Тени над Гудзоном

— Что? Это я и хочу тебе рассказать. Или, может быть, нам стоит отложить это на другой раз?

— Нет, я хочу знать.

5

— Не думай, что я хотела это скрыть. Я сразу же решила, что у меня не будет никаких тайн от тебя. Хочу предстать перед тобой чистой, как перед Богом, и, если мое прошлое тебе мешает, скажи мне об этом прямо сейчас. Я знаю, ты из тех мужчин, которые ревнуют и к прошлому, хотя сам ты не такой уж пуританин. Но я не хочу, чтобы между нами были какая-то неясность или ложь. Тебе придется принять меня такой, какая я есть, или совсем не принимать. Когда нацисты пришли к власти, мы бежали во Францию. Я никогда прежде не бывала в Париже и думала об этом городе невесть что. Ты ведь знаешь, что пишут о Париже. Но этот город мне почему-то не понравился. Все действительно было красивым и интересным, может быть, даже еще интереснее, чем в книгах, но у меня не было романтического настроения. Однако именно там я пользовалась большим вниманием со стороны мужчин. Я нравилась французам, а о наших еврейских «французах» из Варшавы и Бухареста уж и говорить нечего. Но когда началась паника из-за политики правительства Виши, мы перебрались в Африку. Тогда что-то во мне пробудилось. Было это вызвано климатом или же волнением и страшным напряжением, я не знаю. Мы всегда играли своей жизнью. Не могу тебе описать, каким человеком оказался папа, как он мог рисковать. Либо он вообще не знает, что такое страх, либо он такой праведник, что его хранят ангелы. Он спас все, до последнего гроша. А сколько раз он при этом рисковал жизнью, страшно даже подумать. И знаешь, он совсем не так жаден до денег. Он дал доктору Гальперину и профессору Шраге довольно большие суммы. Папа способен швыряться тысячами, но может и ради гроша броситься в огонь, когда ему это взбредет в голову. Что я при этом переживала, ты не представляешь. Ночами не спала. Как-то он прочитал мне целую проповедь: когда Иаков перешел какую-то реку ради пары маленьких кувшинчиков… Ты, наверное, знаешь, о чем идет речь?

— Да, это из Гемары.

— Папа сказал, что об этом написано в Пятикнижии.

— В Пятикнижии сказано, что он еще раз перешел Иордан, а Гемара дает по этому поводу свой комментарий.

— Ну да… я что-то такое припоминаю… В Касабланке мы жили в гостинице, и там была еврейская семья из Италии: муж, жена и сын двадцати одного года, Чезаре…

— Это он стал твоим любовником?

— Да. Можешь себе представить? Как это случилось, я сама не понимаю. Он был ребенком, а я — по сравнению с ним — зрелой женщиной. Они бежали от Муссолини. Отец, Пьетро, был фабрикантом. Мать, Бьянка, вообще нееврейка. Ее отец был инженером-железнодорожником. Его направили в Эфиопию. А Чезаре изучал в Риме юриспруденцию. Но это был деликатный мальчик, в чем-то маменькин сынок, и я помню, что, когда мы познакомились, я ему первым делом сказала, что он будет плохим адвокатом. При этом он великолепно водил автомобиль. Разговаривали мы по-французски. Не знаю как, но он достал мотоцикл и пришел от этого в безумный восторг. Где он доставал бензин, для меня загадка. Его мать едва умом не тронулась, потому что ее старший сын погиб на войне. Каким образом этот мальчик влиял на меня, я понять не могу. Возможно, это был сексуальный голод или попытка убежать от действительности. В Касабланке во мне жило такое чувство, что все вот-вот кончится. Как будто если не сегодня, то завтра в Землю врежется комета. Он увидел меня и сразу влюбился, как только умеют влюбляться мальчишки в этом возрасте. Он был невинным. У него никогда еще не было женщины. Ему не следовало мне это говорить. Вся история продолжалась не больше двух месяцев, потому что я сразу же отрезвела. Его мать обо всем узнала, а я не хотела скандалов. Она, наверное, думала, что я хочу выйти замуж за ее мальчика. Папа, естественно, ничего не знал. Господи, если бы он узнал, на что способна его Ханеле… Я ему, то есть Чезаре, ясно сказала, что наши отношения должны закончиться. Но это было нелегко. Он заболел дизентерией, и его положили в больницу. К тому же он угрожал самоубийством. У меня есть странный талант: к чему бы я ни прикоснулась, непременно начинается суматоха. Как мне удалось от него отделаться, я не могу даже толком объяснить. Как раз в это время подвернулся Станислав Лурье. Я, видимо, сама была не вполне в ясном уме. О любви и речи быть не могло — ни к Лурье, ни к Чезаре. Хотя он и был хорошим мальчиком — умным, интеллигентным и ужасно чувствительным. У меня осталась ощущение, будто он приходился мне сыном. Хотя я была старше всего на каких-то шесть лет…

— И где же он сейчас?

— Почему ты так побледнел? Он в Милане. У него жена и двое детей.

— Ты с ним переписываешься?

— Он присылает мне поздравительные открытки к Новому году. День моего рождения он тоже помнит.

— И это все?

— Это, мой драгоценнейший, все. Большего тебе сам Бог не сможет рассказать. Правда состоит в том, что даже Яшу Котика я на самом деле не любила. Моя настоящая любовь принадлежала тебе с тех самых пор, как ты начал приходить к нам в дом. Однако ты не можешь требовать, чтобы все те двадцать три года, которые мы были в разлуке, я хранила тебе верность. Я никогда не верила, что мы когда-нибудь снова встретимся…

— Пошли…

— И это все, что ты можешь сказать? Я сама раскаиваюсь за то, что сделала в своей жизни, но я не хочу слышать упреков от тебя.

— Ты не услышишь от меня упреков.

— Но твое лицо изменилось… Что ты хочешь сделать? Что мы оба будем делать? Помни, Герц, если у тебя есть малейшее сомнение, давай лучше сейчас вообще не будем начинать. Я даже не могу тебе передать, что мне вчера пришлось пережить с той минуты, как мы говорили по телефону. Не прошло еще и суток, а мне кажется, что минули годы. Папа устроил мне такой скандал с истерикой — чудо, что я еще жива. Я думала, что не доживу до встречи с тобой. Я ведь на самом деле шла тебе сообщить, что мы должны расстаться! — вдруг сказала Анна, пораженная собственными словами.

— Вот как?

— Да, именно так. Они попытались меня сломить. Но за тот час, что я ждала тебя, а ты все не приходил, я поняла, что больше не могу жить без тебя. Знай, я нарушаю самую священную клятву, которую когда-либо давала, и теряю при этом все. Если ты думаешь, что я богатая наследница, то ошибаешься. Папа поклялся, что не оставит мне ни доллара. У меня теперь есть только мои украшения и немного денег в банке.

— Мне не нужны твои деньги.

— У меня есть еще пара тысяч долларов в ценных бумагах, но выплаты по ним начнут поступать очень нескоро. Так что я бедная женщина, к тому же с прошлым. Да, я забыла главное: Станислав Лурье поклялся, что он никогда не даст мне развода. Вчера была ночь клятв. Каждый дал свою.

— Мы можем быть вместе и без развода.

— Вот как? Для тебя это будет удобно, но для меня это рискованный эксперимент. Что же мы будем делать? И что с твоей женой?

— Она тоже не хочет торопиться с разводом…

— Иными словами, ты останешься со своей женой, а я у тебя буду в качестве бесплатного приложения.

— Я могу уйти из дома, но не могу принудить ее к разводу. Ты и сама это знаешь.

— Я все знаю, но как же мы устроим наши дела? Если ты полагаешь, что сможешь ходить взад-вперед, от нее ко мне и от меня к ней, то ошибаешься. Я тебе абсолютно ясно и недвусмысленно говорила: если я хочу кого-то, то хочу его для себя всего целиком. Надеюсь, ты подумал этой ночью над тем, что делаешь и на что меня обрекаешь. Для тебя все останется практически тем же самым. Тебе не грозят никакие особенно неприятные перемены. Твои дети выросли, они уже взрослые. А твоя жена все равно никогда не владела тобой безраздельно. Но вот в моей жизни происходят радикальные и отнюдь не только приятные перемены. Я жертвую ради тебя своим отцом. Я уже не говорю о его состоянии и обо всех прочих удобствах. Для меня этот шаг означает либо счастье, либо смертный приговор. А может быть, и то и другое одновременно…

— Ну, если ты не можешь решиться, то не делай этого.

— Нет, я уже приняла решение, но и ты тоже должен уметь принимать решения. Мы оба уже не дети. Во-первых, ты должен по-настоящему захотеть сделать то, что делаешь, а не просто совершить легкомысленный поступок. А во-вторых, у нас должен быть план. Этот путь тернист, и если не распланировать все заранее, то, ступив на него, можно исцарапаться до крови.

— Никакие тернии нам не грозят. С голода мы не умрем. Я смогу зарабатывать достаточно, чтобы хватило на нас обоих. А что касается ребенка, то, учитывая обстоятельства, в которых мы оказались, о нем нечего и думать.

— А почему бы и нет? Я хочу родить от тебя ребенка. Я нормальная женщина, и у меня есть материнский инстинкт. Если до сих пор я не родила, то потому лишь, что мне не посчастливилось встретить подходящего мужчину. Однако эти слова совсем не означают, что я должна немедленно забеременеть. Мы можем подождать с ребенком несколько лет, и я в это время не буду сидеть сложа руки. Я — дочь Бориса Маковера. Тебе следует знать, что папа не вел никаких коммерческих дел без меня. Так было в Германии, так было и здесь, в Америке. Его состояние точно такое же мое, как и его. Но я не потащу его в суд. В Америке есть возможности делать деньги, стоит только захотеть. Если потребуется, я смогу продать свои ценные бумаги и драгоценности. За все это можно выручить тысяч пятнадцать. Это немного, но достаточно для начала. А у тебя что-нибудь есть?

— Двадцать пять тысяч долларов сбережений.

— Это немного, но вместе получается уже сорок тысяч. А что с твоей женой? Ты должен будешь платить ей алименты.

— Уж с ней я сам как-нибудь договорюсь.

— Если папа думает, что сможет вести дела без меня, то он ошибается. Но об этом — потом. Моя цель состоит в том, чтобы через пять лет у нас с тобой было сто тысяч долларов. А то и больше. Раньше или позже нам обоим придется добиваться развода. А какой у тебя план на сегодня?

— Мой план состоит в том, что мы должны быть счастливы.

— Глупенький! Я уже счастлива. Счастлива так, как не была никогда в жизни!..

Глава шестая

1

Профессор Шрага крутился по своей комнате. Наступил зимний вечер, но профессор не включил света. Он не любил его. Во-первых, потому, что электрический свет вредит глазам, а во-вторых, потому, что электрический свет, да и всякий свет вообще, прогоняет духов и притупляет шестое чувство, необходимое для осмысления неземных дел. У профессора Шраги на письменном столе стоял медный подсвечник со стеариновой свечой. Он, насколько это было возможным, избегал технических достижений последней сотни лет. У профессора имелась своя теория, согласно которой технический прогресс был достигнут за счет духовных сил. Профессор редко ездил в метро. Он не пользовался лифтом (к счастью, миссис Кларк жила на втором этаже). Он избегал разговаривать по телефону. Когда миссис Кларк не было дома, телефон мог звонить хоть целый день, но профессор не поднимал трубки. В доме был радиоприемник, но профессор никогда его не включал. Какое значение имеют все эти глупости? Что они дают человеку? Конечно, электромагнитные волны — это великое чудо. Однако профессор полагал, что грешно пользоваться ими ради достижения всякого рода мелких целей. Зачем запрягать в телегу ангелов, если можно запрячь лошадь? То, что ангелы позволяют себя запрягать, свидетельствует только об их милосердии…

На улице была зима, и в радиаторе бурлили кипяток и пар. Небо в сумерках стало фиолетовым. Падал редкий снежок, напомнивший профессору о Варшаве. «Да, где она сейчас, Эджа? Ладно, ее тела уже нет. Нацистские убийцы обратили его в пепел. А душа? Куда она девается? Знает ли она, что он, Довид, в Нью-Йорке? Знает ли она, что он думает о ней каждый день, каждый час, может быть, даже каждую минуту? Смотрит ли она на пути его с горечью, а может быть, с насмешкой? Или она пребывает в таких высотах, окруженная таким светом, полная таких достоинств, что земля и земные дела вообще ее не волнуют? Все возможно». Точно профессор знал только одно: все эти «послания», которые он получает от Эджи через миссис Кларк, — сплошная ложь. Эджа якобы говорит всегда одно и то же: ей хорошо наверху, в горних сферах, и она присматривает за юными душами, только что прибывшими с Земли. Она стала там своего рода учительницей, воспитательницей, что совсем не соответствует ее характеру. Знаки, которые она подает, двусмысленны. За все эти годы она не вспомнила о сейфе, который был у нее в польском сберегательном банке. Она не представила ни единого убедительного знака. Значит ли это, что миссис Кларк — просто обманщица? Но зачем ей вся эта ложь? Ведь это она его содержит, а не он ее. Иногда на него нападает мужское желание, чисто физическая потребность, но она хочет только платонической любви. Она хочет только утешать и поддерживать его и похваляться им перед своими знакомыми. Сама она, наверное, холодна, как лед. Она даже демонстрирует отвращение к сексу.

Ну да кто их знает? Женщина — это вещь в себе, сгусток слепого желания. Она как материя: ленива, непрозрачна, тяжела, темна. Делает что-то и сама не знает, что делает и зачем. Ее автоматическая писанина полна им, Довидом Шрагой. В ее рисунках часто мелькает его портрет или вариации на тему его портрета. Она так перемешала образ Довида Шраги с образом своего первого мужа, Эдвина, что и сама уже не знает, где кончается один из них и начинается другой. Он, профессор Шрага, давно бы уже смирился с мыслью, что миссис Кларк обманывает и себя, и его, однако за те годы, которые он провел с ней, действительно происходили некоторые вещи, которые он не мог объяснить разумным образом. Несколько раз, когда он сидел с ней в темноте, он ощущал какое-то холодное дуновение, хотя окна и двери были закрыты. Столик, на котором лежали их руки, действительно приподнимался. Несколько раз она давала ему верные ответы, хотя во множестве других случаев делала глупейшие ошибки.

Однако то чудо, которого профессор Шрага никогда не мог забыть, было связано с Нетти, покойной дочерью сестры миссис Кларк. Трижды эта Нетти материализовалась перед ним. Она возникала из ничего. В темноте он брал ее за руку, гладил ее волосы. Он чувствовал биение ее пульса. Он нащупывал ее грудь. Она что-то шептала ему, прикасалась губами к его уху. Потом ускользала, исчезала, снова становясь ничем. Когда миссис Кларк зажигала электрический свет, в комнате уже никого не было. Сама она, миссис Кларк, во время присутствия Нетти пребывала в трансе. Профессор взялся за свою бородку. Если это действительно была Нетти, то вся наука выеденного яйца не стоит. Тогда необходима переоценка всех ценностей. Это означает, что дух может в любое мгновение материализоваться и обрести плоть, причем не просто телесную форму, а настоящее тело с бьющимся сердцем, со струящейся по жилам кровью, тело свежее и теплое. Но как дух создает это тело? Откуда он берет для этого материал? И как он его строит за считанные минуты или даже секунды? И куда это тело девается потом? И еще кое-что: коли так, то как можно узнать, встретив кого-нибудь на улице, живой ли он человек или же материализовавшийся дух?

Похоже, что так называемое астральное тело во всем сходно с физическим, и это астральное тело остается после того, как человек умирает. А если так, то почему Эджа так и не удосужилась материализоваться перед ним? И что там делают все эти астральные тела? Вращаются вместе с Землей вокруг ее оси и крутятся вместе с ней же вокруг Солнца? Или они существуют вне времени и пространства? Или все-таки миссис Кларк обдурила его каким-то образом? Может быть, она прятала какую-то женщину в комнате и делала так, чтобы та являлась ему? Если так, то эта миссис Кларк просто подлая мошенница, гнусная баба, мерзавка. Но ведь у каждого преступления должен быть мотив. Зачем ей устраивать такие фокусы? Насколько он ее знает, она глубоко религиозная, сердечная женщина, готовая пожертвовать собой ради других людей. Она денно и нощно думает только о благе рода человеческого о смысле его земного существования, о его роли при жизни и потом, после смерти. Как может такая женщина устраивать трюки, подобающие мошеннику? Что она с этого имеет? Деньги? Почести? Славу?

— Ну и ну, это нехорошо, нехорошо! — пробормотал, обращаясь сам к себе, профессор Шрага. — Все сотворено так, чтобы всегда оставалось место для сомнения. Наверное, это необходимо, чтобы существовала возможность выбора между добром и злом…

В комнате стало темно. Только далекий уличный фонарь светил через окно. Профессор Шрага прислушался к шипению пара в трубах центрального отопления. Пар напевал какую-то песенку, монотонно, но сердечно. «Правда состоит в том, — подумал профессор, — что нет существенной разницы между жизнью и так называемой смертью. Все живет: камень на улице, пар в трубе, очки у меня на носу. Это лишь вопрос определения. Смерти вообще нет — это и есть ответ на все вопросы. Это и есть тот фундамент, на котором мыслящий человек должен строить все свои выводы».

Вдруг профессор услышал, что кто-то звонит у входной двери. Кто это может быть? У Джудиты (так звали миссис Кларк) был ключ. Какой-нибудь рассыльный? С минуту профессор колебался: пойти открыть или не стоит? Однако звонок снова зазвонил. На этот раз еще дольше и пронзительнее. Профессор встал и в темноте вышел в коридор.

— Кто там? — спросил профессор.

— Это я, Станислав Лурье.

Профессор толком не расслышал имени, но голос был ему знаком. Он отпер дверь и открыл ее.

2

Профессор Шрага знал Станислава Лурье еще по Варшаве. Станислав Лурье был, как и он сам, сыном состоятельных родителей. Его отец был хозяином кожевенной мастерской и владельцем пары домов. Сам Станислав Лурье выучился на адвоката, но на протяжении нескольких лет оставался всего лишь аппликантом и потому держал адвокатскую контору совместно с полноправным адвокатом. Он принадлежал к тем же самым кругам довоенного варшавского еврейского общества, что и профессор Шрага. Станислав Лурье даже немного интересовался парапсихологическими исследованиями и как-то сидел вместе с профессором за приподнимавшимся столиком. Здесь, в Нью-Йорке, они возобновили знакомство. Профессор Шрага встретился со Станиславом Лурье у Бориса Маковера. О том, что происходило с Анной, Шрага до сих пор не знал. Хотя сам профессор считал себя великолепным наблюдателем, он часто не замечал самых простых вещей, буквально бросавшихся в глаза. Теперь ему показалось, что Станислав Лурье изменился с позавчерашнего дня, когда они виделись в доме Бориса Маковера. За эти два дня он как-то ссутулился и постарел. В прихожей лампа не горела, но туда попадал свет из коридора. Перед профессором стоял человек средних лет, небрежно одетый, с желтоватым лицом, мешками под глазами, морщинистым лбом. Волосы у него были слишком черны, чтобы их цвет выглядел естественным. Из-под густых щеток бровей смотрела пара темных колючих глаз. По их выражению было видно, что Станислав Лурье находится в самой острой фазе переживания какой-то трагедии. Профессор Шрага уловил неким потаенным чутьем атмосферу угнетенности и страданий. Он растерялся. Шрага немного отступил назад, словно собираясь захлопнуть дверь перед носом Станислава Лурье.

— Пане Лурье, это вы? — спросил профессор. — Ну что же, входите. Проше бардзо. Какой неожиданный гость!

— Надеюсь, профессор, надеюсь, я вам не помешал, — произнес Станислав Лурье глубоким, каким-то даже нутряным басом. При этом в его голосе ощущался и некий оттенок воинственности.

— Как вы можете мне помешать? Я ничего не делаю… «Пребываю в одиночестве и молчании»,[76] — добавил он на иврите. — Входите, входите. Ведь на улице холодно, не так ли?

— Почему вы не включаете свет?

— А? Что? Да я просто сижу в задумчивости и даже не замечаю, что уже стемнело. Сейчас включу.

— Вы наверняка думаете, что сидите у ребе на третьей трапезе…[77]

— А? Что? Может быть. Ну, входите, входите. Я даже не знаю, как включают свет. Тут где-то должен быть выключатель. Я только не знаю где. Может быть, вы знаете?

— Профессор, вы действительно самый настоящий лентяй, — сказал Станислав Лурье с сердитым добродушием. — Я звонил вам по телефону, но никто не поднимал трубки. Я слышал, профессор, что вы избегаете телефона.

— Избегаю? У меня просто не получается им пользоваться. Они говорят по-английски, а мне по телефону трудно понять, что они говорят. Я знаю английский язык Шекспира, а тут разговаривают на каком-то сленге и к тому же так быстро…

— Ну, всему ведь можно научиться. Когда я приехал сюда, то не знал ни слова по-английски, а теперь свободно читаю газеты. Кроме тех страниц, на которых идет речь о спорте, о театре и о бегах. Для этого они используют какой-то особый язык.

Станислав Лурье в полутьме, при том слабом свете, который проникал в прихожую из коридора, снял калоши и пальто с лисьим воротником. Пальто он повесил на вешалку. После этого профессор повел гостя к себе в комнату. Станислав Лурье неуверенно шагал вслед за ним. У себя в комнате Шрага нашёл спички и зажег свечу в нечищеном медном подсвечнике. Фитиль разгорелся не сразу. Огонек некоторое время трепетал, словно решая, гореть или погаснуть. Лурье тяжело опустился в кресло. Костюм на нем был светлый, летний. На шее — галстук в белую и голубую крапинку. Поверх башмаков гетры. Небритое почерневшее лицо. Профессору Шраге показалось, что одно веко Лурье словно приросло к щеке.

— Вот как вы добываете огонь! — полувопросительно-полуутвердительно сказал Станислав Лурье. — Не желаете признавать цивилизации, профессор. Застряли где-то в восемнадцатом столетии, а современность может, по вашему мнению, идти ко всем чертям.

— Нет, всякому времени свое место, — ответил, словно оправдываясь, профессор. — Просто электрический свет вреден для моих глаз. Я даже ночью ношу черные очки.

— Это все от пессимизма.

— Нет, почему? Это просто связано с моим зрением. Еще в детстве, когда я выходил на снег, у меня выступали слезы. Поэтому я не могу ходить в синема, — сказал профессор, ввернув французское словцо с ударением на последнем слоге. Он всегда подыскивал слова, словно ему не хватало имеющихся у него обычных слов, чтобы выразить свои мысли.

— Да что там смотреть, в этом синема? Сплошные гангстеры. В русских фильмах все время показывают трактора, а у нас — гангстеров. Это потому, что каждый показывает то, чего у него мало. Если бы русские показывали всех своих гангстеров, а мы — все наши трактора, картина никогда бы не кончалась.

Какое-то время профессор Шрага размышлял над словами Станислава Лурье.

— Да, но я слишком стар. Когда у меня есть свободное время, я предпочитаю почитать или просто отдохнуть. В мое время в иллюзион ходили дети. Потом, когда появились фильмы с этим — как его называют?… — с Чарли Чаплином, начали ходить и взрослые…

— Да, но, пока у человека есть покой, все хорошо. А когда происходит катастрофа, и земля уходит у вас из-под ног, и вы повисаете между небом и землей, ни туда и ни сюда, когда одна ваша нога оказывается над пропастью, — все это искусство не может вас утешить. Тогда человек видит, что он идет по узкой доске, переброшенной через ад…

— Да, верно. В мои годы…

— Профессор, простите, что перебиваю вас! — сменил тон Станислав Лурье. — Я пришел не для того, чтобы просто так помешать вам. Я знаю, что вы постоянно заняты проведением экспериментов или размышлениями о математике и других важных проблемах. Не в моих обычаях врываться к кому-то просто так, особенно к человеку вашего уровня. Если вы не отвечаете на телефонные звонки, это означает, что вы не заинтересованы в контактах со внешним миром, а погружены в собственные мысли. Так зачем же вам морочить голову? Я пришел, профессор, по одному делу, которое может вас заинтересовать. С профессиональной точки зрения, так сказать. Оно касается вашей специальности, профессор, вашего учения.

— Что? Вы — начитанный гость, — сказал профессор Шрага. — А почему бы и нет? Свой человек в доме… А что значит «свой»? Моя теория состоит в том, что все — чуждо. Откуда мне знать, какая машинерия скрывается внутри всего этого? И откуда берется ноготь? И что бы произошло, если бы отрубили вот этот палец? В одно мгновение он перестал бы быть частью меня, а превратился в нечто постороннее, и меня бы больше не волновало, колют его или нет. Его можно будет даже скормить собаке. То же самое и с другими частями тела. Правда, есть такие члены, после отрезания которых человек не может жить. Но даже эти органы не являются самим человеком. Что мне известно о процессах в моих легких? И почему они умеют вдыхать кислород? Легкие вдыхали кислород за миллионы лет до того, как человек узнал, что есть такой газ. Да, конечно, не весь разум находится в кишках, — подвел итог профессор Шрага.

— Так где же он находится? Есть теория, согласно которой у каждого органа есть свой разум, и то же самое — с неодушевленными предметами. Но я был скептиком и остался скептиком. Можно тысячу раз сказать «может быть», но правда все равно окажется в совсем другой плоскости.

— Да, да, само собой разумеется…

— Профессор, я решил совершить самоубийство, — сказал Станислав Лурье, немного подняв голос. — И в связи с этим пришел к вам. Я хочу помочь вам в ваших экспериментах. Я хочу, как говорится, сотрудничать с вами. Свое тело я сегодня завещал анатомическому отделению Колумбийского университета…

3

— Что вы говорите? Что вы говорите? — воскликнул профессор Шрага. — Боже упаси!..

— Профессор, позавчера ночью моя жена оставила меня. Вы ведь знаете мою жену Анну, дочь Бориса Маковера.

— Да, да, конечно.

— Профессор, она ушла с Грейном. Вы ведь и Грейна тоже знаете. Это тот агент с Уолл-стрит.

— Зачем вы спрашиваете? Зачем вы спрашиваете? Мы ведь только на этой неделе встречались.

— Я знаю, профессор, что вы немного рассеянны. Ведь ваши мысли пребывают в высших сферах. Но и то, что происходит на земле, тоже любопытно. Ужасно любопытно. Он отец взрослых детей. Он мог бы уже быть и дедом. К тому же у него есть любовница. Некая Эстер. Может быть, и вы, профессор, тоже ее знаете.

— Да, да. Ее первого мужа звали Пинеле.

— Это она и есть. Слегка эксцентричная. Много разговаривает. Ну вот, поднимается такой человек и забирает, как говорится, у бедняка его единственную овечку. Я потерял все, профессор, а когда теряешь все, не хочется больше жить. Поэтому я и завещал свое тело Колумбийскому университету. Им там нужны мертвецы. Сколько они ни получают мертвецов, все им мало. Вам же, профессор, я хочу, если можно так выразиться, завещать свой дух. Принято считать, что дух существует, однако моя теория состоит в том, что никакого духа вообще нет. Потому что, во-первых, духа никто не видел. А во-вторых, где он, дух? Земля вертится вокруг своей оси и вращается вокруг Солнца. Если бы дух существовал, он должен был бы вращаться вместе с Землей. От этого он перестал бы быть духовной субстанцией.

— Духи существуют вне времени и пространства.

— Но давайте скажем, что Земля пребывает сейчас в том или ином физическом местоположении. Ведь не может быть такого, чтобы дух застрял где-то позади. Или находился, к примеру, на Марсе…

— Нет, но…

— Знаю, профессор, знаю. Знаю все, что вы мне ответите. Но что последует из этих ответов? Ни вы, ни я не бывали на небе. Для всякой сферы знания необходимы эксперименты, и поэтому-то, профессор, я пришел к вам. Я ухожу из этого мира, и если я и дальше останусь личностью и сохраню память, то сделаю все возможное, чтобы вступить с вами в контакт, чтобы подать вам какой-то знак. Если пройдут две недели, профессор, а вы обо мне не услышите, это будет знаком того, что либо меня нет — а тот, кого нет, не может сдержать слова, — либо у меня нет сил и возможностей подать знак о себе…

— Ну-ну! Не делайте глупостей! — поспешно сказал профессор Шрага. При этом было видно, что эти слова дались ему с трудом. Они как будто сбились в один комок безо всяких промежутков между ними. Лицо профессора покраснело.

— Профессор, я буду говорить с вами с полной откровенностью. Я пришел к вам не затем, чтобы спросить совета. Вы, конечно, ученый, но, когда речь идет о личных делах, один человек ничему не может научить другого. Вот сейчас, когда мы сидим здесь, кто-то совершает самоубийство, и никто не может его остановить. Я всегда знал, что мой конец будет таким. У каждого человека своя судьба, которой невозможно избежать. В это я верю. Перед тем как жениться на Анне, я собирался покончить жизнь самоубийством, потому что моя семья погибла от рук нацистов, а жить одному для меня не имело никакого смысла. Но вдруг подвернулась Анна. И снова началась какая-то жизнь. Я даже удивлялся: неужели моя судьба совершила поворот и изменилась? Обычно судьба не меняется. Теперь, когда Анна ушла так неожиданно и так страшно, не предупреждая и толком не попрощавшись, когда стало ясно, что вся наша совместная жизнь была какой-то шуткой, я понял, что тогда лишь получил отсрочку приведения моего приговора в исполнение. В Америке есть такие люди, которых приговаривают к смертной казни, но они сидят в тюрьме Синг-Синг годами, пока их не отправят на электрический стул.

— Нет, нет, не делайте этого! Не делайте этого! — снова поспешно заговорил профессор Шрага. — Нельзя убивать самого себя… Какая тут хитрость? Берут нож и… Это не решение!

— Я читал Шопенгауэра. Только сегодня заглядывал в его эссе. Мировую волю, — говорит он, — нельзя убить. Но я и не хочу убивать мировую волю. Хочу только положить конец собственным бедам. Приведу пример, профессор: скажем, у меня дома есть радиоприемник, и он так орет, он поднимает такой шум, что я глохну. Предположим, я не могу выключить этот радиоприемник. Те, кто был во время войны в Советском Союзе, знают, что есть такие радиоприемники. Вешают людям в квартиру квадратную коробку, и она болтает целый день, ведет коммунистическую пропаганду. Нельзя даже вздремнуть. Надо слушать весь день и весь вечер о величии товарища Сталина и о том, что он делает ради построения социализма. Так вот, мне известен случай, когда какой-то человек взял топор да и расколотил эту квадратную коробку или что бы это там ни было. За такое ссылают в Сибирь, но он не мог больше выносить всей этой лжи. Он, этот человек, сидел у себя дома голодный, оборванный и замерзший, а квадратная коробка все время рассказывала ему о том счастье, которое Сталин принес русскому народу, и о том, как горька судьба рабочих в капиталистической Америке. Ну этот человек и расколотил квадратную коробку и тем самым положил конец. Только чему он положил конец? Не сталинизму и не сталинистской лжи. Миллионы других квадратных коробок продолжали орать на всю Россию. Но он, этот человек, хотел спасти свои уши, свой мозг. А может быть, он хотел поспать часок? Меня при этом не было…

— Чудесный пример… Если бы Шопенгауэр мог об этом услышать! На самом деле…

— Видите ли, я по профессии адвокат, а не философ. Однако я всегда любил заглянуть в то, что, как говорится, написано мелкими буковками. Понимаю, понимаю. Человек может убить себя, но он не может убить жизнь. Тем не менее, когда человек находится в отчаянии, он хочет не улучшить мир, а положить конец своим собственным страданиям.