«Если», 2016 № 03

— И ты собираешься вернуться туда, чтобы узнать все наверняка?

Я кивнул.

— Можешь пока не заказывать лобстера, — сказал Харди.

— Не буду.

Когда-то в давние времена пенсы были маленьким медными монетками, копившимися в банке в вашей спальне. У меня шесть таких банок. Сейчас их используют лишь для того, чтобы отсчитывать просмотры страницы. Я получаю несколько за каждое посещение. Чем больше просмотров, тем больше я зарабатываю. И, не считая спортивных состязаний в колледжах, ничто не привлекает больше просмотров «Роквилл Инквайрер», чем настоящие преступления. Убийство, мрак и хаос. Где кровища, там и баблище.

Винс снова предался сну, а я отправился к своему столу. Там я просмотрел материалы по застройщикам из Нью-Йорка, собиравшимся стоить новую килобашню, позвонил в управление, чтобы узнать новости об амербелльских граффити, и проверил свои позиции на бирже, облигации и ставки на спорт (нынешним утром ставки обгоняли биржевые курсы, а облигации пока стойко держались).

Где-то к полудню я спустился в кофейню. Народу было полно, но я все же отыскал местечко у стойки и заказал сэндвич с окороком на гриле и сыром.

Собравшиеся в кофейне были завсегдатаями — невзрачными работягами с помятыми лицами и скверными стрижками, в плохо сидящей одежде и ботинках, видевших лучшие времена. Обычные люди. Те самые, что каждый день читали мои репортажи, чтобы как-то ощутить связь с родным городом помимо ежедневного заказа кофе в одной и той же забегаловке. Конечно, все они уже залипли в своих собственных мирках — каждый посетитель уткнулся в какой-нибудь гаджет, телефон, майндпад или головной обруч… общался в соцсетях, охвативших весь земной шар. Или один квартал — не сомневаюсь, что некоторые из них слали эсэмэски соседям по столу. Я наблюдал за девчонкой с блондинистыми кудряшками, которая синхронизовала свой головной обруч с вмонтированным в стойку экраном. Можно было видеть, как ее лицо вспыхивало разными цветами, всякий раз когда она перелистывала страницы.

Я не променял бы этих трудяг на всех шикарных нью-йоркских дизайнеров. Они были моими людьми, и я был одним из них. И работа моя состояла в том, чтобы собирать мелкие детали их повседневной жизни, записывать и выносить на всеобщее обозрение. В этом нет ничего особенно благородного, и я не оставлю свой след в веках. Но общество живет новостями — а я именно тот, кто превращает происшествия в новости.

Поглощая свой обед, я параллельно записывал то, что узнал о проектировщиках килобашни. Кто-то на новостной странице Манхеттена сказал, что они по уши в долговых обязательствах и им нужно получить контракт, чтобы остаться наплаву, — так что ребята превратили это в нечто большее, чем простая проектная рутина.

Затем мне позвонили из управления. Они вроде бы выяснили, кто стоял за амербелльскими граффити. Я звякнул своему приятелю-диспетчеру и уговорил его назвать мне имя. Потом я связался с тем парнишкой. Парень как раз был на перемене и сказал мне, что они с друзьями никакие не гангстеры — просто им надоело колесить по холму на своих великах.

Я отправил очерки Винсу. Я не выкладываю свои материалы напрямую. Жестоко требовать у авторов вычитывать собственные статьи, и Винс настаивает, чтобы редактор просматривал все материалы, просто на случай, если репортеры сглупят. Но через час статьи уже появлялись на странице.

А когда с этим было покончено, пришло время выяснить, что же случилось с мозгом Бонни.

Близнецов поселили в большой комнате с белыми стенами, ярким светом и кучей столов, оборудования, кабелей, экранов и процессоров. И двумя манекенами-автоматами, установленными на импровизированных пьедесталах, оставлявших на всеобщее обозрение верхнюю половину их тела до пояса. Они выглядели идентично — кудрявые рыжие волосы, кустистые брови, плоские носы, широкие рты с пухлыми губами, широкие лица, чуть более мягковатые и рыхлые, чем лица людей. Оба были одеты в черные свитера с высоким воротом.

Я вошел в комнату и чуть не подпрыгнул, когда манекены одновременно открыли глаза.

— Я Петр, — сказал тот, что слева.

— А я Павел, — сообщил правый.

— Мы все еще учимся правильно произносить слова, — продолжил Петр. — Так что не говори, как мой брат.

— И не говори, как мой брат, — добавил Павел.

Они взглянули друг на друга, улыбнулись и подмигнули.

Следовало признать, что я был впечатлен.

Я успел кое-что прочесть об этих двоих. Обычно ИИ — чистой воды спектакль. Запрограммированный набор ответов, предназначенный для того, чтобы обвести вас вокруг пальца. Ответы, как правило, генерируются приложениями, которые вообще могут располагаться в разных местах. Бот голосовой почты отвечает на вопрос. Другой подхватывает откуда-нибудь из Индии. Бухгалтерское приложение в Редмонде завершает все это длинным интервью. И вам никогда не узнать, смогут ли они втроем пройти тест Тьюринга.

Но Бонни Баннистер решила сделать нечто другое. Она хотела создать самостоятельные ИИ — самодостаточные и цельные, с собственными алгоритмами обучения и интерфейсом, способным убедить несведущих, что в домике кто-то (или что-то) есть.

Пока что они выглядели убедительно. Но я наблюдал за ними меньше минуты.

— Парни, это Бен Адамс, — объявил судья из динамиков где-то наверху. — Он репортер и хочет задать вам несколько вопросов о Бонни.

— Рад знакомству, — сказал Петр.

— И это взаимно, я уверен, — добавил Павел.

В то время как судья Адамс был с нами виртуально, меня также сопровождали Эбигейл и Гэби. Эбигейл выглядела посвежей, чем утром, но глаза у нее все еще оставались распухшими. Гэби казалась милой и невинной… пока не одарила меня многообещающей улыбкой.

Эбигейл начала возиться с оборудованием и панелями управления. Гэби налила две чашки кофе и одну протянула мне. Я отошел за сливками и сахаром, а Петр с Павлом моргали, кивали и вели себя точь-в-точь как настоящие люди. Хотя таковыми и не являлись.

— Итак, я пришел сюда, чтобы поговорить с вами о смерти Бонни, — сказал я без лишних предисловий. — Вам уже сообщили об этом, так ведь?

— Да, — сказал Петр, — и мы скорбим о нашей утрате.

— Да, — эхом отозвался Павел, — хотя и знаем, что, говоря «скорбим о нашей утрате», мы просто делаем то, что ожидают от нас в соответствующих обстоятельствах.

— Видимо, так и есть, — заметил я. — А что вы на самом деле чувствуете?

— Мы пока не уверены, — сказал Петр. — Мы ощущаем потерю. Мы знаем, что нам больше не удастся с ней поговорить.

— Но в то же время Бонни всегда говорила нам, что мы должны спокойно относиться к уходу старых друзей и не терять хорошее расположение духа, — добавил Павел.

— Это правда, — подтвердил Петр. — Так что, Павел, я слышал, они завели привычку давать бейсбольным игрокам странные имена?

— Смешные имена? — спросил Павел.

— Клички. Например, в «Ред Соке»: «Кто на первой», «Что на второй», «Не пойми что на третьей».

— Вот что я хочу узнать, — сказал Павел. — Хочу узнать имена игроков «Ред Соке».

— Ну я же тебе говорю: «Кто на первой», «Что на второй», «Не пойми что на третьей».

— Ты знаешь их имена?

— Да.

— Тогда кто на первой?

— Да.

— Я имею в виду того парня, что играет на первой базе.

— Кто.

— Зачем ты меня спрашиваешь?

Они продолжали в том же духе еще несколько минут, перебрасываясь каламбурами, словно пара старых профессионалов. Эбигейл потрясенно смотрела на них. Гэби безудержно хохотала. Я сумел удержать свое веселье в узде — однако когда-то у меня был дядюшка, а у дядюшки — коллекция старых фильмов, которой он упрямо пичкал своего племянника. Так что я уже видел всю эту телегу с «кто на первой».

— Короче, когда парень с битой блокирует мяч — а я при этом хороший ловец, — я хочу бросить мяч чуваку на первой базе, так что я хватаю мяч и бросаю его… кому на первой? — гнул свое Павел.

— Ну вот, ты в первый раз сказал это правильно, — парировал Петр.

— Да я вообще не понимаю, о чем говорю!

Они завершили монолог, и мы с Гэби разразились бурными аплодисментами. Эбигейл сложила руки на груди и поджала губы. Она слишком серьезно все восприняла, но мне показалось, что это ей вообще свойственно.

— Просто здорово, — сказал я. — И звучало это так, будто вы придумывали реплики по ходу. А не просто цитировали запись.

— В самом деле, — отозвался Петр. — В первую очередь мы системы по обработке лингвистической информации. Бонни всегда говорила, что именно это делает человека разумным.

— Похоже, она была весьма проницательной дамой, — заметил я.

— Да, была, — ответил Павел, но я не уловил в его голосе никаких эмоций.

— Так что же именно произошло в ночь ее смерти? — спросил я.

— Ее системы жизнеобеспечения дали сбой, — сказал Петр.

— А вы были здесь, когда это случилось?

— Хорошая шутка! — воскликнул Павел.

— Да, были, — ответил Петр. — Мы больше нигде не бываем.

— Значит, вы наблюдали за происходящим? Вы отслеживаете подобные вещи? Храните записи?

— Мы наблюдали, — сказал Петр. — И мы отслеживаем важные происшествия. Но не храним официальных записей, помимо нашей памяти.

— Так что же случилось? — снова спросил я. — Что вы помните?

Воцарилась тишина. Довольно долго ни Петр, ни Павел не шевелились, не моргали и даже бровью не вели.

— Я ничего не помню, — сказал Петр.

— Я ничего не помню, — сказал Павел.

— Минутку, — вмешался я. — Как это возможно? Разве вы не помните всего, что пережили?

— Вовсе нет, — ответил Петр.

— Бонни хотела быть уверена, что сможет подчищать свои ошибки, — сказал Павел.

— Поэтому она могла приказать нам забыть определенные вещи, — сказал Петр. — За какой-то период времени. Она часто так поступала. Думаю, когда считала, что сказала или сделала что-то компрометирующее ее.

— И когда новый материал погружал нас в ступор.

Я медленно выдохнул и покачал головой. В это становилось все труднее поверить.

— Значит, в ту ночь, когда умерла Бонни, кто-то велел вам забыть все, что случилось во время ее смерти?

— Именно, — сказал Петр.

— Точно, — сказал Павел.

— И что последнее вы помните?

— Бонни завершила дела на день и попросила бокал вина, — ответил Петр.

— Бокал вина? Как бестелесный мозг может выпить бокал вина?

— У Бонни были специальные сенсорные входы для запахов и вкусов — искусственный нос и вкусовые соски, подсоединенные к нервным окончаниям, — объяснил ИИ. — В сосуд рядом с сенсорами наливали немного вина, и это создавало у нее ощущение, что она пробует вино.

— А я вводил в ее кровоток небольшое количество алкоголя, по воздействию эквивалентное одному бокалу вина, — сказал Павел. — Она считала, что это приятно расслабляет.

— Так у вас был доступ к ее оборудованию.

— Разумеется, — ответил Петр. — Мы — часть системы контроля и наблюдения.

Прищурившись, я сначала уставился на них, а затем на Эбигейл и Гэби.

— Судья, это правда? Они не вешают нам спам на уши, а?

— Совершеннейшая правда, насколько я в курсе, — сказал судья Адамс. — У них есть доступ к системе жизнеобеспечения Бонни. И Бонни не раз говорила мне, как перезагружала их память, чтобы стереть отрицательный опыт общения.

— И никто не счел это подозрительным?

— Теперь, когда вы это так сформулировали, я начинаю думать, что нам следовало это учесть, — ответил судья.

— А как насчет вас двоих? — спросил я. — Вы не попытались переработать эту информацию в вопрос, как умерла Бонни?

— Нет, — сказал Петр.

— Но мы можем, если вы хотите, чтобы мы это сделали, — добавил Павел.

— Всенепременно, — проговорил судья. — Сделайте это и представьте нам результаты анализа.

На долгую, напряженную секунду в комнате вновь наступило молчание. Манекены перестали двигаться, моргать, потягиваться и подергиваться.

— Павел, ты думаешь то же, что думаю я?

— Возможно. Я думаю, что мы вполне могли сыграть роль в смерти Бонни, — ответил Павел.

— Именно так я и думал, — сказал Петр.

— А теперь я скажу вам, что я думаю, — вмешался я. — Я думаю, что один из вас вытащил затычку в мозгу Бонни и затем нашел какой-то способ заставить вас обоих об этом забыть.

Эбигейл ахнула. Гэби нахмурилась. Судья, кажется, прочистил горло, хотя звук больше напоминал механический треск статики.

Петр и Павел переглянулись, и я мог бы поклясться, что во взглядах их читалось недоверие.