Вкус невинности

- Нет! Неправда!

Эдуард чуть было не сказал, что настоящий австрийский князь вряд ли был бы завсегдатаем такого дома, но что-то в глазах Адель заставило его удержаться. Он настойчиво привлек ее за руку к себе, обнял за талию:

- Слышите, мадемуазель? Музыка чудесна. Вы любите танцевать?

Он нашел верный способ замять спор. Зеленые глаза Адель распахнулись, полыхнули лукавством, и она загадочно произнесла, поддаваясь его рукам:

- С графами - особенно… да еще, если они настоящие, а не фальшивые.

Она оказалась в танце такой гибкой, нежной и податливой, что, похоже, была готова изменяться под его прикосновениями и таять, как воск. Ее длинные черные ресницы бросали тень на щеки. Эдуард видел ее склоненный чистый профиль, слышал, как часто и легко она дышит, и испытывал смешанные чувства нежности и желания. Она нравилась ему. Да, нравилась! Он не мог понять, что кроется за этой внешностью - невинность девушки или искушенность проститутки, которая только притворяется невинной. Когда она откидывала голову, сверкала изумрудным взглядом, лукаво улыбалась, послушная его рукам, он был уверен в последнем. Он был готов заплатить, лишь бы выяснить, в чем тут дело. Но как это сделать? Что предложить? И можно ли сделать это вообще?

Адель на какой-то миг притихла, перестала улыбаться, словно почувствовав напряжение своего партнера. Эдуард отвел ее на место. Декольте ее зеленого платья позволяло видеть, как быстро вздымается от учащенного дыхания ее грудь. Она раскраснелась, волосы у нее повлажнели и от этих светлых кос исходил неуловимый пьянящий аромат. Эдуард чувствовал его, казалось, всем телом. В висках у него застучало. От Адель веяло такой красотой и чувственностью, что он едва не терял самообладание, сгорая от желания. До безумия хотелось чувствовать ее, прикасаться к ней, ощутить, каковы на вкус эти свежие пухлые губы, но он лишь молча стоял, спрятав руки за спину и пожирая ее полным звериного желания взглядом.

Она заметила этот взгляд, и чуть отодвинулась.

- Вы сейчас похожи…

- На кого?

- Не знаю… но я чувствую себя, как мышь, которую собираются съесть!

Эдуард не сдержал улыбки. О чем свидетельствует это простодушие? Хотелось понять ее.

- Вот видите, мадемуазель, а совсем недавно вы говорили, что готовы видеть меня и днем, и ночью.

Она рассмеялась.

- Нет, я ошиблась! Днем вы будете как раз кстати, но ночью явно помешаете.

Эдуард дерзко спросил, провоцируя ее:

- Почему же?

- Не знаю. Скажите, а вы… вы без одежды такой же красивый, как и в этом сюртуке?

Ему казалось невозможным, чтобы она говорила такое сознательно.

- Если только вы захотите, Адель, постараюсь вас не разочаровать.

Она смутилась, но лишь на миг, и нисколько не возразила против того, чтобы он назвал ее по имени. Потом, растерянно теребя оборку на корсаже, пробормотала:

- Вы такой… такой дерзкий. Думаю, порядочным девушкам такое выслушивать нельзя.

- Я не хотел вас обидеть. Вы слишком хороши, Адель, чтобы будить во мне злые чувства. К тому же, порядочные девушки скучны.

Она непонимающе взглянула на него, но ничего не сказала. Эдуард произнес, завладевая ее рукой:

- Может быть, для того, чтобы подружиться, нам надо встретиться в каком-то ином месте?

Ее зеленые глаза распахнулись, и в них снова мелькнула робость:

- Не знаю. Что, если мама…

- Не говорите ей ничего. Умеете вы ездить верхом?

- Да.

- Я заеду завтра за вами. В полдень, договорились?

Она взглянула на него так открыто, наивно и просто, что этот взгляд снова заставил его сомневаться в ней, и кивнула так естественно, словно ничего другого, кроме как согласиться, ей и не оставалось.

- Хорошо. Я ничего не скажу маме.

Эдуард молчал, чувствуя себя полным идиотом. Он понимал, что к девушкам нужен иной подход, чем к женщинам, но не мог найти его. Черт возьми, да девушка ли она? То, как легко она согласилась отправиться завтра на прогулку, свидетельствовало, что Адель поддается на быстрые уговоры, которые применяют, когда имеют дело с опытными дамами. Она быстро приняла его игру. Да и как могла она остаться такой простодушной, живя в борделе? Он взглянул в ее сияющие глаза и какой-то миг был почти убежден, что она расставляет ему ловушку, что не он соблазняет ее, а она его.

Впрочем, какого черта! Эдуард раздраженно качнул головой. Будет ли он ее первым любовником или двадцатым, что за разница? Он желает ее, какой бы она ни была. Этой женщины он готов добиваться. И только это имеет значение.

- Вы сердиты? - спросила Адель. - Я ведь пообещала.

- Нет, моя милая, я не сердит. Я говорил уже вам, что мое лицо обманчиво.

- Вы похожи на одинокого романтического героя. На Лару. Я читала о нем у Байрона. Ах, как хорошо все-таки, что вы появились! Я о вас много мечтала.

Прежде чем он успел осмыслить это ошеломляющее заявление, Адель подняла голову.

- Мама смотрит на нас, - произнесла она негромко. - И ваш дядя, господин барон - тоже.

Услышав это, Эдуард сделал то, о чем думал уже давно, - сделал потому, что ему этого хотелось, но и потому, что хотел кое-что понять. Его рука скользнула вокруг талии Адель, и девушка послушно подчинилась, когда он привлек ее к себе. Смятение мелькнуло в ее глазах, но лишь на миг. Она задышала чаще, но не сопротивлялась, когда он легко, мимолетно коснулся ее рта. Ее губы приоткрылись, так, что он ощутил ее душистое дыхание.

- Нас увидят, - прошептала она.

Он позволил ей отстраниться, но лишь чуть-чуть, ибо в этот миг как никогда понял, что Адель нужна ему. Неизвестно, надолго ли, но сейчас нужна. Все так же удерживая ее за талию, он коснулся губами белой кожи у нее на запястье, поцеловал долгим, нежным, горячим поцелуем, от которого она содрогнулась, и почувствовал, как бешено у нее бьется пульс. Она казалась завоеванной, покоренной до конца. Было даже что-то непонятное в том, что она так подчиняется этим ласкам, - здесь, на виду у всех, на глазах у матери.

- Нас увидят, - прошептала она снова.

Эдуард отпустил ее и, оглянувшись, скользнул взглядом по лестнице. Барон и госпожа Эрио внимательно наблюдали за ними, но на лице Гортензии не было возмущения, и у Эдуарда мелькнула мысль, что она, пожалуй, согласна, что она продает ему свою дочь. Ему стало многое ясно. Со стороны матери возражений не предвидится. Неизвестно из каких соображений, но она жертвует Адель. А сама мадемуазель Эрио?

Не подозревая ни об одной мысли Эдуарда, она прошептала - растерянно, наивно, совсем по-детски:

- Я так… так рада, что вы пришли сегодня.

- Я тоже рад, Адель. Рад, что встретил вас.

На миг ему стало жаль ее и стыдно за себя, но, взглянув на нее, он еще раз поразился: до чего же она красива! Зачем отказываться от нее, если она может быть его? Он не причинит ей зла. Да и ему самому так нужен кто-то. Хотя бы на время.

Госпожа Эрио и барон де Фронсак уже несколько минут стояли на лестнице в молчании. Гортензия видела, что молодой граф де Монтрей целовал Адель. Смятение было в ее душе. Не меняясь в лице, она повернула голову и произнесла:

- Похоже, господин де Фронсак, вашему племяннику больше по вкусу моя маленькая Адель.

Барон пожал плечами.

- Не беспокойтесь по этому поводу, дорогая графиня, мне это безразлично. Вы или Адель - не имеет значения.

В любом случае я отблагодарю вас со всей щедростью, не сомневайтесь в этом.

4

Наступила ночь.

Гортензия с помощью горничной освободилась от тяжелого бархатного платья и сто раз провела щеткой по волосам - это было ее непременное правило. Служанка зажгла розовую лампу над мягким креслом, распахнула окно, чтобы было прохладнее, и госпожа Эрио в белоснежном пеньюаре, с убранными на ночь под кружевной чепец волосами, села, чтобы просмотреть перед сном несколько открыток с видами ее родной далекой Мартиники. Так она делала всегда. Но сегодня мысли путались - и от усталости, и от того, что она не знала, как быть с Адель.

Барон де Фронсак обещал ей двадцать тысяч франков. Немалая сумма. Это позволит покрыть все долги, развязаться с кредиторами, да еще кое-что останется. Правда, для этого придется отдать ребенка этому молодому развратнику, графу де Монтрею, - он явно увлекся Адель. Ах, честное слово, Гортензия тысячу раз предпочла бы, чтобы этот аристократ не встретил это дитя и удовольствовался бы ею, матерью, - это избавило бы ее от угрызений совести и головной боли.

Адель ничего не понимает. Она смотрела на графа влюбленными глазами. Ее, похоже, даже не надо будет уговаривать - она все отдаст ему сама. Если ее чувство глубоко, она потом будет страдать. Разочарование будет очень горьким. Ведь этот молодой мерзавец ничего, кроме похоти, и в мыслях не имеет. Он бросит ее, рано или поздно, и женится на какой-нибудь девственнице, равной ему по знатности и состоянию. Адель будет просто использована, чтобы доставить удовольствие графу, его дядюшке и его матери. Можно ли такое позволить?

Но, с другой стороны, разве у Адель есть иная судьба? Если рассуждать здраво, то граф - вовсе не худшая кандидатура. Гортензия знала, каковы они бывают, эти мужчины - грубые, агрессивные, эгоистичные, подчас даже жестокие. Эдуард по крайней мере внешне выглядит воспитанным человеком. Адель по-настоящему увлекла его, может, он даже влюбился. Да-да, без сомнения, он еще из лучших. Что плохого, если он первый откроет ей глаза? Ведь у нее все равно нет иного пути, кроме того, что был у Гортензии. Кроме того, он ведь может надолго оставить ее при себе, и тогда девочке гарантированы долгие годы жизни в роскоши и довольстве. Не иметь долгов, не дрожать, что кредиторы вот-вот начнут ломиться в дверь, - это ведь тоже счастье, для многих недостижимое!

Оправданий было множество, однако госпоже Эрио было и досадно, и стыдно, и противно. Какая жалость, что приходится над этим ломать себе голову! Тысячи забот осаждают ее - долги, безденежье, Адель! Чего бы она ни отдала, чтобы ее дочь была уже взрослая, во всем разбиралась, и ничего не надо было бы ей объяснять!

Поддавшись раздражению, Гортензия приняла решение. Пусть будет так, как суждено судьбой. Она ничему не будет препятствовать. Пусть Адель решает сама, и нет смысла ей что-то растолковывать. К чему эти раздумья? Им обеим нужны деньги. Двадцать тысяч франков - не шутка… В это мгновение в дверь постучали, и Гортензия сразу же забыла обо всем, кроме того, кто был за дверью.

Это был молодой красивый художник Морэн, делавший с нее зарисовки и умолявший позволить ему рисовать Адель. Кроме того, с недавних пор он был любовником Гортензии, человеком, которого она обожала. Да, иногда в ней просыпалась дикая необходимость любить и наслаждаться - не за деньги, без всякой выгоды, просто так. Вот почему она так затрепетала от стука в дверь.

Едва темноволосый смуглый юноша показался на пороге, она уже шла к нему, сияя улыбкой и сама развязывая тесемки пеньюара.

Адель в это время сидела на подоконнике, подтащив колени к подбородку и уткнувшись в них лицом. Окно было распахнуто, внизу благоухал сад. Да, несмотря на то, что Париж с каждым годом становился все грязнее и терял все больше зелени, здесь был поистине райский уголок. Душистые запахи чабра, гвоздики и майорана делали воздух густым и пряным. Между ветвями могучих вязов сиял большой золотистый шар луны. Бледные звезды искрились на небе. Это было так хорошо, так красиво, что Адель задышала чаще, чувствуя, как отчаянно стучит сердце.

Она влюблена. Да-да, без сомнения! С ней такого еще не случалось. Она заметила графа де Монтрея, едва он вошел, и у нее перехватило дыхание. До сих пор ей было непонятно, откуда у нее взялась смелость, чтобы заговорить с ним. Может быть, в ней проснулось сочувствие. Молодой человек казался таким незаслуженно одиноким. Гордым, но одиноким. Она заговорила, чтобы чем-то помочь ему, а когда встретилась с его темно-синими глазами, то почувствовала, что у нее от волнения перехватывает дыхание.

У нее было ощущение, что это навсегда. Адель казалось, она всю жизнь ждала этого момента. Ей было суждено то большое, светлое, необычайно сильное чувство, которое зародилось в ее душе, едва она увидела Эдуарда. Она могла бы честно сказать, что никогда еще не влюблялась. Ухаживания пожилых гостей ее матери, неопрятных молодчиков и карточных игроков - ухаживания то неловкие, то пошлые - вызывали у нее инстинктивную неприязнь, а подчас только забавляли. Она отделывалась шуткой даже тогда, когда их взгляды пугали или оскорбляли ее. И она не задумывалась над всем этим. Но когда появился он, ей словно перевернули душу.

Его зовут Эдуард… Адель обхватила руками плечи, чувствуя, что снова холодеет от волнения. До сих пор, вспоминая эту встречу, она была как в тумане. В этом мужчине все было совершенно: внимательный взгляд темно-синих глаз, одежда, манеры, светлые волосы, теплые губы. Она до сих еще ощущала его поцелуй. Но, кроме волнения, трепета, радости, столь свойственных юности, Адель чувствовала, что это и ее судьба. С этим мужчиной будет связана вся ее жизнь. Казалось, целых сто лет она ждала его появления, и отныне все - и счастье, и горе - будут определяться им.

Сейчас даже не хотелось задумываться о том, что будет дальше. Как можно думать, если все внутри пело от волнения и счастья? Туман, сотканный из мимолетных воспоминаний, окутывал Адель: она без конца вспоминала его голос, восстанавливала в памяти то, что он говорил, когда прикасался к ней, и время летело с головокружительной быстротой. Взглянув на часы, она увидела, что скоро рассвет.

Так, значит, уже очень скоро она увидится с Эдуардом? Он обещал заехать в полдень. А что же она наденет? Адель спрыгнула с подоконника, бросилась к шкафам, чтобы пересмотреть все свои платья. Итоги были неутешительны. Честно говоря, ни один наряд не казался ей достойным. Адель хотелось выглядеть рядом с Эдуардом именно достойно, так, чтобы он не стыдился ее. Потом, отчаявшись что-либо решить уже сейчас, ночью, она вернулась в постель. Простыни были прохладны по сравнению с ее горячей кожей.

Адель очень мало видела и еще меньше знала о жизни. Сколько она себя помнила, ее окружали стены пансиона. Скучная мадам Шаретон, утверждавшая, что Адель доставляет ей множество хлопот своим поведением. Классная дама мадемуазель Мюэль, которая давала ей читать новые романы… Романов она прочитала много и, честно говоря, по ним судила о жизни. Вероятно, под влиянием романов и сложилось у нее мнение о том, что рано или поздно она встретит мужчину, который будет выделяться среди всех остальных. Она представляла даже его внешность, грезила о нем, разговаривала с ним во сне. Сегодня, когда появился Эдуард, она с замиранием сердца поняла, что ее мечта свершилась.

Но хотя Адель и была любительницей романов, нрав у нее был самый взбалмошный: она бывала и капризной, и взрывной, и нежной, и легкомысленной. Она мечтала не только о том, что встретит принца, но и о том, что понравится ему; честно говоря, она сама считала себя немного принцессой. Да и могло ли быть иначе? С самого раннего возраста она слышала от окружающих, что необыкновенно хороша собой. Действительно, и среди детей, и среди гостей матери, она неизменно оказывалась самой красивой, да и в пансионе, где у нее почти не было друзей, она признавалась самой очаровательной. Судьба преподнесла ей чудесный дар в виде ослепительной красоты - так почему бы ей не ощущать себя немного особенной?

Она почувствовала, что понравилась Эдуарду. Его взгляд говорил об этом очень ясно. В его глазах, впрочем, Адель прочла и нечто другое - то, что в романах называлось желанием. Она хорошо понимала, что к чему. Раньше ее это оскорбляло, но сейчас, когда появился он, это казалось таким естественным, что она и не думала противиться. Наступил ее час - так она полагала. Все вокруг только и говорят о любви, и вот, наконец, пришло время ей, такой красивой, юной, такой влюбленной, понять, почувствовать, что же это.

Об Эдуарде она ничего не знала, но ее переполняло желание сделать его счастливым, и ради этого была готова на многое.

Она долго лежала в сладкой полудреме, слушая, как стучит сердце, и заснула только тогда, когда в окно полились первые лучи рассвета.

5

Гортензия наблюдала за ними, чуть приподняв занавеску. Она подозревала, что они договорились о встрече, но, когда с самого утра Адель поставила на ноги всех служанок и перевернула вверх дном гардероб, госпоже Эрио все стало ясно. Некоторое время она была в нерешительности. Потом поднялась в комнату дочери.

Адель в длинной черной амазонке стояла перед зеркалом - стройная, тонкая, изящная - и примеряла элегантный цилиндр с длинным шарфом из белого муслина. Гортензия на миг застыла в проеме двери, глядя на дочь. Сердце у нее сжалось.

- Ты собираешься ездить верхом, дитя мое?

Адель обернулась, вся сияя.

- Да, мама, да! Господин де Монтрей пригласил меня. Ты ведь не против? Я же ездила уже на прогулки с твоими знакомыми и полагала, что ты не будешь возражать.

- Нет, я не возражаю, но…

Гортензия подошла ближе и, скрывая тревогу, обняла дочь. Как никогда, ей хотелось сейчас защитить ее. Хотелось никуда не отпускать. Хотелось, чтобы она была гораздо счастливее, чем ей суждено.

- Адель, ты так хороша. Понимаешь ли ты, что заслуживаешь очень многого?

- А что случилось, мама? У тебя печаль в глазах. Разве что-то не так?

- Господин де Монтрей… Не позволяй ему обидеть тебя, детка.

Адель некоторое время вглядывалась в темные глаза матери. Потом тихо-тихо спросила:

- Почему ты даешь мне такой совет?

- Потому, что ты еще очень молода. Позволь мне хоть немного руководить тобою в жизни.

- Но, мама, господин де Монтрей не может обидеть. Все, что он делает, может быть только хорошо и никак иначе.

Гортензия недоверчиво усмехнулась:

- Хотелось бы верить.

Адель снова повернулась к зеркалу, узкая юбка с разрезом посредине распахнулась, показывая брюки, обтягивающие ноги девушки. Ни следа беспокойства не было на ее лице. Глаза сияли. Гортензия подавила вздох, понимая, что никакие наставления сейчас не уложатся у Адель в голове. Она была в полном смысле опьянена. Так было когда-то и с самой Гортензией - правда, нужно признать, что и тогда, в юности, она лучше разбиралась в жизни, чем Адель.

Сейчас госпожа Эрио, стоя у окна, наблюдала, как они уезжают. Этот граф - он ничего не забыл, прибыл, по всей видимости, вовремя. Слава Богу, хоть не считает возможным заставлять девушку ждать. У Гортензии перехватило дыхание, когда она увидела Эдуарда. Он был так привлекателен, что перед ним мудрено было бы устоять. На нем был светлый короткий сюртук, молочного цвета жилет, брюки для верховой езды и высокие серые сапоги. Одевался он щегольски, это следовало признать. Адель, пожалуй, еще и не встречала таких. Да и сама Гортензия, в сущности, не отказалась бы от такого - правда, она, к счастью, научилась влюбляться только телом, не примешивая к этому душу. И, кроме того, опытным взглядом она замечала - вернее, чувствовала - в этом мужчине что-то непонятное и, возможно, недоброе.