Помоги проекту - поделись книгой:
Русский человек всегда понимал жизнь как дарованное свыше счастье, как радость. А стало быть, и все, что он делал своими руками, по его разумению, тоже должно только радовать, помогать жить, и дома, строения, разумеется, в наипервейшую очередь. Потому-то и превращал избы в такие дива, а по существу-то — в самые настоящие произведения искусства.
Да вы сами знаете, что в каждой деревне и сейчас есть избы-загляденье, которыми не перестаешь любоваться и восхищаться.
А в старину их было в тысячи раз больше, и потому-то ныне спокойно берут любые из них и помещают в музеи под открытым небом и все считают их подлинными шедеврами.
А ведь создавали-то их никакие не великие зодчие и декораторы, а обыкновенные мужики-землепашцы да посадские. Страна-то лесная, и почти весь жизненный обиход россиян был, конечно, деревянным: каждый малец, а уж парнишка и подавно уже учились у отцов и дедов держать в руках топоры да струги, долота да стамески и потому умели и сруб связать-поставить, и сани и телеги сладить, и дуги гнуть, и посуду точить или резать, или лапти плести, или корзины. И где лодочники были отличные, где прялочные мастера, а где и лучше других ставили избы. Да обычно не один мастер, не Два — в одиночку или вдвоем такое дело не осилишь, — работали или семьями в пять-шесть человек, или артелями. Такие семьи и артели и в другие деревни и города охотно звали, а строившиеся сами, понятное дело, во всем за лучшими тянулись.
Шестьсот лет назад Русь хоть и была крупнейшим государством Европы, но занимала-то все равно лишь часть нынешней европейской своей части. Между тем скандинавы уже тогда называли ее Гардарикией — страной городов. И их действительно было очень много — более трехсот, в основном, конечно, маленьких, превращенных в крепости, и тоже поначалу, разумеется, деревянных. В крупнейших из них — в Киеве, во Владимире, Новгороде, Москве, да и в маленьких тоже, жили, князья, бояре, высшее духовенство, служилые люди, воеводы, купцы и заводчики, то есть все самые состоятельные, богатые, которые при строительстве своих домов, усадеб и палат могли позволить себе все что угодно. По понятиям же и вкусам они тогда еще ничем не отличались от простого народа, не преклонялись ни перед какими Западами, как это стали делать позже. И вот что рассказывается, например, в одной из великолепнейших русских былин о молодом богатом торговом госте Соловье Будимировиче.
Он прибыл в Киев по Днепру на своем «червленом корабле» (красном, красивом!) увидал там княжескую племянницу Забаву Путятишну, безумно влюбился и решил покорить ее сердце. Вернулся на корабль, собрал своих работных людей, велел взять топорики булатные и привел к Забаве в сад, в «вишенье-орешенье», приказав, чтобы они построили там для нее невиданный терем.
Терем — это высокий, в несколько этажей, нарядный дом с причудливым, заостренным верхом в виде шатра или крутых, или закругленных скатов, или полубочек, или полулуковок, которые назывались кокошниками (по сходству с женским головным украшением).
Даже не в самых богатых, не в царских, княжеских и боярских, но и в усадьбах людей служилых, торговых, у священников и крупных ремесленников обязательно было не одно, а несколько таких строений, называемых еще хоромами, которые причудливо составлялись из разных больших и малых срубов-клетей. У некоторых были и свои домашние церковки, и, конечно же, жилые постройки для слуг, конюшни, сараи, бани, сенники, дровяники, портомойни — это прачечные, между прочим. Располагали все так, чтобы было как можно удобней всем пользоваться и не тесниться. На Руси никогда не теснились, любили жить широко и вольготно — это тоже одна из наших национальных черт. У знатных людей усадьбы встречались огромнейшие, даже в Москве — с десятками строений, с собственными большими садами, прудами, голубятнями, зверинцами.
Хоромы были в два, три и четыре этажа, и самые высокие непременно теремом, да с круговой, крытой, изукрашенной галереей для гуляния и обозрения сверху родного города. Все хоромы обязательно соединялись между собой нарядными крытыми сенями-переходами, к которым пристраивались свои островерхие теремки для обозрения двора усадьбы, и парадные, тоже конечно затейливо изукрашенные крыльца со своими шатрами.
Нижние помещения хором с крошечными окошками, а то и вовсе без них отводились под разные кладовые и хранилища. В очень богатых домах там же устраивали и кухни, из которых готовые блюда подавались наверх по особым шахтам с помощью особых подъемников на веревках.
На втором и третьем этажах размещались жилые комнаты, по-тогдашнему покои; столовые, спальни, гостиные. У мужчин были свои половины, у женщин — свои, и на женскую половину чужой мужчина никогда не ступал. И верхние прогулочные галереи предназначались в основном для женщин и девушек. Потому что знатным и богатым девушкам без особой надобности шастать тогда по улицам считалось неприличным, зазорным. Вот они и любовались миром с нарядных верхотур, обсуждая попутно свои дела и новости. Впрочем, их отцы и деды тоже любили покалякать на этих верхотурах и полюбоваться родным городом и открывающимися за ним далями.
Все основные улицы в древних русских городах были обязательно замощены широкими дубовыми или сосновыми плахами с ровным верхом, плотно уложенными одна к другой на длинные продольные бревна-лаги. Такие мостовые в четыре-пять метров шириной исправно служили лет двадцать-двадцать пять, если не случались слишком сильные пожары и не сжигали и их. Но земли и мусора за эти годы наносилось на них телегами, экипажами, лошадьми и людьми столько, что плахи становились не видны, и тогда на эти старые мостовые клали новые лаги, в которые врубали новые плахи. И так столетие за столетием — мостовую на мостовую на всех основных улицах, площадях и во многих дворах, а уж мостки-то, то есть тротуары по-нынешнему, были буквально везде. Иногда и нижние этажи некоторых домов оказывались ниже новых мостовых, и тогда такие дома приходилось «поднимать» — подводить под них новые венцы. В Новгороде Великом ученые археологи, ведя раскопки, обнаружили целых двадцать восемь мостовых, лежащих друг на друге. Нижняя была сооружена более девятисот лет назад. В новгородской влажной почве дерево очень хорошо сохраняется.
Этот город даже имел канализацию из деревянных труб, устроенную тогда, когда ни Лондон, ни Париж еще и знать не знали, что это такое.
Крестьянское поселение, в котором была церковь, называлось на Руси селом. А деревнями назывались селения в пять, десять, двадцать, а то и тридцать-сорок дворов, где церкви и священника не было. Но зато там непременно имелись небольшие часовенки, в которых лишь иногда устраивались службы с пришлым батюшкой, но перед иконами постоянно горели лампады и свечи и каждый мог зайти и помолиться. И на перепутьях больших дорог стояли часовенки.
Ну, а про города и говорить нечего, в них соборы, церкви и часовни соседствовали подчас бок о бок, занимая все наиважнейшие места, и только в Москве, к примеру, их насчитывалось около четырехсот.
То есть вся Русь когда-то была в бесчисленных храмах, в сияющих золотом и совсем скромных куполах и крестах.
А что такое храм?
Это Божий дом на земле, где человек, молясь, приобщается к Богу, сливается с ним душой, высветляет и очищает ее. И любой храм, любая церковка и часовня должны вызывать в человеке эти чувства всем своим убранством, устройством, самой службой, песнопениями, колокольными звонами. И внешне любой храм, как дом Божий должен быть самым дивным и красивым строением на земле.
Но ведь и сама земля русская очень красива. Что же, казалось бы, можно еще было добавить к ее красоте?
Но ведь добавили наши мужики-плотники.
Делали русские деревянные храмы действительно ни на что не похожими на земле. Сказочно-затейливыми их делали, необыкновенно легкими, очень островерхими, устремленными в небо и как бы связывающими землю с небом — людей с Богом.
И ставили их всегда в самых выигрышных местах — на возвышениях, на холмах в центре села, или на его краю, или на высоком крутояре над излучиной реки, и церкви эти были видны порой с разных сторон за многие, многие версты и были главными точками, главными украшениями окрестных земель, сливались с ними в единое удивительное целое, подчеркивая необыкновенную красоту друг друга. И белый свет и жизнь казались от этого людям, конечно же, еще прекрасней и радостней, и они, крестясь, возносили за то хвалу Господу Богу.
Но представляете, что значит сотворить такое деревянное диво! Да притом высотой подчас в десяти-двенадцатиэтажный современный дом. Да при помощи все тех же немудреных топоров, тесел и долот.
Основой любой церкви и часовни был тоже бревенчатый сруб. Но только в больших церквах помимо четырехстенок, или четвериков, как их называли, помимо пятистенок и шестистенок, были еще срубы восьмигранные — восьмерики и кресчатые — крестообразные. Были маленькие круглые срубики — барабаны. Были разные прирубы-приделы. И все они ставились один на другой в самых разных сочетаниях, но чаще как бы ступеньками вверх. И непременно покрывались высокими заостренными кровлями и кровельками и переходами-перекрытиями в виде заостренных же полубочек, кокошников, на которых поднимались купола и куполки на мощных барабанах или стройных круглых шейках. И все церкви, и многие колокольни, и отдельные звонницы обязательно венчали высокие островерхие, чаще всего восьмигранные шатры с главным куполом, иногда и по три шатра, из коих один был всегда главный и выше других.
Но ведь обыкновенные четырех- или шестистенки и обыкновенные двухскатные крыши делать в тысячу раз легче проще, чем разные причудливые заостренные кровельки, переходы, бочки и кокошники, а тем более многометровые шатры. Тут от плотников требовалось уже не просто мастерство, а великое мастерство, так как тот же шатер — это тоже сруб, но восьмигранный и из коротких жердей, постепенно сужающихся кверху. И мало того, что все причудливые конструкции должны были быть красивы и соразмерны друг другу, в них во всех ведь тоже не было ни гвоздя, даже в куполах, подобных луковицам, и они должны были стоять века. И стояли.
Значит, что же: русские плотники выбирали самое сложное, что можно было делать из дерева, и очень многие из них были великими мастерами?
Да, очень многие.
А если бы они не были таковыми, русские деревянные церкви не были бы столь не похожи ни на что на земле, столь радостны и легки, столь разнообразны и не связывали бы так землю с небом, а людей — с Богом.
И потом, долгими зимами землю нашу укрывают обильные снега, и если бы кровли и купола деревянных церквей были бы не такие заостренные и без шатров, снег ложился бы и ложился на них непомерной тяжестью, и никакие деревянные балки и кровли не выдержали бы, проломились. А так он скатывается с них и скатывается, и любые дожди также скатываются.
И вот что еще интересно.
На Онежском озере есть небольшой остров Кижи, всего шесть километров в длину. Земля там чуть холмистая и очень плодородная, заселился остров в незапамятные времена, там стояло несколько сел и деревень. А на одном из холмов у самой воды располагался погост — общественный центр острова, наподобие нынешнего райцентра, и там возвышалась главная кижская церковь — в честь Преображения Господня, Преображенская.
А надо сказать, что церкви в старину являлись и общественными зданиями. Все сельские сходы и выборы проводились возле них, с церковных крылец обращались к собравшимся с речами, с них читались указы и распоряжения, делались всякие объявления, в церквах хранили общественные деньги и ценности, и частные тоже, их колокола сзывали людей в случае каких бед.
Так вот, в начале восемнадцатого века кижская Преображенская церковь сгорела, и на общем сходе жители решили на этом же месте построить новую и стали собирать на это деньги. В те времена большинство сельских, да и городских, церквей строились на общественные средства. Когда же нужную сумму собрали, на новом сходе решали, какой должна быть новая церковь: какого типа, какой высоты, похожа ли на какую другую. Когда общее желание было определено, пригласили артель, которую сочли лучшей, и объяснили мастерам, чего примерно хотят.
В 1714 году новая Преображенская церковь была готова.
Высотой она тридцать семь метров — это двенадцать современных этажей. И венчают ее целых двадцать два купола, двадцать один из которых совсем как живые, будто сбегаются со всех сторон вверх к главному большому куполу, подобно детям, сбегающимся к матери или отцу. Поднимаются, поднимаются! Легкие стройные, светлые!
Зрелище необыкновенное, завораживающее, особенно когда приходят белые ночи. Дерево тогда становится по цвету серебристо-голубоватым, мерцает, словно дышит, и эта несравненная сказка куполов действительно кажется живой, куда-то плывущей вместе со светящимися белесо облачками и ведущей беззвучный разговор с бездонным беловатым небом и такой же бездонной беловато-голубой водой озера.
Рассказывают, что мастер, возглавлявший артель, срубившую это чудо, закончив работу, подошел к Онежскому озеру, далеко закинул в него свой топор и сказал:
— Рубил эту церковь мастер Нестор, не было, нет и не будет такой…
Но это всего лишь легенда, и подлинного имени ее автора мы не знаем. И на самом деле, уже тысячу лет назад в Великом Новгороде стоял дубовый храм Святой Софии «о тринадцати верхах». Чуть позже в Ростове Великом была построена многоглавая «дивная великая церковь Богородицы». Собор Николы Чудотворца в Псковской волости был «о 25 углах». Да и сравнительно недалеко от Онежского озера, на вологодском Вытегорском погосте, на пятьдесят лет раньше кижского был поставлен Покровский собор аж «в двадцать четыре главы».
Инструментов русские мастера использовали очень мало. Простейшим стругом выравнивали, выглаживали доски не хуже любого рубанка, теслами, долотами и стамесками выбирали, выводили какие угодно желоба, углубления и узоры, а топорами выделывали подлинные чудеса, работая зачастую только ими, причем топоры были и с изогнутыми топорищами для выравнивания бревен внутри помещений, и самой разной изогнутой формы. Пилы у мастеров тоже были, но использовались в основном для продольной распиловки бревен на доски, длинные такие пилы; бревна клали на высоченные козлы, и один пильщик стоял наверху, а второй внизу — и тянули вверх — вниз, вверх — вниз обеими руками. Концы же бревен в срубы чаще всего не пилили, а обрубали топорами. Иностранцы в старину даже смеялись: вот, мол, русские не понимают, что пилой работать намного легче. А наши на это только хитро ухмылялись. Да, конечно, пилить пилой легче и быстрей, но она рвет дерево, рыхлит его, и под нашими обильными снегами и дождями такой конец быстрее отсыреет, загниет. А топором хоть и труднее, зато он как бы кует сосну, уплотняет ее — и дождь и снег ей уже нипочем и сто и двести лет.
Повторим: вязали срубы-клети лишь по теплу, летом. И еще: в старину очень любили яркие цвета, и большинство строений, включая церкви, нарядно раскрашивали и расписывали разными узорами и цветами. Даже ворота и заборы раскрашивали и расписывали причудливо, а ворота еще покрывали затейливейшей резьбой, ставили на них резные веселые фигуры зверей и птиц и многие селения выглядели от этого совершенно сказочно, очень весело.
Только вот беда: у дерева есть единственный, но очень прискорбный изъян — оно легко, хорошо горит. Тем более, сухое, да в сушь, да при ветре. Русские деревянные города и деревни полыхали бесконечно, даже Москва выгорала не раз буквально дотла. И Кремль выгорал, одни лишь каменные черные от огня и копоти стены с башнями да остовы белокаменных соборов и дворцов оставались. Последний величайший пожар бушевал в Москве, как известно, в нашествие наполеоновских войск. Потом почти вся Москва отстраивалась заново.
И поди теперь дознайся, сколько бесподобных усадеб, хором, теремов, церквей, изб, крепостей, мельниц и прочего, прочего погибло в таких пожарах. Ведь сотни же тысяч за века, может быть, и миллионы. И там наверняка были творения еще краше тех, о которых нам известно и которые сохранились до наших дней.
Но что именно представляло из себя утраченное — мы теперь уже никогда не узнаем. Печально!
Ибо ничего подобного русскому деревянному зодчеству нет больше нигде на свете.
Академик Игорь Грабарь вообще считал, что «Россия по преимуществу страна зодчих. Чутье пропорций, понимание силуэта, декоративный инстинкт, изобретательность форм — словом, все архитектурные добродетели — встречаются на протяжении русской истории так постоянно и повсеместно, что наводят на мысль о совершенно исключительной архитектурной одаренности русского народа».
Другие народные искусства Грабарь просто знал меньше или не знал вовсе.
ОБИХОД
Однако изба хоть и главная, но все же лишь часть крестьянского хозяйства. К ней нужен еще скотный двор, если он не составляет с избой одно целое. Нужны сараи для телег, саней, сох, борон и прочего инвентаря, для сена, для дров. Нужно гумно, в котором сушили сжатые зерновые и молотили их, нужен амбар для хранения зерна и мельница или хотя бы ступы для его обмолота, нужен погреб для хранения овощей, нужны бочки для солений, нужна баня, кадки, корыта, телега в хозяйстве, лучше, конечно, не одна, и соха не одна, или плуг, и бороны, мотыги, грабли, лопаты, вилы, косы, серпы — Господи, как много всего было нужно в каждом хозяйстве! А которое стояло на реке — никак не обходилось без лодки, невода, бредня, вершей, мережек. А охотничье — без ружей, рогатин, тенет, капканов, садков, самострелов.
И очень многое из перечисленного большинство хозяев опять же делали для себя сами, во всяком случае, все, владевшие плотницким и столярным мастерством. Если же кто-то по каким-то причинам что-то не умел, не выучился делать ладно да красиво, — скажем, колеса, или бондарить, или долбить и распаривать на огне из цельных огромных бревен лодки, — то в любом крупном селе непременно имелся и такой искусник, и обращались к нему. В другие села и деревни редко-редко когда обращались, самодостаточность была полнейшая, все умели.
Только на что-то уж совсем редкое умельцы встречались пореже; ставить ветряные мельницы, например. Но на округу-то все равно они были.
Ветряные мельницы удивительные сооружения. Их крылья должны все время ловить ветры, которые дуют ведь с разных сторон, то есть мельницы должны легко поворачиваться им навстречу. Крылья приводят в движение размещенные внутри зубчатые деревянные колеса, которые крутят большие круглые каменные жернова, перетирающие зерно в муку. Все это устройство, все эти колеса, валы, как и жернова, очень большие, и сами мельницы очень большие, высотой в два и три десятка метров, но все равно почти все они кажутся необычайно легкими, стройными и тоже удивительно красивыми.
На Руси их существовали десятки типов, как и мельниц водяных, разумеется, с плотинами и водоемами.
И вся обстановка в избах, весь домашний обиход был везде всегда собственноручный и местный. Что-то привозное — крайняя редкость.
Главное в горнице — большая русская печь. На севере, где горниц по две и по три, и печей, стало быть, две или три. Возле печи у задней стены закреплена намертво широкая лавка, на которой спали. Ближе к потолку на стенах — полати, на которых тоже спали. И родительская деревянная кровать у свободной стены. Ближе к окнам — обеденный стол. Сундуки и сундучки, в которых хранились одежда и девичьи наряды и украшения. Посудный шкаф, называвшийся горкой. Скамьи, стулья и табуреты. Близ кровати в потолке металлическое кольцо: через него продевали гибкий шест и на его конце вешали детскую зыбку — потянул ее, отпустил, и она долго, долго раскачивалась на шесте. Перед печкой, в так называемом бабьем куту, то есть на кухне, отгороженной от остальной избы дощатой переборкой или просто занавеской, — кухонный стол, полки с чугунной, глиняной и стеклянной посудой, ведра, лохань, сковородки, противни, ухваты, черпаки и прочее, прочее, без чего ничего не сваришь, не поджаришь, не испечешь.
В переднем углу — божница с иконами и лампадами, убранная расшитыми полотенцами и нарядными цветами из крашеной стружки.
У большинства крестьян редко была какая-то еще мебель — у всех практически одно и то же. И все-таки почти у всех все это было опять же разное, хоть чуточку, но разное и, так же как изба снаружи, непременно нарядное, красивое.
Лавки у стен в легком резном узоре. Ножки у стола фигурные, точеные, он с выдвижными ящиками, и они тоже в затейливой резьбе.
Младенческая зыбка вся сквозная, вся из замысловатых точеных колонок, разноцветно раскрашенных. Бывали зыбки сплошь дощатые и берестяные, но тогда их нарядно расписывали цветами, фигурками птиц и животных.
И посудные шкафы-горки расписывали цветами и фигурами, а то и целыми картинами.
А в городе Городце, что на Волге, есть посудный шкаф, на котором большие картины вырезаны из дерева; они выпуклые, горельефные, раскрашенные, а местами и вызолоченные. Рассказывают эти картины о знаменитых битвах россиян со своими врагами, и в них есть конники, пешие, убитые, деревья, пушки, терема, плачущие по погибшим воинам матери и жены. На углах же этой горки одна над другой вырезаны фигурки древнерусских князей-победителей. Десятки фигурок, и все тоже дивно раскрашены и раззолочены.
Сотворил чудо-шкаф городецкий крестьянин резчик по фамилии Токарев-Казарин.
Зимами во многих горницах устанавливали и разборные ткацкие станы, чаще всего тоже затейливо украшенные резьбой.
И уж буквально в каждой избе были прялки, да не по одной, а по нескольку. Днями, когда на них не работали, цельные прялки-копылы стояли на лавках и скамьях, а разъемные прялки, вернее, их лопатки висели на штырях и на гвоздях на стенах наподобие картин и были лучшим украшением любой избы.
Зимой у нас в великие снега да морозы от крыльца до колодца и до проезжей дороги чуть ли не каждый день приходится прокапывать или протаптывать глубокие тропы-канавы. По ним да в лютый мороз не больно-то погуляешь. Да и не успеет день в декабре или январе высветлиться, как снова наползает сутемень, сумерки, тьма. Так что все предпочитают сидеть дома, в тепле и часа в четыре пополудни уже вынуждены зажигать свет. Лет сто с небольшим назад в деревнях в основном зажигали еще лучины — длинные ровные щепочки. Брали сосновое, еловое или какое другое полешко, парили в горячей печи, потом ножом отщипывали от него во всю длину тонкие щепки. От распаренного отщипывается лучше. Целые пучки заготавливали. Сушили. Вставляли эти лучины по две, по три в светцы — высокие, точеные и разукрашенные подставки с расщелинками наверху или в похожие на них кованые из железа — и зажигали. Внизу у светцов были маленькие долбленые корытца с водой. Лучина сгорала, и ее огненные угольки падали в эту воду и с тихим шипением гасли. На их место тут же вставляли новые лучины. Свет получался довольно яркий.
Пых-пых!.. Пых-пых!..
Женщины и девушки в такие долгие зимние вечера собирались вместе. Соседские придут, а то и дальние подруги и родня. И каждая со своей прялкой.
Чаще всего прялки состояли из двух частей: донца и гребня или лопатки. Донце — это недлинная, но и не очень короткая дощечка со специальной головкой на конце _фигурным возвышением с прямоугольной дырой.
Донце клалось на лавку, девушка или женщина садилась на него, а в дыру головки вставляла или большой частый деревянный гребень на высокой ножке, или лопатку — дощечку, действительно похожую на удлиненную лопатку с прорезями или зубчиками поверху. На них, на гребне или лопатке укреплялся большой ком мягчайшей золотистой кудели — по-особому обработанных стеблей льна.
Были прялки и несоставные, вытесанные целиком из кривых деревьев, из их комлей, назывались копылы.
Полумеханические прялки с колесами, приводимыми в движение ножной педалью, появились у нас лишь на рубеже двадцатого века, и то не везде.
Из кудели пряли нитки. Одной рукой вытягивали из нее пуховинки и волокна и скручивали, свивали их, а в другой держали на весу фигурную круглую палочку — веретено, на которую наматывали только что скрученную нитку.
Работа сложная, медленная, невеселая, на долгие-долгие часы. И если прясть в одиночку, можно и затосковать, уснуть. Поэтому и сходились вместе. Это называлось посиделки. Ниток ведь надо было очень много. Из них потом ткали холсты на домашних ткацких станах, а из холстов шили все легкие одежды. Вот и пряли каждый вечер всю зиму напролет все от мала до велика — от девчушек до старух, развлекая себя чем только можно, в основном-то, конечно, песнями.
Прялка считалась лучшим подарком для девочки, для девушки, для женщины. Их меняли в течение жизни несколько раз. Отец делал маленькие прялочки для дочерей, когда они только начинали учиться прясть. Парни делали прялки для возлюбленных. Если подарил ее какой девушке и она приняла подарок, это означало, что у них любовь, и все смотрели уже, насколько та прялка хороша: чем красивей, чем затейливей — тем, стало быть, любовь сильней. А молодой муж, а то и немолодой, делал жене новую прялку. Тоже показывал, как он к ней относится.
Так что старались мужчины в этой работе, как ни в какой другой. Всю душу, всю свою фантазию в прялки вкладывали. А девчушки, девушки и женщины, как только получали такой подарок, так сразу же шли с ним на посиделки и хвастались. И все там их разглядывали, обсуждали.
Поэтому прялки тоже были везде разные, даже очень разные, и кое-где настолько затейливые, нарядные и красивые, что за ними охотились и из других мест, и мужики стали делать их на продажу, привозить на большие базары и ярмарки. Делали, разумеется, тоже зимами в маленьких бревенчатых работнях, которые в коренной России тоже были почти у каждого мужика.
С Вологодчины на базары привозили прялки с широченной, самой похожей на большую лопату лопастью, только сплошь покрытую затейливой резьбой, очень часто ярко, пестро раскрашенной.
И с Северной Двины прялки шли по форме такие же, но без резьбы, с дивной, тонкой, преимущественно пурпурно-красной росписью разными узорами, в которые обязательно вставлялись картинки праздничных чаепитий, катаний на санях, райских птиц.
Из ярославских краев прялки были в виде высоких стройных башенок-шпилей со сквозными прорезями со всех четырех сторон. Прямо как окошки подлинных башенок-шпилей в двадцать пять-тридцать этажей с маленьким изящным орнаментированным навершием — на них и крепили кудель.
А с Волги из Гордца продавали даже инкрустированные прялки, вернее, донца с головками, на которых сидели и в которые вставляли гребни. Делали их так: вылавливали в реке Узоле дубовые топляки, пролежавшие в воде десятки лет, отчего они становились черными и прочными, как железо, — то есть черный мореный дуб, сушили его, кололи на тонкие пластины и из них вырезали почти прямоугольное туловище коня с сильной, горделиво изогнутой шеей и маленькой чуткой головой, под этот силуэт выбирали на чистом осиновом донце углубление и сажали его туда. Клеем не пользовались, сверлили насквозь через дуб и осину отверстия и загоняли шпоны, тоже черного дерева. И не абы где загоняли, а на месте глаз, там, где сбруя пересекается, там, где хвост вяжется, где копыта. И получалось, что и резьбы-то еще никакой нет, и ног у коня нет, и гривы, и хвоста, а он все равно уже бляшками на сбруе блестит и глаз его выпуклый горит. Потом мастер лихими овальными порезами соединял шпонки-копытца с туловищем — делал ноги, от последней шпонки изгибал на доске пружинистый хвост, по шее пускал летяще штришки — гриву, и, смотришь, как будто срослись осина и черный дуб, как будто всегда были одним целым — изображением неудержимого поэтичного коня. И то, что он снизу чуточку выступает, кажется тоже естественным, словно это нарост.
Кстати, эти выступы — единственные на городецких донцах, а так они плоские и резьба на них не объемная, а глубокая, штриховая, и вся светотеневая игра на донце создается только ею.
Инкрустировались также и всадники на конях, и кареты и повозки, если конь был запряжен. Но все делалось тоже предельно условно, с поразительным композиционным и графическим чутьем. Экспрессия, чувство линии и движения в этой резьбе такие виртуозные, что все донца воспринимаются как нечто классическое, равное этрусским вазам или гравюрам японцев.
Круг сюжетов, разрабатываемых в них, невелик. Два коня у дерева со сказочной жар-птицей на макушке. Эта сцена пришла из языческих времен, из языческой мифологии. Она встречается в иконах, в народных вышивках, в древнем литье и изображает, по определению академика Б. Рыбакова, Великую богиню, богиню Земли, превратившуюся в дерево, и «предстоящих перед ней жрецов с дарами». Но городецкие мастера, наверное, не знали, что это древняя богиня, и сделали сцену сугубо бытовой: всадники у них или с саблями, или курят длинные барские трубки, или размахивают плетками. Попадаются на конях и амазонки, а внизу почти всегда прыгают собачки. Есть лихие выезды в каретах и легких открытых колясках. Есть война: наверху, над лесами и конниками, на горячем коне летит генерал в треуголке, а пониже идет в атаку шеренга солдат, предводительствуемая офицером. Встречаются сцены гуляний, бесед, охоты и укрощения дикого коня, которую вырезал, как он сам написал, мастер Лазарь Мельников из деревни Охлебаихи.
Зимами, когда не было полевых работ, крестьяне все чем-нибудь промышляли, прирабатывали. Без дела сидели только лентяи. Где-то делали на продажу сани, где-то дуги, где-то бочки. Где-то плели из ивовых прутьев, из лыка и бересты корзины, короба, лапти. Где-то гнали деготь, жали конопляное и льняное масло. Во многих местах резали деревянные ложки, черпаки, ковши.
Огромные красавцы ковши в виде плывущих лебедей и ладей с конскими головами вырабатывались под Тверью, под городами Вышний Волочек и Калязин. Эти ковши выдалбливали, затем выбирали теслами и выравнивали скобелями из целых могучих корневищ или из капа — наростов на деревьях, и потому они назывались коренными или каповыми. Такие ковши предназначались для больших мирских пиров, для пиров княжеских и боярских, их было принято дарить в праздники царям и Царицам, а также именитым иностранцам, ибо красотой они отличались необыкновенной; сам рисунок, текстура дерева подбирались в них необыкновенные, причудливейшие, какие бывают только в корневищах и капах; и плюс к тому они хитро, по-особому полировались — сияли.
Любое дерево ведь само по себе всегда очень красиво по текстуре — по рисунку. Русские мастера разбирались в этом бесподобно, всегда и все использовали, дерево у них всегда везде живое, чарующее.
Большие точеные блюда и чаши шли с Северной Двины. Иногда на них встречаются такие вот надписи резные по бортикам или на дне: «Сия чаша немалая русского дерева работы деревенских людей. Просим кушать деревенского кваску с перишком за благодарностью».
Дивные солоницы с крышками в виде утиц и креслиц резали в Подмосковье, на Волге…
В общем, все, буквально все, сотворенное крестьянскими руками, было всегда очень разным, красивым, приятным, радостным и одновременно всегда удивительно умно, практично и удобно придуманным.
ОДЕЖДА
Человек даже в тропиках во что-нибудь да одет. Все люди на земле в большей или меньшей степени одеты, и мы, прежде всего, и воспринимаем каждого по его одежде — лицо-то видим потом, — а образ каждого изначальный создается именно одеждой, которая на нем и которая, стало быть, ему нравится, ибо людей, облачающихся во что ни попадя, очень мало, они исключение, патология.
То есть одежда — основной показатель вкусов человека, его культуры. И целого народа, разумеется, тоже.
А какова была одежда древних россиян, хорошо известно по фильмам, по книгам. Сообразная нашему климату была одежда и очень красивая, очень яркая, много цветная, чисто черное встречалось крайне редко. И покрой как у бедных, так и у богатых был очень долгое время совершенно одинаковый, разнились лишь материалы и украшения.
Мужчины на исподнее надевали порты и рубахи до колен с косым, чаще всего стоячим воротом, застегивавшимся на левом плече. Обязательно подпоясывались легким пояском. У простонародья рубахи были холщевые, а штаны из пестряди, то есть цветные, с набивным рисунком. Поверх них — узкий кафтан, позже называвшийся в народе зипуном, потому что первоначально кафтаны шились с козырями — высокими стоячими воротниками (отсюда — ходить козырем), но крестьяне убрали эти козыри, превратив кафтан-зипун в повседневную рабочую одежду, которую шили из домотканого сукна: белого, серого, смурого, но никогда опять же нечерного. В некоторых местах зипуны назывались сермягой, азямами, чепанами.
Зимой одевались в овчинные полушубки и тулупы. На головах — войлочные, пуховые и меховые шапки. На ногах — постолы (легкая обувь из цельного мягкого куска кожи с плетеным верхом), лыковые лапти, сапоги и зимой, конечно, валенки.
Люди посостоятельней поверх кафтанов или вместо них носили дома ферязи — длинную, почти до лодыжек одежду без перехватов и без воротника, с длинными суживающимися рукавами и с множеством пуговиц или завязок спереди сверху донизу. Ферези шились из добротных тканей, холодные, на подкладках и даже на меху. Но на волю в них не выходили, для этого были опашни, однорядки и охабни. Опашень — наряд из более плотной и дорогой ткани, суженный в талии, длиною тоже до пят или пониже колена, непременно с широкими рукавами, суживающийся к запястьям. Однорядка — попроще опашня по ткани, без воротника, тоже до пят, со свободным рукавом. Охабень же хоть и похож по покрою на однорядку, но обязательно с черырехугольным откидным воротником, часто и с откидными рукавами — под ними для высовывания рук делались особые прорези. Изготавливались охабни из атласа, парчи, бархата или объяри — шелка с вплетенными в него нитками настоящего золота и серебра. Очень дорогая была одежда и в крестьянских домах вряд ли встречалась, но у торговых гостей, судя по былинам, сказаниям и сказкам, довольно часто. И даже у мастеровых, у приказных, у иконописцев.
Все же остальные наряды как праздничные имелись очень у многих в простом народе — тому есть свидетельства. И шубы в народе были зимой в большом ходу. Победнее, разумеется, чем у знати и богатеев, но были. И епанчи — суконные накидки-плащи, иногда с капюшонами для весенне-осенних непогод и холодов.
Поделиться книгой: