Том 1. Отец

— Ну будет реветь-то, не с позором встречаем тебя, судьба, видно, такая твоя. Не одна ты, хватит и на тебя картошки-то, — грубо, но с участием уговаривал Лушу Федька, расталкивая баб и забирая Павлушку. Но тот задал такой концерт, что невольно привлек внимание всех. Успокоился же только, когда вошли в избу и бабушка сунула ему что-то в рот.

Пташкой выскочила Луша к палисаднику в объятия подружек. Больше года она не была в Починках, и ей все казалось таким милым, родным, прекрасным. С трепетом прошла она стежкой через огород к Вершкам; таким же таинственным и прохладным он встретил ее. Привычной рукой зачерпнула Луша бадейку в роднике и, поднявшись в огород, долго ласкала у шалаша ликующего пса. Каждый кустик и деревцо были такими родными. Потом прошла на гумно; с непривычки больно кололся щетинами скошенный луг. Крестьянский люд готовился к молотьбе. Мал и стар высыпали на гумна. Скирда пахучего сена так и манила к себе, воскрешая у Луши память о детских годах. За гумном, на возвышенности за оврагами, виднелись Раменки с колокольней. Радостные воспоминания всколыхнули грудь — ведь все это было таким родным и милым. Слезы почему-то выступили на глазах, Луша глубоко вздохнула и тихо пошла ко двору, успокоенная и обласканная теплотою родной деревни.

Луша быстро влилась в деревенскую жизнь, да и очень кстати была такая пара рук в хозяйстве, особенно в уборку хлебов. Немного отвыкла она уже от деревни и поэтому первые дни смертельно уставала от работы. Павлушка как-то сразу обжился. На свежем деревенском воздухе и простых харчах, да и особенно при бабушкиной заботе он расцвел.

Всю осень провела Катерина с семьею в напряженном труде и только с первым снежком очнулась от тяготы. Федор усиленно копался с салазками, готовя свой товар на базар в Н. Женщины приступали ко льну, конопле и шерсти. С чердака достали Лушин еще новый ткацкий станок, и потянулись длинные зимние вечера за тканьем холста и изготовлением дерюг.

На посиделках набивалась полная изба девок и ребят, и работа вперемежку с песнями тянулась в Катерининой избе часто далеко за полночь. Почти всегда это веселье сопровождалось пляской под гармошку. Зато и доставалось Луше по утрам выгребать лопатой шелуху от подсолнечных да тыквенных семечек, В этой компании началось детство Павлушки. Очень рано он окреп и после нового года впервые, ко всеобщему восторгу, самостоятельно протопал от лавки до станка. Первую свою годовщину он отметил тем, что вечером, развеселившись не в меру, засадил в ногу большую занозу, а потом дико заревел, когда девки гурьбой схватили его и при свете лампы ее вытащили.

К весенним капелям у Луши зародилась думка, ведь как ни есть, а она «отрезанный ломоть», и ей надо думать о себе. Время городской жизни сумело прочно врезаться ей в душу. Вспомнила она заводских женщин и мужиков, разнообразные и многолюдные городские пирушки, и потянуло ее в город на завод. Посоветовавшись с матерью, еще до полой воды, с Федькиными изделиями на возу тронулась она в город. Приурочено это было к поре, когда Павлушку надо было отнимать от груди. Без особых переживаний он расстался с матерью, так как бабушкины ласки были для него слаще всего на свете. Да и Катерина, к своему удивлению, не чаяла в нем души.

Весной, когда обсохла земля и трава изумрудным ковром расстелилась перед дворами, Павлушка целыми днями щебетал среди цыплят, утят и прочих безобидных своих сверстников.

Луша по прибытии в город, при сердечной заботе крестного Никиты Ивановича, сразу устроилась крановщицей в тех пролетах, где раньше работал Петр Владыкин. За свою сноровку, расторопность и отчасти, вероятно, и за миловидность заводское начальство установило ей хорошее жалованье, а Маревна, ее новая хозяйка, заботливо взяла ее под свою опеку, выделив переднюю угловую комнату. Быстро освоилась Луша на новом месте, да и старые Петькины друзья по вечерам не забывали ее. Павлушку она помнила по-матерински и при всяком удобном случае с починкскими гостями посылала ему гостинцы и что-нибудь из одежды. Павлушка был наряднее всех деревенских ребятишек, и Катерина в душе всегда гордилась этим.

В один из праздничных дней, разряженный в самое лучшее, он сидел на скамеечке у палисадника и уплетал присланный матерью пряник.

— Ах, какой красавчик, загляденье. И не парень, пышка на меду! Чей же ты будешь, мой ненаглядный? — как ворона, подскочила к Павлушке бабка Солоха, и как Павлушка ни отбивался, она насильно поцеловала его и сунула ему в руку маленькую лепешку. Недоверчиво и пугливо смотрел мальчик на старуху.

— Кушай, кушай, родненький! Ну что ты так боишься, откуси хоть немножко моего гостинчика, — теребила она его ручку, в которой он крепко держал ее гостинец, потом отошла оглядываясь на мальчика, Павлушка глубоко вздохнул, поднес лепешку ко рту и откусил от нее.

В это время Катерина поднималась из оврага и увидела старуху, остановившуюся около Павлика. Сердце у нее оборвалось, и тревога охватила душу.

— Брось, брось, выплюнь! — закричала она, подбегая к мальчику и, одной рукой вытаскивая изо рта откусанный кусочек, другой отняла у внучка Солохин гостинец.

Бабка Солоха жила в Сельникове, в стороне от всей деревни в полуразвалившейся избенке, совершенно одинокой. По всей округе ее называли колдуньей и, встречаясь с ней, люди подолгу крестились, творя молитвы.

Павлушка совсем не понимал, почему бабушка вырвала лепешку и растоптала ее, разразился поэтому сильным плачем. Вечером он раньше обычного лег спать в сельнике под пологом с бабушкой, и ночью спал очень тревожно. Катерина долго наблюдала за ним и ночью усердно молилась Богу, но тревога ее все больше возрастала. Проснулся мальчик на рассвете и начал болезненно хныкать. Кушать утром он не захотел, но бабушка уговорила его, накормила и отправила в палисадник с пряником в руках. Через некоторое время Павлик сильно заплакал и не переставал, пока бабушка не выбежала к нему. При виде ее он уткнулся ей в фартук и стал проситься на руки; под ногами куры доклевывали нетронутый пряник. К обеду мальчонка слег в постель и тихонько стонал. От всякой пищи он отказывался, а к вечеру неузнаваемо осунулся. Всю ночь Павлушка метался в бреду, приходя в себя, беспрерывно плакал.

Через две недели он перестал подниматься, а затем и вовсе не мог держаться на ногах. Стоны его почти не прекращались. Ночами бабушка носила его на руках, то и дело выходя из избы на улицу. Сколько всякого люду попере-бывало у Катерины; предлагали разные травы, коренья. Ходила она по знахарям, по монастырям и лекарям, но Павлушка таял с каждым днем, почернел и высох в щепку. С большим трудом удавалось разжать ему рот и влить что-либо из жидкого. Увидев сына в таком состоянии, Луша с воплем упала перед люлькой. Целыми днями она в слезах сидела у него, но мальчик ее совершенно не узнавал.

Через неделю Лушу насильно оторвали и увезли обратно в город. Павлушкин недуг вызывал сожаление у всех окружающих, так что, проходя мимо Катерининской избы, люди с сожалением посматривали на окна и, крестясь, шептали про себя: «Господи, помилуй!»

К концу весны мальчик превратился в скелетик, обтянутый кожей. Спать он совершенно перестал, вместо крика — хрипел, а потом перестал и хрипеть и лишь временами судорожно открывал рот. Люльку его переставили под образа. Однажды на рассвете Катерина прислушалась. Мальчишка не подавал никаких признаков жизни: глаза его были закрыты, не моргали, губы плотно сжаты и через большой промежуток времени открылись лишь на мгновение. Катерина упала на пол и с сильным воплем заголосила на всю избу.

— Мамка, что, умер што ли, да? — спросонья спросил Федор, но, не получив ответа, слез с полатей и, взглянув на Павлушку, перекрестился.

— Отмаялся горемычный! — Затем, наспех скрутив цигарку, прикурил и вышел. Вчера еще он вымерил, выпилил и выстрогал доски на гроб.

Через час с печалью в душе Федор зашел в избу с крышкой, чтобы ее примерить. Окошко на улицу открыто было настежь, лампада перед «Спасителем» погасла и закоптилась. На полу на коленях в сокрушении стояла Катерина и плакала. С увядшей маленькой жизнью, кажется, застывала кровь и в ее жилах.

— Мамка, будет тебе убиваться-то, ведь ты этим не вернешь его. Такова уж, видно, судьба, — вразумительно утешал Федор рыдающую мать.

— Дай-ка я крышку примерю, — добавил он. Но как только увидела Катерина в руках у Федора гробовую крышку, во весь голос закричала и повалилась на Павлушкино лукошко.

— Нет, не дам! Господь, батюшка, Ты мой Спаситель, прости Ты меня окаянную, не досмотрела я простоволосая за душенькою моею! За что Ты так наказываешь меня?! Смолоду я от нужды и горя свету белого не видела. Заступник Ты мой, батюшка, помилуй меня, несчастную. Неужели я никогда больше не обниму мое дитятко? Пресвятая богородица, матерь Божья, душа моя вырывается от горя лютого, заступись за меня, пресвятая и непорочная! Милостивый Господи, Ты Лазаря поднял из гроба каменного, Ты вдовьему горю вышел навстречу. Поми-и-луй меня! — так с распущенными волосами, в слезах вопила Катерина над внучком, и вопли ее из открытого окна слышны были за околицей.

— Мир сердцу сокрушенному! Господь тебе в утешение! О чем ты, матушка, убиваешься? — раздался над головой Катерины ласковый голос, а на плече она почувствовала легкое прикосновение теплой руки.

Катерина поднялась над люлькой, перед нею стоял седой старичок в домотканом сермяке с посохом в руке. Лицо его ей было знакомо, потому что он, проходя через их деревню, постоянно любезно кланялся ей. Был он из дальней деревни за Раменками. Он смотрел ей прямо в глаза, и кроткий, спокойный взгляд его успокаивал ей душу.

— Родимец ты мой, это дитятко мое, первый внучек мой, занемог и вот высох, как щепка. А со вчерашнего вечера глаза не открывает, да и не дышит, видать, — сквозь слезы простонала Катерина прохожему и рассказала ему все от самого начала. Старичок все молча выслушал и пристально посмотрел в лицо мальчика. По лицу умирающего еле заметно прошла конвульсия. Медленно приоткрыв рот, он вздохнул, затем все опять замерло.

— На милость Божью будем надеяться, враг почему-то сильно возненавидел это дитя, но Господь всемогущ. Запрягай быстренько пролетку и поспеши со мною, — сказал старичок, взял руки мальчика в свои ладони и, стоя над ним, долго что-то шептал про себя, видимо, молился. Федька бросил крышку на печь, моментально выскочил из избы и через несколько минут, запыхавшийся, крикнул в открытую дверь:

— Тарантас наготове, мамка!

Лицо мальчика от мух накрыли тряпицей, и Катерина вслед за старичком вышла из избы. Рыжий, будто почуяв, что от него зависит многое, как взял от ворот рысцой, так и, не замедляя хода, потрусил по дороге. Через час они остановились у крыльца избы. Старичок велел не распрягать коня и провел Катерину в избу. Взглянув в передний угол, Катерина так и застыла на мгновение с поднятой ко лбу рукой: образов там не оказалось. Но, овладев собой, она все же усердно и долго крестилась на пустой угол. Старичок торопливо дал какие-то распоряжения своей жене, такой же милой и добродушной, как и сам, и вышел в сельник. Садясь на скамью и вытирая слезы концом платка, Катерина рассказала свое горе хозяюшке, которая успокаивала ее Божественными словами, но какими-то другими, какие она не знала. Вскоре вошел в избу хозяин и принес две бутылочки с жидкостью.

— Вот, слушай внимательно, матушка! Во-первых, разожми рот у дитяти и влей из этой черной бутылки ложкой сколько он примет. Через время опять повторяй, и так весь день и смотри, как он вздохнет, то слава Богу, дитя твое живо будет. После этого пои его из второй бутылочки. А как увидишь, что он оживает, молись Богу и опять приезжай скорее ко мне.

Катерина судорожно прижала к груди целительные бутылочки и хотела уже бежать, но старичок остановил ее:

— Матушка, жизнь-то у Бога, а не в бутылочках, поэтому поблагодарим Его. — Старичок разговаривал с Богом, как с человеком, просто, сердечно, и хотя Катерина была смущена такой молитвой без образов, однако чувствовала, что какая-то сила проходит по ее жилам, а слезы у нее лились и лились. И пока старичок молился, она ниц лежала на полу. Каким-то сладким покоем наполнилась душа ее от такой молитвы.

— Ты смущаешься, что у нас нет образов, матушка? Бог есть дух и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине. Иди с миром и глубокой верой в живого Бога, и будет живо дитя твое. Бог любит вас, — с такими словами Катеринины благодетели проводили ее из избы и усадили в тарантас.

Домой, как ей показалось, доехала она очень скоро, отчасти потому, что было под гору, а главное, она была удивлена чем-то невиданным и неслыханным в доме своих новых знакомых.

Дрогнуло сердце Катерины, когда она увидела, что тряпица как лежала на лице мальчика, так и лежит, но все-таки с какой-то затаенной надеждой, помолившись, она разжала его рот и влила ложку жидкости. Часть влитого полилась ручейком через края губ. «Неужели все кончено?» — горько шевельнулось в ее сознании, но, вспомнив уверенность старичка и уповая на Бога, Катерина продолжала наблюдать за лицом ребенка. Через некоторое время она заметила, что влитая жидкость исчезла. Снова и снова принималась она за свое дело, но ребенок лежал, как бездыханный.

Всю ночь в невероятном напряжении просидела бабушка над своим внучком, напряженно всматриваясь в его лицо, как бы желая взглядом вызвать в нем жизнь. К самому рассвету от крайнего переутомления она впала в какое-то забытье и повалилась в изнеможении на койку. Вдруг, как током, пронзило ей все тело: ей почудилось, что мальчик слегка застонал. Катерина подбежала к лукошку и замерла: показалось ли ей это от переутомления? На лице ребенка не видно было никаких перемен. На улице заиграл пастуший рожок, а в ответ ему по деревне в предутренней тишине послышалось мычанье скота; за окном занималась зорька — пробуждалась жизнь. Катерина умылась на крыльце из титанца и вышла выгонять скотину в стадо. Управившись с хозяйством, она вошла и села устало на постель, голову ее непреодолимо тянуло к подушке. Но вот сердце в ней опять подпрыгнуло; ей опять почудилось, что мальчонка застонал; миг — и она нагнулась над лукошком. Ресницы у Павлушки дрогнули, глаза полуоткрылись, через прорези Катерина уловила искорку жизни, потом открылись губы, и в своей ладони она почувствовала движение детских пальчиков.

— Господи, Боже мой милостивый, да что это такое? Да неужели Господь смилостивился надо мною? Павлушенька, да неужели я еще услышу голосочек твой? — запричитала Катерина вне себя от радости. Потом она упала на колени и стала читать молитвы, какие только приходили ей на память. После первого возбуждения она вновь порывисто наклонилась над ребенком. Глаза его были открыты полностью, рот полуоткрыт, и ноздри еле заметно шевелились. Катерина вспомнила наказ старичка, открыла вторую бутылочку и, не переставая причитать, влила полную ложку в рот внучку. Легкое движение мышц на тонкой шее мальчика убедило ее, что он лекарство проглотил. Опять она накрыла мальчика от мух и сама в изнеможении упала на дерюгу. Сколько проспала — не заметила, но когда хватилась, солнце уже освещало избу яркими лучами. За окном на завалинке петух кричал свой победный клич. Катерина, подойдя к лукошку, подняла покрывало. Ребенок спал. Тихое мерное дыхание говорило о пробудившейся жизни. Слезы восторга опять навернулись на глаза Катерины, она сжала пальцы у себя на груди и, подняв глаза вверх, полушепотом проговорила:

— Неужели возвратится счастье мое? Да, возвратится оно! Бог милостив, мое счастье возвратится — счастье уже потерянной жизни!

Катерина, как и велел ей благодетель, опять поехала к нему. Возвратилась она к вечеру обрадованная, возбужденная, с новым лекарством и тут же дала его Павлушке…

Жизнь к мальчику возвращалась быстро, и Луша, как только узнала о радости выздоровления, явилась из города с полным ворохом разного добра и гостинцев. Мальчик был еще очень слаб, но Катерина с Лушей решили его поднять и обмыть. Кушать Павлушка стал с каждым днем все больше и больше. Аппетит его был так велик, что бабушка испугалась и заявила ему, что лучше кушать понемногу, но чаще. Недели через три тело Павлушки посветлело и появился даже первый румянец на щеках. Через месяц мальчика вынесли на улицу, где его сразу окружили дети соседей, но бабушка решительно запротестовала, решив никому Павлушку не показывать, пока он не станет на ноги. К разгару лета Павлик уже настолько окреп, что его впервые вывели на огород и, к восторгу Трезора, самостоятельно пустили к шалашу. Опасность была только в том, что мальчик без удержу кушал все подряд.

Однако к Павлику почему-то так и не возвращался прежний вид. Бледный, с длинной шеей, худой, как былинка, он вызывал к себе всеобщее сожаление и внимание. По характеру он стал очень раздражительным и обидчивым: чуть услышит какое слово построже — сразу в слезы. Луша решила взять его к себе в город, чтобы с переменой обстановки он мог скорее поправиться. С большим трудом, уговорами и обманом его кое-как разлучили с бабушкой. Да и связывал он ей руки и измотал порядочно, а подошла самая деловая пора в деревне. Переезду Павлушки в город отчасти послужил серьезный разговор Никиты Ивановича с Катериной.

— Катерина, ты на Лушку-то обрати внимание посерьезней. Вы зря ей руки-то развязали: мужика нет, парнишку держишь у себя, и пошла Лушка на вечеринки да на балы. Стали уже на извозчиках привозить бабу-то домой по ночам. Вся Петькина компания вьется вокруг нее. Разряжается она, как барыня: без мужика-то всякая дурь лезет в голову бабе, как бы беды не случилось какой. А Петька-то голодает, да вшей кормит у австрияка за проволокой. Мальчишку-то надо привезти, пусть занимается им мать, да сидит дома вечерами, а днем он с Маревниными девками проживет, все уж поглядят за ним.

Поэтому и решено было мальчишку отдать Луше. Павлушка медленно привыкал к матери, а когда привык, то стал неразлучен с ней. Первое время жизнь у них протекала хорошо. Рано утром Луша уходила на завод и оставляла его одного. Шурка и Клавдия, Маревнины дочери, с удовольствием умывали, одевали и кормили его утром. Потом они пускали его гулять по обширному лугу напротив дома, но вскоре Павлушка заскучал. С каждым днем он становился все капризнее.

Луша, оправившись от разлуки с Петром и болезни сына, в двадцать лет расцвела всем на диво: статная, красивая, с пышными волосами, во что бы ни была одета, хоть в рабочую гимнастерку, хоть в домашнее платье — все так же была хороша. Заводская жизнь быстро преобразила ее из деревенской простой женщины в бойкую, языкастую. Долго с сыном она усидеть дома не могла, стала брать его на завод и вечерами на пирушки.

На встречу нового 1916 года Луша разрядила Павла и пришла с ним на маскарадный вечер. Несмотря на шум и праздничную суматоху, он вскоре уснул. Его уложили в комнате отдельно, но в самый разгар пляски Павлушка внушительным криком напомнил о своем присутствии. Кто-то из разодетых кавалеров, желая не отвлекать Лушу, решил заменить ему мать, но крик раздался еще сильнее. Луша ворча пошла к сыну. Однако настроение у Павлушки не совпадало с материнским, и он не унимался. Луша решила развлечь его и вынесла на свет. Десятки самых разнообразных масок: свиных, собачьих, кошачьих и сказочных чудовищ — окружили его. Павлушка был так напуган, что в истерике забился у матери на руках. Пропал весь вечер у Луши, больше того, пропала с сыном и ее спокойная жизнь. Придя домой, она лишь к утру еле успокоила его. Павлушка после этого сильно переболел и остался на долгое время очень пугливым. Он ни за что не хотел оставаться один. Когда Луша уходила на работу, он, уцепившись за ее подол, часто с криком бежал за матерью, пока Шурка не отрывала его насильно и не запирала в комнате. Оставшись же один, Павлушка неистово ревел на весь дом. Тогда девки вбегали в комнату и ремнем били его до синяков, до хрипоты.

Однажды во время такого укрощения в дом пришли Никита Иванович с женой, отняли Павлушку у девчонок и взяли его к себе. Когда его раздели, чтобы искупать, на теле мальчика обнаружили синие полосы от ремня. На много лет у Павлика остались ненависть и чувство мщения к девочкам, особенно к Шурке. Причина пугливости Павлушки была, впрочем, уважительная: в комнате у Луши на стенах висели картины страшного суда с кипящим котлом и людьми на сковороде, и страшный медведище с разинутой пастью шел на охотника. Долго никто не понимал, что для впечатлительного мальчика это было основанием для страха.

Крестный понимал положение Луши глубже других и при первой встрече с Катериной и их новым зятем Яковом, мужем Полюшки, сказал кратко и резонно:

— Мать, Лушку надо брать в твердые руки и нужен постоянный глаз за ней. Пропадет баба и вместе с собой парня загубит. Он мешает ей, потому что голова забита другим. Что-то надо думать, но с завода придется ее убирать, ей надо быть ближе к хозяйству.

Больше недели крестный держал Павлушку у себя, пока тот совсем не успокоился. Картины со стен убрали, но как только мальчик снова увидел девчат, так кинулся с плачем к матери.

Все понимали, что должна произойти какая-то перемена. Долго родне думать не пришлось. Митька-Барабан — починкский бабий балясник, при разговоре о Луше обещал приискать для нее подходящее местечко. Через неделю оно нашлось; в соседнем городишке помещику Свешникову нужна была прислуга из деревенских. На семейном совете было срочно решено: Павлушку забирает опять Катерина, а Лушку с завода рассчитать и увезти к Свешникову. Как ни противилась Луша этому, но пришлось старшим подчиниться. Так на том кончилась вольная жизнь солдатки Луши.

С радостью Павлушка спрыгнул с телеги на деревенскую лужайку. Его приветливо встретили деревенские жители, на глазах которых он умирал и ожил. Бабушка всю заботу снова вкладывала во внучонка.

Катерининская изба заметно опустела. Поля вышла замуж за вдовца с двумя малыми детьми, а Василий уехал в город Н., там женился на самостоятельной городской женщине двумя годами старше его. К концу лета, к жатве и молотьбе, Катерина ездила в город за помощью, тогда ее дом опять наполнялся людьми, а с людьми возвращалось и веселье. Очень любил Павлушка проводить день свой среди взрослых, и хоть был слабенький, но всюду сновал между людьми, с любопытством прислушиваясь ко всяким речам, особенно к песням. С благоговением он вместе с бабушкой стоял на коленях перед иконой и всякий раз старательно и подолгу крестился, кланяясь до земли. И, конечно, усердие его удваивалось, если бабушка его хвалила. Одно только его сильно и долго смущало: за иконами всегда были напиханы всего-навсего пузырьки да сверточки. Он же думал, что там что-то необыкновенное.

Неизгладимым в памяти Павлика остался крестный ход по деревне и полям в 1918 году. С весны не выпало ни капли дождя. С утра до вечера солнце неумолимо пекло и выжигало все на лугах и полях. С жалобным мычанием и блеянием ходил по выгоревшим полянам голодный скот. Пропадали хлеба, гречиха, лен, овес. Земля трескалась и делалась каменистой. Кое-как удавалось побрызгать огородные грядки, но стали высыхать родники, и пруд совсем обмелел. Жизнь кругом тоскливо замирала. По этому поводу священник в церкви обратился с проповедью к народу и назначили специальный молебен с крестным ходом по полям.

Павлушка проснулся в этот день раньше обычного и видел, как бабушка прибирала, готовила избу и двор к встрече священника. Кормили в этот день только малых детишек, а все остальные к пище не прикасались, были в благоговейном ожидании. Наконец среди утренней тишины раздался звон колоколов, возвестивших о начале крестного хода. Все высыпали на окраину деревни. Через полчаса из-за леса, направляясь к деревне и оглашая воздух пением молитв, показалось благоговейное шествие. На руках несли хоругви и образа, группа мужчин несла на шестах икону Казанской Божьей матери. Впереди всех шел священник с кадильницей в руке.

Не доходя до деревни, вся процессия повернула в сторону и направилась лугами к хлебам. Присоединившиеся к ней сельчане сменили несущих тяжести. Смиренно, благоговейно шествие обходило поблекшие посевы, периодически совершая молебен. У многих на глазах появились слезы умиления от совершенных молитв и проповеди священника. По полудню вся процессия, обойдя вокруг деревни, наконец вошла в нее и остановилась против часовни. Служба продолжалась, и народ, склонившись на траву, прилежно и долго молился. Зрелище было очень трогательное, дети прижимались к своим родителям, по деревне не было никакого движения. Рядом с Катериной на коленочках стоял Павлушка. Хоть и колола трава ему ноги, но он терпеливо молился со всеми вместе.

— Бабушка, Боженька ведь слышит нас. А почему так долго нет дождичка, ведь Он же все может? — теребил бабушку Павлушка с расспросами. Он так хотел увидеть Божье чудо. Катерина положила ему руку на голову и просто, с уверенностью ответила:

— Вот еще немножечко потерпим и скоро будет дождик. Склонившийся народ не поднимался на ноги. Еще усердней принялся креститься и Павлушка, подражая бабушке. Вдруг порыв ветра пронесся над толпою, поднимая пыль с дороги. В народе, нарастая, послышался шум; все повернулись в сторону Жулихи. Над лесом показалась едва заметная, темная полоса, которая, быстро расширяясь, выползала на Починки. Буря восторга пронеслась среди людей. Ко всеобщему ликованию, послышались далекие раскаты грома. В течение нескольких минут все небо заволокло тучами, и вначале крупными каплями, а затем полоса за полосою на землю низвергался ливень. Едва успели занести образа и хоругви под крышу и спрятаться под навесы. Несколько человек, однако, так и не поднялись с колен. Обратив лицо свое навстречу небесным потокам, они продолжали молиться и благодарить Бога за Его чудо. После ливня установился мелкий дождичек и шел целые сутки.

Памятной осталась эта милость Божья жителям всей округи, памятной она осталась и Павлику. Вера в Бога у него закрепилась по-детски просто, но прочно. Однако к батюшке и дьячку не было у него расположения. Павлик больше боялся их, нежели любил. Отчасти повлияло на его чувство такое зрелище: он видел, как батюшка с дьячком после молебна вышли из избы сильно пьяными, пошатываясь от хмеля. Катеринина изба была самая крайняя, и пока они дошли до нее, то наугощались допьяна. Это в детской душе никак не совмещалось со святыми чувствами к Богу и всему божественному. Еще страшнее для него, с чем он не мог мириться, была ругань дяди Феди. Федор был хоть и трудолюбивый мужик, но по натуре своей вспыльчивый, злой и приступы гнева выражал в богохульстве. Катерина не раз строго выговаривала ему:

— Федька! Пропадешь ты, если не бросишь ругаться в Бога, брось, погибнешь!

Павлушку он недолюбливал, но не обижал и не отказывался брать с собою, когда тот неотвязно просил его. Брал Федька племянника на сенокос прокатиться на возу с сеном или верхом на Рыжем на водопой, даже брал в Престольный праздник на базар в Раменки или в потребиловку. Чаще всего происходило это по ходатайству бабушки.

Так проходили детские годы Павлика под неустанной опекой Катерины, готовой за него и душу положить. Зимой он с ней спал на печи, а летом — под пологом в сельнике. Мать он видел редко, а отца знал только по рассказам бабушки. Зимой вся жизнь его протекала на лавке у «нестревского» окна; он знал раньше всех, кто едет в деревню из города или идет пешком. Часами он сидел неподвижно, прислушиваясь к вою метели в трубе и за окном. Но зато и первым он встречал весеннюю радость. Когда солнце насухо высушивало соломенную крышу и разогревало землю на завалинке, Павлушка часами вместе с курами копался в рыхлом грунте под окном. Он первый на проталинках встречал грачей и скворцов, первый выслеживал появление подснежников и фиалок. Когда же высыхала земля на полях и прямо под окном поднимались озимые, в полисаднике зеленела мальва, а в Вершках белела верба, Павлушкино наслаждение перемещалось с завалинки на деревенскую изгородь.

Одним из самых заманчивых занятий для него было — катание на деревенских воротах. Но ввиду того, что оно заканчивалось или подзатыльником или шлепками, Павлушке приходилось выжидать удобного случая. Они, к его огорчению, были очень редки. Чаще он попадал в неприятное положение, когда кто-либо за ухо приводил его к бабушке или еще хуже — к Федору; тут уж не обходилось без слез. Но к воротам с колесом и после этого тянуло с неудержимой силой. Летом Павлика интересовало так много запретных мест, что часто память подводила его на самом интересном месте и приводила к немилосердным рукам дяди Федора.

Так подошло лето 1919 года, когда в жизни Павлушки суждено было произойти многим переменам.

Глава 3

У Петра Владыкина захватило дух, когда он, едва успевая лавировать среди скалистых уступов верхом на колу, вместе с лавиною снега мчался вниз по крутой каменистой осыпи. Полоса снега уже давно осталась позади, когда Петр, замедляя свой спуск, остановился у подошвы откоса. Тут же лавина снежной осыпи настигла его и с шумом погребла под собой. На мгновение Петр как-то перестал соображать, а когда пришел в себя, почувствовал, что не может шевельнуться. Лишь изредка слышал он пробегающие над ним по снегу скатывающиеся вниз камни и снежные комья. Петр снова попробовал пошевелиться, но не было никаких сил освободиться из снежного плена. Рыхлый снег еще плотнее облегал его и тяжело сдавливал грудь, затрудняя дыхание.

«Неужели столько смертей миновал, прошел все Карпаты для того, чтобы здесь так смешно умереть в снежной могиле от собственного легкомыслия?» — мелькнуло в голове у Петра. В памяти возник образ Степана-проповедника, вспомнились слова, которые согревали его душу.

Вдруг ему послышалось лошадиное ржание и незнакомая речь. Кто-то усиленно разгребал над ним снег. Через несколько минут по его ботинкам ударили каким-то предметом, но ноги тут же опять завалило. Зато сверху отвалилась масса снега, и Петр, собрав все усилия, высвободил голову. Свежая струя воздуха ворвалась в легкие и опьянила сознание. Открыв глаза, он увидел перед собою спасающего его пожилого гуцула. В десяти шагах на дороге стояла запряженная в телегу лошадь. Гуцул, увидев моргающие глаза Петра, что-то радостно крикнул ему и еще старательнее стал работать лопаткой. Спустя еще несколько минут Петр, расталкивая снег, высвободился из своей могилы и обессилено упал на свежую траву. Все тело дрожало, и мускулы не подчинялись ему. С большим трудом незнакомец дотащил его до телеги и уложил на свежескошенное сено, что-то приговаривая по-своему.

Вскоре они остановились в хуторе. Петр, с трудом приподнимаясь на локтях, слез с телеги и, волоча ноги, при поддержке своего спасителя вошел в хату. Из оживленных разговоров в хате он догадался, что его приняли доброжелательно. Через час его усадили за стол. Хозяин предложил ему приятно пахнувший напиток, и как только Петр выпил, по его телу разошлась живительная теплота. Через три-четыре минуты он совсем ободрился и с жадностью скушал предложенный обед. После этого Петр, путая русские и немецкие слова, спросил, где он и как называется местность. Жена гуцула с удивлением посмотрела на него и ответила по-немецки. Петр понял из сказанного, что хозяйка еще в молодости воспитывалась среди немцев и понимала их речь. Так, объясняясь частично жестами, частично на разных языках, Петр узнал, что он недалеко от русско-польской границы, что война с немцами закончилась, что пленные разъезжаются по своим домам, но в России продолжается война непонятно с кем.

Хозяева оказались очень набожными людьми, но образов в избе не было. Молились они, как и Степан. Радостью забилось сердце Петра, и он в душе, как мог, поблагодарил Бога за то, что Он спас его и послал ему навстречу добрых людей. На следующий день для него натопили баню, сменили ему белье и предложили отдохнуть неделю. Петр со слезами на глазах благодарил за эту добродетель, но просил, чтобы о его пребывании никому не говорили. Хозяева успокоили его, убедив, что опасаться совершенно нечего.

Отдохнув четыре дня, Петр засобирался в дорогу. Как ни удерживали его, ранним утром он покинул гостеприимных людей с полной торбой харчей на дорогу и направился к ближайшей железнодорожной станции. На станции он встретил много подобных себе пленных. Они ехали группами, хотя многие и сами не знали определенно куда. Петр решил не сливаться с этим потоком, а пробиваться в Россию, домой, самостоятельно.

Много мук пришлось перенести ему в дороге: ехал он на вагонных площадках и крышах и даже на паровозах. С большими трудностями, грязный, голодный, с опустевшей котомкой доехал он наконец до Москвы. Еще через день он сидел в поезде, идущем в уездный город, от которого до Починок было рукой подать, — всего двадцать пять верст. На базаре Петр нашел себе попутную подводу почти до Раменок. Переночевав на постоялом дворе, рано утром они тронулись в путь.

Орошенная ночным дождем природа дышала бодрящей свежестью, а звонкое пение жаворонка над головой пробуждало к новой жизни очерствевшее от лишений сердце Петра. Возница был из дальней деревни и, не зная ничего о починковских новостях, после немногих расспросов о солдатской жизни и тяготах военнопленных замолк. Петр с удовольствием ушел в себя и почти до самых Раменок как бы весь растворился в воспоминаниях о прошедшей молодости. Не доезжая до села, он сердечно поблагодарил возницу за расположение и решил задами войти в знакомое село, с которым у него было так много связано в жизни. Ведь всего в одной версте от него находились Починки, а в них ответ на мучительные вопросы, которые теребили его истерзанное сердце все долгие годы разлуки.

Идя по улицам, он встречал сельчан и любезно здоровался, одновременно боясь быть узнанным. Однако вид его был таков, и он мог быть совершенно спокоен; кроме любопытного взгляда в спину и сожаления он ничего не встретил.

Поравнявшись с потребиловкой, Петр не удержался и шагнул к открытой двери. На пороге сидел торговец и испытывающе смотрел на него. Петр узнал в нем волостного коробейника, некогда бойкого, навязчивого торговца всякими заманчивыми вещицами. Располневший коробейник с оханьем поднялся и спросил, заходя в лавку:

— Откуда и куда путь держишь, служивый?

Петр топтался у прилавка, но горло так пересохло от волнения, и он срывающимся голосом на вопрос ответил вопросом:

— Чай не узнаешь? Петька-гармонист, Лушкин муж. Помнишь?

Толстяк всплеснул руками, выскочил из-за прилавка и, сняв с Петра бескозырку, долго тряс его руку с разными причитаниями. Затем, усадив его за прилавок и налив из кипящего самовара чаю, начал осаждать вопросами. Однако Петр, выпив стакан чаю с сахаром, закусив лепешкой из картошки, как сумел, деликатно извинился и, рассказав кое-что из прожитого, попросился в деревню.

Из рассказа торговца он узнал, что Луша у помещика в прислугах, а мальчишка чуть не умер от недуга, но теперь живет здесь, с Катериной. Изба ее по-прежнему с краю от Нестрева; в Починках все живы, кроме старика Патетышки, Лексановой старушки да деда Константина; что по округе голодновато, живут на картошке с отрубями, Полюшка с Васькой ушли от Катерины в город.

Еще сильнее заторопился Петр в деревню, но у порога лавки остановился в нерешительности. Ему хотелось купить сынишке хоть пшеничного коня, т. к. в его котомке, кроме стиранных подштанников и запасных обмоток, ничего не было. Толстяк понял его затруднение, кинулся к ларю и, схватив напудренного сахаром коня, сунул Петру:

— На-ка, сынишке-то гостинчик дашь, больно уж бедовый растет. — Петр, раскланиваясь на ходу, быстро зашагал в деревню.

И вот солнечным июньским днем Владыкин подошел к Починкам. Обойдя деревушку, он подошел с другой ее стороны прямо к избе Катерины. Проходя задами, он не чувствовал своих ног, но как только вышел на дорогу и увидел знакомую избу, ноги его будто приросли. Медленно шагая, приближался он к изгороди. В огороде Петр увидел мальчишку с всклокоченными волосами, сооружавшего из ивовых прутьев ему одному понятное и важное строительство. Излишняя влага под носом не давала Павлику покоя, поэтому левый рукав его рубашки подозрительно блестел. Вечером бабушка высказывала в адрес внучка по этой причине какое-нибудь нелестное прозвище. Сегодня мальчишку нос одолевал как никогда, и когда он поднялся от занятий, чтобы проделать обычную операцию рукавом, он заметил на дороге какого-то дядьку. На деревенских этот не был похож. На голове у прохожего был засаленный колпак с кокардой, точно такой, как у солдат, а военных гимнастерок Павлик никогда не видел. Прохожий медленно подходил и почему-то направлялся к нему. Мальчик из-под ладони взглянул на Петра и спрятался за плетень. Всего лишь на малое мгновение они встретились взглядами, но Петр безошибочно узнал в трусишке своего сына.

— Тебя как звать-то? Ты чей? Да не убегай, ведь я же не съем тебя, на-ка гостинец-то, — с волнением в голосе проговорил Петр.

Но Павлушка, что было духу, рванул через дорогу и остановился у Трезорова шалаша. Рука с протянутым пряником затряслась, Петр шагнул за плетень вслед за улепетывающим сыном. Он хотел подойти к Павлушке, но тот юркнул в шалаш, а Трезор, оскалив зубы, так зарычал, что Петру со смущенной улыбкой и со слезами на глазах пришлось отступить к калитке. Тисками сдавило душу от сознания, что родной его сынишка прячется от отца.

Когда осмелевший Павлушка решился выглянуть из своего укрытия, он, к своему удивлению, увидел, что бабушка обняла дядьку, сняла с него котомку и с плачем что-то говорила. А через короткое время толпа деревенских баб окружила их.

— Павлушка, да это же отец твой, иди скорей сюда, куда ты залез? — закричали бабы. Однако бабушке пришлось самой подойти к шалашу и вытянуть его за руку.

— Куда ты залез-то, ведь папка же твой пришел, иди скорее, нелюдь, — проворчала Катерина на внучка и легонько толкнула его к отцу.

Петр плохо осознавал, как сбежались бабы, как Катерина обняла его и, всполошившись, притащила Павлушку за руку да, подняв, передала отцу, как с Павлушкой на руках оказался он около той самой избы, где шесть лет назад получил с Лушей благословение от Катерины.

«Папка, отец…» — эти слова для мальчика были непонятны. Пристально и строго Павлик поглядел на отца. Очутившись у него на руках, взял недоверчиво пряник. Отец также оглядывал его.

Крепко обняв сына, с непокрытой головой стоял Петр Владыкин посреди дороги напротив дома. Слезы текли по немытому, изможденному лицу. Вытирали у себя слезы и бабы.

— Счастливый ты, Петька, один из нашей округи вернулся домой, как с того света, — проговорил Федор, — ну что ж, заходи в избу!

Вечером, после бани, Петр вышел на улицу к собравшемуся деревенскому люду и за полночь рассказывал про свое прошлое житье-бытье. Павлушка давно уже заснул на коленях у отца, а народ с неослабевающим волнением слушал Петра. Особенно насторожились все, когда он рассказывал про Степана-проповедника и про грешницу.

Отдыхал Петр в деревне немного. Вечерами в избе известного в округе набожного мужика собирались некоторые из деревенских и читали Евангелие, подолгу рассуждали о словах Спасителя и, крестясь, довольные расходились по домам. Загорелась душа у Петра, когда на столе перед ним оказалось Евангелие. Но увы, он был так малограмотен, что с трудом да с подсказками прочитывал строчку.

Дома было решено, пока еще хлеба не подоспели, а сено было в основном собрано, Катерина оставит Федьку одного, а с Петром да Павлушкой съездят к Луше и там вместе решат дальнейшую свою судьбу. Езды было больше сорока верст, и дорогу распределили на два дня. Так Петр стал собирать свою разбросанную семью.

Луша почти три года прослужила у помещика Свешникова и была довольна своей жизнью, хотя начало было трудным.

— Ну, что нюни-то распустила, хватит реветь-то, чай не на барщину гонят тебя, баба уж ведь, не девчонка, — так урезонивал Митя-Барабан Лушу, идя с ней от поезда на площадь к извозчикам в городе Н., куда привез он ее в кухарки к помещику. Почти целый день добирались они поездом в Н., хотя напрямик-то и было не больше двадцати пяти верст. Из Н. им надо было ехать на извозчике до поместья. Митька решил довезти Лушу до самого места и сдать с рук на руки. Хоть и дороговато было прокатиться на извозчике, но ничего не сделаешь, надо было городской фасон держать, с барином ведь дело имеет. Луша вытерла лицо и привела себя в должный порядок. Подкатили они к самому двору. Барин собирался куда-то выезжать, но, увидев Митьку и Лушу, остановился. Митька подбежал к помещику, вежливо раскланялся и выпалил тоненьким голоском:

— Вот и мы прибыли, батюшка, как раз в самую пору. Глянь, какую кралю привез я вам, говорил ведь, не обманываю, работящая баба будет, как обвыкнется.

Помещик Свешников встретил их приветливо, поблагодарил Митьку-Барабана, внимательно оглядел Лушу с головы до ног и крикнул управляющему:

— Прими-ка людей получше, накорми, размести, через час я приеду. Девушку отведи к барыне.