Помоги проекту - поделись книгой:
Принесли фонарь. Но когда они открыли дверь — в лицо им брызнули первые крупные капли, и через минуту дождь лил, как из ведра.
Нечего было и думать найти какие–нибудь следы на размокшей земле. Милиционер поднял покрытый грязью револьвер.
— Это мой, — сказал Тришатный, взглянув на него.
— Что у вас в этом сарае? — спросил милиционер.
— Он у нас всегда заперт. Там хранится мотоциклет. Впрочем, может быть, я забыл его запереть сегодня, — сказал Николай Иванович.
Все двинулись к маленькому сараю, прилегавшему к хлеву.
Дверь оказалась не запертой. Милиционер осторожно открыл ее, держа револьвер наготове. Пахнуло бензином и маслом. Дождь барабанил в деревянную крышу, и весь сарай дрожал от ветра.
— Эй, есть кто там? — выходи, стрелять буду! — Мутное пятно света поползло по пыльным, покрытым паутиной стенам.
Все ахнули: из–за мотоциклетки, от стены отделилась чья–то фигура. Луч фонаря зацепил ее и осветил испуганное небритое лицо и грязные лохмотья.
Дикий крик разодрал тишину:
— Федя! — крикнула Наташа. Афанасьев нахмурился.
Николай Иванович кинулся в сарай, сжав кулаки.
— А, мерзавец, так это ты в меня стрелял! Бродяга попытался улыбнуться, но улыбка его была такая жалкая, что всем стало жутко.
— Я ни в кого не стрелял. У меня и шпайера*-то нет. Я спрягался здесь потому, что вот его боялся, — он кивнул на Николая Ивановича. — Хотел поговорить с Наташей… Мочи моей нет. Грязь меня заела…
Милиционер схватил его за рукав.
— Ты кто такой?
Бродяга молчал, все так же жалко улыбаясь. Невольно все обратили внимание на свежую царапину на его костлявой шее. Такие царапины бывают от пореза стеклом.
— Кто это? — грозно обратился милиционер к Наташе.
— Мой брат, — ответила она.
ГЛАВА III. БЕЗ НАЗВАНИЯ.
Федька прочно засел на Хитровке. Изредка, между двумя ругательствами, когда под опорками сверкал снег, а над головой звезды, в едва намеченной памятью дали вставал черемуховый садик, отцовские мозолистые, но нежные руки, фабричные гудки, шуршанье приводных ремней, — все то, чего может быть и не было никогда, и что заслонялось тем, что было не так давно.
А было вот что:
Блестящая влажная палуба. Море… Соленый воздух…
Здоровая капитанская зуботычина, свернувшая ему челюсть и озлобившая душу, заставила его дезертировать.
Началась волчья бродячая жизнь. Под Ревелем его били; в лесу было холодно, болела грудь; в Нарве опять били в участке, переломали три ребра за краденную булку. И вот у него стали крепнуть клыки, а сердце обросло волчьей шерстью.
Первая революция застала его в Одесской тюрьме, куда он попал за драку в публичном доме.
Его отпустили на волю, до одури пронизанную весной, солнцем, громом…
Потом — Петроград…
Чем–то смутно недовольный, бродил он по Питеру до октября. В октябре поддался соблазну штанов–клеш, маузера и подсолнухов. Гонял в товарных вагонах по Союзу, отвоевывая у мешочников муку и соль. Пил. Пил. Он проспал революцию, и сон его был буйным и яростным. Проснулся Федька в опорках, на Хитровке, где звали его «Федька–Марафет».
Смутное беспокойство, заглушенное бахвальством удачливого вора, томило его. С завистью глядел он на случайно проходивших воровской квартал братишек–морячков.
Сердце ныло, как больной зуб. Он хотел уйти, попросить у кого–нибудь помощи, но было до тошноты стыдно, и мешало веселое и пустое отчаяние.
Однажды, когда стало невтерпеж, он пошел к сестре, к милой и доброй сестре Наташе. Федька ненавидел своего шурина, и когда, подойдя к окну домика в Петровском парке, увидел в ярко освещенной столовой скучное и недоброе лицо Николая Ивановича, злоба закипела в нем, и у него вспыхнуло жгучее желание убить Тришатного.
Наташа заплакала.
— Ей–богу, Наташа, чего ты, в самом деле… Я на мокрое никогда не пойду, — растерянно бормотал хитрованец.
— Айда в дом!.. Не мокнуть же здесь, — решительно сказал милиционер. Там разберем.
В комнате начался допрос в присутствии председателя домкома, Иеронима Шварца, агента ГПУ.
— Ваша фамилия? Имя?
— Федор Иванов.
— Судился?
— Две судимости, два привода.
— Почему вы прятались?
— Хозяина боялся. Он бы меня выгнал, а я хотел попросить у сестры
место для меня какое–нибудь сыскать.
— Что у вас за царапина на шее?
— Малость подрался тут с одним. Штаны в закладе были, так не хотел отдавать.
— Так. А вы выстрел слышали?
— Слышал.
— Почему же вы не поинтересовались, кто стрелял?
Федька помялся.
— Засыпаться боялся. Мне это опасно. Документы не в порядке.
В это время Иероним Шварц внимательно рассматривал револьвер Тришатного. Он понюхал дуло, едва заметно пожал плечами и обратился к Афа
насьеву:
— Вы достали пулю из стены? Она у вас? Дайте–ка ее сюда на минутку. Это — пуля револьвера системы «Маузер».
Афанасьев через плечо Шварца поглядел на пулю, перекатывающуюся по его ладони.
Они переглянулись.
— Выстрел был только один? — вполголоса спросил Шварц.
— Да, один.
— Гм!..
Они опять переглянулись. Допрос у стола продолжался.
— Ну хорошо, а видели вы кого–нибудь в саду?
— Видеть не видел, а выстрел слышал.
— Я все–таки не понимаю, почему вы спрятались, а не ушли.
— А куда же мне было идти, опять на Хитровку? Думал, утром хозяин пойдет на службу, тогда и я выйду.
— Скажите, товарищ Тришатный, — перебил допрос Шварц, — револьвер ваш был заряжен?
— Да.
— И вы ни разу из него не стреляли с тех пор, как в последний раз его зарядили?
— Этого я не помню! Нет, впрочем, одни раз бешеную собаку застрелил. А что?
— Да так, товарищ Тришатный… Тут есть кое–какие соображения.
Составили протокол. Милиционер встал и шумно вздохнул.
— Придется гражданина Иванова задержать впредь до выяснения всех обстоятельств дела.
Наташа побледнела. Тришатный, опустив глаза, вертел дрожащими пальцами ключ от сарая.
Федька стоял спокойно, но губы его прыгали, как будто он хотел заплакать.
Афанасьев отвел милиционера в сторону и о чем–то с ним пошептался. Милиционер пожал плечами и обратился ко всем.
— Гражданин Афанасьев берет на поруки гражданина Иванова. Никто не возражает?
Николай Иваныч открыл было рот, но Наташа грозно поглядела на него, и он промолчал.
— Куда же мне деть этого гражданина? Оставить его вам? — неуверенно спросил милиционер.
— Ну, ясно, как день, он останется здесь! Куда же ему деваться?
Наташа взглядом поблагодарила дядю. Милиционер ушел.
Раздался стук в дверь. Наташа и Афанасьев вышли в переднюю.
— Кто там?
Чей–то робкий голос спросил:
— Здесь сейчас находится комиссар ВВА, товарищ Афанасьев. Мне хотелось бы с ним поговорить. Я сотрудник Минской газеты. С ним, надеюсь, ничего не случилось дурного? Я слышал выстрел…
— Дай, я сам с ним поговорю, — заворчал Афанасьев. — Тоже журналист! Ведь знают, что для всякой болтовни у меня есть приемные часы в кабинете. Лезут ночью, почем зря.
Он заорал в замочную скважину:
— Меня нет сейчас! Я занят делом! Я болен! Я умер, и для всяких пустяков воскресаю от пяти до шести, по вторникам и пятницам. Всего хорошего!
— Товарищ Афанасьев, — запротестовал слабый голос за дверью.
— Знаю, что я Афанасьев. Можете идти, меня вы не увидите. Прощайте!
ГЛАВА IV. СЪЕЗД ДРУЗЕЙ ВОЗДУШНОГО ФЛОТА.
Синее стекло. Подъезд. Хлопающие мотоциклетки, рычащие и бесшумные, как совы, авто. Душное тепло вестибюля.
Дом Союзов. Представители прессы, в числе которых Пайонк.
Тришатного нет, — он на свидании.
Доклады. Награждение Афанасьева Орденом Красного Знамени. Афанасьев предлагает план разработки нового аэродрома. Чертежи остались в его служебном кабинете, в общежитии ВВА.
Афанасьев отводит в сторону своего друга, красвоенлета и инструктора Юргенса, просит его поехать в ВВА за чертежами.
Мимо затерявшегося в толпе на лестнице Пайонка, Юргенс выходит из Дома Союзов.
Пайонк, тщетно пытавшийся добиться интервью от Афанасьева, идет за ним.
Поделиться книгой: