступил в РКП(Б), а четыре года спустя в тяжелейший для Республики Советов 1919-й год занял место особоуполномоченного Особого отдела ВЧК — и с тех пор не покидал ни этого поста, ни этого здания на Лубянке. За это время он, выходец из семьи еврейского бакалейщика, обзавёлся массой полезных знаний и навыков, однако техническая грамотность в их число не входила.
— Никак нет, товарищ особоуполномоченный! — ответил военинженер. — Этот аппарат называется «телеграфон», изобретение датского инженера Поульсена. В фонографе, видите ли, для записи звуковых колебаний используется покрытый воском валик, запись же нарезается специальной иглой. А здесь используется стальная лента» запись же производится особой магнитной головкой. Это позволяет…
— Можно без подробностей. — великодушно разрешил хозяин кабинета. — Я слышал про телеграфоны, но полагал, что в них используют стальную проволоку…
— Это новейшая модель фирмы «Блаттнерфон». Здесь вместо проволоки применяется стальная лента — она реже запутывается и рвётся. Мы недавно получили этот аппарат из Англии и только-только успели его освоить.
— Успели, говорите? — Агранов потрогал пальцем катушку, на которую была намотана блестящая стальная лента. — Это замечательно, что успели. Аппаратуру на месте монтировали тоже вы?
Команду установить прослушивающую аппаратуру на конспиративной квартире, числящейся за Спецотделом ОГПУ, он дал, сразу, как только узнал, что начальник упомянутого Спецотдела Глеб Бокий встречался там с изгнанным из лубянского кабинета Трилиссером.
— Так точно, я. — кивнул военинженер. — Сам проверял качество записи с микрофонов. Мы поставили их три — так, чтобы во время работы можно было переключать запись с одного на другой.
— Весьма разумная предосторожность. — кивнул Агранов. — А готовую запись вы прослушивали?
— Так точно. — военинженер облизнул языком губы. — Надо же было убедиться, что запись качественная…
Волнуется, понял Агранов. Значит, на записи что-то по-настоящему опасное. Такое, о чём даже сотрудник технического отдела их ведомства, которому по долгу службы постоянно приходится иметь дело с государственными секретами, предпочёл бы не знать. Что ж, тем лучше, тем лучше…
— Запись получилась вполне приличная. Продолжал, справившись с волнением, военинженер. — Только слушать придётся через наушники, звук слишком слабый, иначе не разобрать. Позвольте…
Он откинул в задней стенке ящика крышку и извлёк оттуда большие эбонитовые наушники на электрическом шнуре. Повозился, прилаживая клеммы на панель прибора.
— Готово, товарищ особоуполномоченный! Позвольте объяснить: вот эта клавиша — включение записи, вот эта — остановка. Если захотите прослушать какой-нибудь фрагмент записи ещё раз, то вот этот рычажок, сверху, управляет перемоткой. Вправо — вперёд, влево назад.
— Как-нибудь разберусь. — Яков Саулович взял наушники и надел на голову. Военинженер сунулся было поправить, но замер, напоровшись на недовольный взгляд.
— Вы, товарищ, подождите пока в приёмной. Если понадобится что-нибудь по технической части, я вас вызову.
— Значит, решено. — Трилиссер поднялся из-за стола — сегодня, видать, была его очередь в волнении расхаживать по комнате. — Пусть Барченко попробует повторить опыт Либенфельса с этими, как их…
— Зомби. — подсказал Бокий. Он, не в пример прошлой их встрече, сохранял видимость спокойствия, только хлестал коньяк рюмками, усидев на пару с собеседником полную бутылку. — Немцы называли их на гаитянский манер, а наши умники предпочитают другой термин. — «мертвяки».
— Ну, пусть будут мертвяки. — согласился собеседник чекиста. — Лишь бы не случилось такого конфуза, как в замке у Либенфельса. Барченко уже решил, как он собирается их контролировать?
— Пока думает. Он тоже поначалу предположил, что Либенфельс ошибся с переводом, из-за чего его твари вышли из повиновения, но теперь он считает иначе. Говорит — не хватает чего-то важного, какого-то обязательного условия, без которого успеха нельзя достичь в принципе.
— И что именно? Какой-то ингредиент… тинктура?
— Это, Меир, из области алхимии, а покойник такой ерундой не баловался. И Барченко тоже не собирается. Нет, то, что ему нужно, прячется за неким «порогом Гипербореи». Об этом, кстати, и в книге есть — вернее, в тех переводах, что привезли из Палестины наши посланцы. Немного и довольно туманно, но это словосочетание определённо встречается.
— «Порог Гипербореи»… задумчиво повторил Трилиссер. — Право слово, звучит как какое-то шаманство…
— Шаманство и есть. Барченко, когда понял о чём речь, аж затрясся. Он ведь именно у шаманов выспрашивал во время своей экспедиции, где искать эту Гиперборею! И до сих пор уверен, что нашёл, только не смог разгадать, как туда проникнуть. Они, видишь ли, кроме фигуры на скале и пирамид, сложенных из каменных плит, нашли неподалёку от того озера какую-то то ли пещеру, то ли тоннель, то ли лаз, уводящий глубоко под землю. Причём тоннель этот явно искусственного происхождения — стены ровные, потолоквысотой три метра, полукруглый, сводчатый. Барченко убеждён, что через этот лаз можно попасть в скрытое от людей подземное царство — ту самую Гиперборею. И теперь отказывается вести любые работы, пока не доберётся до этого самого «порога».
— А ты что? — сощурился Трилиссер. — собираешься ему потакать? Снова?
— Ну… — Бокий покачал головой. — Слушать Барченко так или иначе придётся, кроме него никто толком не понимает, что делать дальше. Но я убедил Гоппиуса повторить опыт Либенфельса, не дожидаясь результатов поисков. Разумеется, в безопасных условиях, новые жертвы нам не нужны.
— А материал? — негромко поинтересовался Трилиссер. — Из кого он будет делать этих ваших мертвяков? Тут, согласись. Без жертв никак…
— Материала хватает. Я добился распоряжения отсрочить исполнение расстрельных приговоров, которые выносятся в Харькове, и сейчас там для нас накапливают… контингент.
— Что ж, логичное решение. Работать будете там же, в коммуне?
— С ума сошёл? — Бокий казалось, даже испугался, услыхав это предположение. — Мы, конечно, кровавое чека и всё такое — но там всё же дети. Нет, местечко уже подыскали — это неподалёку, заброшенный кирпичный завод. Сейчас там ведутся подготовительные работы, разумеется, втёмную. Строители полагают, что там будет новое производство. Когда закончат — мы их вывезем и заменим своими людьми.
— Полагаешь, у Гоппиуса ничего не выйдет? — негромко спросил Трилиссер. Чекист пожал плечами.
— Кто ж его знает? С одной стороны, опыт готовится не в пример основательнее, а с другой — Барченко, возможно, прав. В любом случае, мы должны быть готовы к любому варианту.
— Я именно это имею в виду. Если Гоппиус добьётся успеха — придётся как можно скорее перебрасывать мертвяков в Москву и… ну, ты понимаешь, куда.
— Понимаю. — Бокий поджал губы. — И уже готовлю всё необходимое. Кстати, я собираюсь подключить к разработке операции Корка[1] — он, если ты не забыл, командует войсками Московского округа, и может оказаться нам чрезвычайно полезен.
— Охрану Кремля несут части ОГПУ. — заметил Трилиссер.— Корк ими не распоряжается.
Шпильку насчёт забывчивости он пропустил мимо ушей.
— На этот случай у нас имеется Петерсон[1], как-никак, комендант Кремля. Что до Корка, то он равно понадобится — не в этот раз, так в другой.
[1]Рудольф Августович Петерсон — с 1920 по 1935 гг. комендант Кремля. Расстрелян в 1937-м по обвинению в принадлежности к контрреволюционной террористической организации.
Имей в виду, Меир, подготовка к февральскому пленуму — это так, на всякий случай и, скорее всего, не пригодится. А вот на июль намечен Объединённый пленум ЦК и Центральной контрольной комиссии, и тон на нём будет задавать Сталин и его прихлебатели. Эксперимент Гоппиуса намечен на февраль, но если он закончится неудачей — а я в этом почти не сомневаюсь, — у нас останется ещё четыре месяца на поиски «Порога Гипербореи» и реализацию идей Барченко.
Он неожиданно сильно ударил кулаком по столешнице — пустые коньячные рюмки, звякнув, подпрыгнули. — Это шанс, Меир, и упустить его было бы глупо. Я хочу сам, своими глазами увидеть, как наши мертвяки растерзают Кобу и его шайку! А что до тайных знаний гиперборейцев, о которых так радеет Барченко — с ними потом разберёмся… если доживём.
VII
Полезная всё же штука — регулярное пассажирское сообщение! Во всяком случае, до тех пор, пока автомобиль остаётся на просторах Республики Советов всё же роскошью, а не средством передвижения — и продолжаться это будет по моим подсчётам никак не меньше лет пятидесяти. Красно-жёлтый, на шасси грузовичка АМО автобус высадил меня возле развилки, где от харьковского шоссе отходила вправо грунтовка, ведущая к коммуне, прощально квакнул клаксоном и покатил дальше. Чумацкие лошадёнки, даже по зимнему времени запряжённые в телеги и брички, шарахались от механического дива, а их хозяева, вислоусые и красноносые Тарасы с Мыколами в тулупах и бараньих шапках провожали первенца сельского общественного транспорта сакраментальными «Тю!..» и многословными напутствиями, насквозь непристойного содержания.
До ворот с сетчатой вывеской «Детская трудовая коммуна имени тов. Ягоды» от развилки было пешком километра полтора — через деревянный мост, возле которого мы однажды повстречали цыганский табор.
Наручные часы (подлинный «Лонжин», купленный на остатки валюты в Гамбурге перед тем, как садиться на пароход) показывали девять-тридцать утра. Коммуна уже проснулась, позавтракала и готовилась вступить в очередной трудовой и учебный день. Пробраться в главный корпус незамеченным нечего и думать, да и смысла в этом совершено никакого — наверняка моё отсутствие замечено на утренней поверке, замечено и отмечено в журнале дежкома, куда заносятся факты всех, даже мелких нарушений. На предмет принятия соответствующих мер. Отрабатывать же честно заработанный наряд, размахивая лопатой для снега, мне не улыбалось — намахался уже за предыдущие три дня, причём добровольно, без всякой за собой вины! — а потому я решил следовать мудрому правилу, изложенному ещё в фильме «Айболит-66».
Нормальные герои, как пел Ролан быков в роли Бармалея,всегда идут в обход — а потому я свернул с тракта, недоходя до ворот коммуны — аккурат там, где придорожные заросли прорезает тропинка, выводящая на зады «особого корпуса». Ну и досталось мне на этой кривой дорожке не меньше, чем кинематографическим пиратам — тропка была сплошь завалена снегом, проторивать её приходилось, считай, заново, и к неприметной калитке в ограде я подошёл злой, уставший и пропотевший насквозь. И даже не пришлось нисколько притворяться, чтобы переодеться, сменить промокшие ботинки и юнгштурмовку с брюками на рабочую обувь и одежду, смену которой мы держали в шкафчиках, в «особом корпусе». Оставалось развешать мокрое на трубах парового отопления (комната, в которой мы отсиживались во время карантина всё ещё числилась за нами) и, как ни в чём ни бывало, направиться по расчищенной «нарядниками» дорожке к главному корпусу. Типа: «я тут заглянул вчера перед отбоем в «особый корпус» по срочному и чрезвычайно секретному делу, да так там и заночевал — у нас, спецкурсантов такое случается…
Не прокатило. Дневальный тормознул меня у ступеней лестницы, ведущий на второй этаж, в спальни, велел дожидаться, а сам послал за дежкомом. Как выяснилось, тот сегодня, ещё после завтрака не поленился навести справки — и выяснить, что коммунар четвёртого отряда Алексей Давыдов в коммуне не появлялся, а значит, на полном основании числится в злостных нетчиках и, как таковой, подлежит… и так далее, по списку. Уже через полчаса я старательно сгребал снег перед крыльцом — два наряда за неявку в срок и ещё два сверху, за попытку ввести в заблуждение дежурного командира, — находя утешение в воспоминаниях о вчерашнем вечере. И особенно, конечно, о том, что было ночью.
Всё началось в кафе — здесь их принято называть кофейнями. За время недавнего путешествия мы, все трое, пристрастились к хорошему кофе — кто-то, например, Татьяна, впервые открыл для себя этот дивный напиток, кто-то же, как мы с Марком, обновили давнюю привязанность. И вот, увидев на бульваре вывеску с чашкой и россыпью зёрен, мы не сговариваясь, повернули в том направлении.
Кофе в заведении оказался так себе, а цены, наоборот, способны были ввергнуть в оторопь человека неподготовленного. Но тут уж ничего не поделать — культура употребления ароматного напитка на просторах СССР ещё не сложилась, и кофе, тем более, сваренный по всем правилам, проходил здесь по разряду дорогостоящей экзотики. Зато выпечка — крошечные песочные корзиночки с заварным кремом пяти различных видов — были выше всякой критики, и мы успели уполовинить целое блюдо с этими лакомствами, когда взгляд мой упал на женщину за столиком у дальнего окна.
Она сидела к нам вполоборота, и лица я разглядеть не мог — и, тем не менее, сразу испытал острый электрический укол узнавания. Елена свет-Андреевна, красавица моя ненаглядная! Как всегда, убийственно элегантна: жакет в крупную шотландскую клетку, длинная, заметно ниже колен, юбка цвета беж, собранная в мелкую складку. На стройных ножках — зимние ботиночки, отделанные мехом, разумеется, на неизменных каблуках. На очаровательной головке шляпка, которую она, пользуясь извечной женской привилегией, не стала снимать. Словно и не в столице Советской Украины она, а на парижском бульваре — зашла, села за привычный столик, и гарсон принёс ей то же, что и приносит каждый день, когда она заглядывает сюда.
Я вспомнил, как сравнивал эту великолепную женщину с миловидной Есфирью Соломоновной — и мне немедленно стало неловко. Вот что значит чересчур долгое воздержание…
Конечно, она почувствовала мой взгляд, но резко оборачиваться не стала. Раскурила тонкую дамскую сигарету на длинном мундштуке, глотнула кофе из крошечной чашечки — и только тогда непринуждённо, будто бы без всякого повода, сменила позу — так, чтобы иметь возможность встретиться взглядами со мной. Я сделал над собой невероятное усилие и повернулся к Марку, как раз затеявшего с Татьяной спор о том, следует ли им, как комсомольцам, передать все полученные «премиальные» в Осоавиахим или, скажем, на нужды индустриализации — или можно оставить себе несколько сотен рублей?
..Не хватало ещё, чтобы они её заметили!..
Не заметили, обошлось. Через пару минут она встала, что-то сказала официанту и поплыла (вульгарное «пошла» тут явно не годилось) к выходу. Судя по тому, что не торопилась расплачиваться, решила навестить дамскую комнату. В мою сторону — ни полвзгляда, ни намёка на интерес.
Поделиться книгой: