Помоги проекту - поделись книгой:
ЖУРНАЛ «ЕСЛИ»
№ 3 2016
(246)
© СПбРООРНИК «Энциклопедия», 2016
© Valdram, иллюстрация на обложке, 2016
Иллюстративный материал: Shutterstock.com, flickr.com
ЧИТАЙТЕ В НОМЕРЕ:
ДЕЖУРНЫЙ ПО ВЕЧНОСТИ
ИГЕОИБИОЦЕНОЗЫ.
А РАЗУМ ПАХНЕТ РАЗУМОМ, ТЫ КАК НИ НАЗОВИ
ПРОШЛОЕ
КТО УБИЛ МОЗГ БОННИ?
ЭНДШПИЛЬ
МАШИН БУНТ
ТЕПЛЫЙ ЛАМПОВЫЙ ДРОН
НАСТОЯЩЕЕ
ХОЛОД, ГОЛОД, ИНТЕЛЛЕКТ
САБОТАЖНИК
КУРСОР
ВИДЕОДРОМ
Кузнец не нужен:
смена человеческой цивилизации
машинной в кино и на ТВ
КРУПНЫЙ ПЛАН
РЕЦЕНЗИИ
КОНТЕКСТ: МИР БЕЗ ЛЮДЕЙ
ИНТЕРВЬЮ
ДЕТИ РАЗУМА.ВЕРНОР ВИНДЖ О БУДУЩЕМ МЫШЛЕНИЯ
Гордость, предубеждение и роботы
БУДУЩЕЕ
ХРЕН ПРОТИВ РЕДЬКИ
НА ГРУМАНТЕ
ОТ ПЕРЕСТАНОВКИ МЕСТ СЛАГАЕМЫХ…
НАСТОЛЬНАЯ ИГРА
«Нулевой закон»
ДЕЖУРНЫЙ ПО ВЕЧНОСТИ
ИГЕОИБИОЦЕНОЗЫ
А РАЗУМ ПАХНЕТ РАЗУМОМ, ТЫ КАК НИ НАЗОВИ
/экспертное мнение
/мир без людей
Будущее интересно тем, что предсказанное приходит всегда, но это «всегда» обычно неожиданно. Так, самолет появился, но он не махал крыльями. Киборги появились, но не в виде cybernetic organisms, т. е. организмов с половиной черепа из железа и допотопной оптикой в глазу, а в виде cybernetic organizations — тысяч и тысяч организованных людей в транснациональных корпорациях, склеенных в единое действующее целое корпоративными информационными системами.
Искусственный интеллект на основе логики (и даже нечеткой логики) так и «не взлетел», но зима искусственного интеллекта была окончена неведомой для компьютерной науки (computer science) математикой «от физиков»: линейной алгеброй и математическим анализом. Прорывы готовятся в одних областях, а проявляются совсем в других. Кто бы мог предсказать, что опорой нынешнего прорыва в искусственном интеллекте станут графические ускорители в видеокартах? По факту развитие сегодняшнего искусственного интеллекта было профинансировано родителями любителей драться нарисованными мечами с нарисованными драконами. Спасибо им!
Так что предсказанное будущее с ИскИнами опять наступило, но не такое, каким оно представлялось массовой культурой совсем недавно. В нынешних ИскИнах вместо тупой математической логики первых компьютеров, как вершины цивилизационного мышления, оказалась реализована инфраструктура чувствующих существ — животное восприятие, осмысление воспринятого и рефлекторное действие. К черту сознание. Когда собака приносит нам тапочки, нас мало волнует ее сознание и владение римановской геометрией. Когда медведь едет на велосипеде (а он ведь едет!), нас мало волнует, какие дифференциальные уравнения решает его мозг. Скорее всего, никаких, что не мешает медведю осваивать велоспорт.
Современные компьютеры научились делать то же самое, что медведи и собаки, а также детсадовские дети: они справляются с ездой не только на велосипеде, но и на автомобиле и не только могут отличить тапочки от ботинок, но и эротику от секса, — и тысячи сотрудников социальных сетей, которые этим занимались, уже уволены. Животная, в том числе и двуногого без перьев, чуйка в 2012 году (именно тогда первый раз применили видеокарты для глубокого обучения искусственных нейронных сетей) оказалась реализована не только эволюцией мокрых нейронных сеток головного мозга, но и проектированием сухих нейронных сеток кремниевых микросхем. Компьютер после этого немедленно получил чувство прекрасного — для этого было достаточно ознакомиться, какие картины и фотографии лайкают люди в социальных сетях. Немедленно он начал узнавать в лицо не только людей, но и диких зверей (например, различать отдельных китов по аэрофотоснимкам), а уж почерк людей и на английском, и на китайском различает лучше самих людей. Никакой логики в распознавании переломов на рентгеновских снимках нет, но компьютер распознает эти переломы не хуже рентгенологов. Огромное число чисто человеческих задач оказались автоматизируемыми, когда зацикленность людей на правилах и логике для компьютеров закончилась.
С другой стороны, расхожее определение «интеллекта» — это то, что люди не могут объяснить (а следовательно, реализовать инженерно «в железе и софте»). Арифметика была высокоинтеллектуальной когда-то. После арифмометров «Феликс» перестала таковой быть, ушла в общественные низы. Шахматы были интеллектуальным видом спорта, ушли в область цирковых достижений из книги рекордов Гиннеса, равно как и го. Художественный вкус перестал быть признаком интеллекта, равно как и умение читать. Яндекс, Гугл, Фейсбук и многие другие дата-центры стали переводчиками — не высокооплачиваемыми, конечно, но много ли выпускников школ и даже вузов могут переводить на таком же «плохом» уровне? Особенно если учесть, что переводить приходится отнюдь не только с английского и на английский, но и с какого-нибудь фарси на суахили. Мир-то большой! Когда-то давным-давно Билла Гейтса упрекали, что его операционная система содержит недопустимо большое число ошибок, она плохая! Он отвечал, что «зато она самая дешевая на рынке». Машинный разум хорош тем, что он необязательно должен быть лучше человеческого. Отнюдь. Он должен быть прежде всего дешевым и быть доступным повсеместно.
Опять же компьютеры быстро учатся. Буквально: они учатся, а не программируются. В этом основная разница, это отличает интуитивное понимание «чувствующих существ» от существ программируемых. Чтобы программировать программу-переводчик, нужно было десяток человеко-лет на каждый язык. Современная программа-переводчик выучивает по языку за ночь — не качественно, зато быстро и дешево. Через год программа-переводчик станет лучше, но останется такой же дешевой. И будет выучивать язык так же быстро, а то и еще быстрее.
Даже искусственность интеллекта оказалась не важным признаком, поэтому сейчас все чаще различают человеческий и машинный интеллекты, а не естественный и искусственный. Инженеры систем машинного интеллекта (они же — системы машинного обучения, которые сначала рожают… тьфу, делают, а потом долго учат) заняты сейчас тем, что машинные интеллекты будут проектироваться и обучаться дальше уже не только и не столько людьми, сколько компьютерами. Впрочем, слово «будут» в этой сфере лучше уже не использовать, это уже происходит, хотя еще и не во всех лабораториях. И это инженерные лаборатории условного Эдисона, а не научные лаборатории условного Эйнштейна.
Кто-то при виде ножа думает о колбасе, кто-то об убийстве. Кто-то при виде ИскИна думает о безлюдной земле, кто-то о симбиозе роботов и людей. Думайте, думайте. Все одно не угадаете: будет симбиоз нелюдей и нероботов. Точнее, не симбиоз, а биоценоз — совместная жизнь многих и многих видов. Нет, там «и биоценоз тоже» — ибиоценоз, потому что на биоценоз накладываются еще и техноценозы. Да, будут геоибиоценозы, которые будут сочетанием геотопов и биоценозов. Ах, и гео- тут тоже устарело, обитатели Земли выходят за ее пределы. Так что «и геотопы тоже» — игеотопы. В мире ближайшего настоящего будут игеоибиоценозы, в которых подразумевается присутствие в том числе неземных топов и небиологических тварей. Цветущая сложность, цветущая жизненность. Про цветущую смертность я писать не буду. При виде ножа я лично думаю про колбасу, апокалиптические сценарии всегда найдется кому написать.
Итак, ибиоценозы во всех игеотопах: что там происходит? Ничего необычного: рутинная эволюция, рост разнообразия форм жизни и нежити, рост разнообразия проявлений «интеллекта», по-всетварное и повсеместное индивидуальное и коллективное «творчество» — что бы ни означали эти уже порядком стертые слова.
Когда случится весь этот праздник жизни? А уже случился. Тот же машинный интеллект поумнел настолько, что сдача компьютером многопредметного экзамена за восьмой класс американской школы на уровне 59 % правильных ответов (результат 2016 года) воспринимается уже не как крупная победа человечества, а как провал! Это нужно привыкнуть: разные программы машинного интеллекта такие же разные, как люди. Одна программа обыгрывает чемпиона мира в го, а другая сдает экзамен за восьмой класс на троечку. Сравнение же человечества с одним роботом мне кажется сегодня несправедливым. Если и сравнивать человечество, то сразу с робовечеством. Я, например, плохо рисую. Но человечество-то рисует отлично! Так и робовечество: один робот хорошо рисует, а другой хорошо диагностирует рентгеновские снимки. Да-да, умение «творить новое» у современных компьютеров уже есть. Это философы и прочие теоретики пытаются построить демагогическое рассуждение, по которому только обезьяна и человек могут создать что-то совсем новое. А инженеры регулярно проводят слепые тесты (известные как «тест Тьюринга»: диалоговый, музыкальный, художественный и т. д.), по которым компьютер-творец по результатам его творчества для большинства людей неотличим от человека-творца.
К этому добавляется повсеместный Интернет, который позволяет быстро найти и оплатить любую потребную экспертизу.
Но кому потребна эта экспертиза, каким разумным лицам — юридическим, физическим? Будущее отличается и тем, что не только физические лица стремительно меняют свою природу (программы, кстати, глубоко физичны — компьютер ведь представляет собой протекающий во времени физический эксперимент, в котором меняется состояние вещества и полей по ходу исполнения программы). Юридические лица тоже меняют свою природу: смарт-контракты и блокчейны не только дают нам криптовалюты, но и новые средства формирования «лица» — чиновники-клерки, регистрирующие людей, зверей и машины (мы ведь мстительно помним времена регистрации пишущих машинок!), становятся ненужными, а организации приобретают черты распределенности. Мир распределенных организаций, которые обходятся без клерков, без чинуш как корпоративных, так и государственных. Можно ли эти смарт-контракты, скрепляющие лица (и физические, и юридические) в другие юридические лица, сделать разумными? Или это обязательно должны быть «тупые алгоритмы»? Могут ли быть смарт-законы? Что будет, если это «смарт» станет «интеллект»? Что будет, если это будет интеллект, сравнимый с человеческим или, наоборот, в разы и разы его превосходящий?! А ведь эксперименты со смарт-контрактами и распределенными реестрами уже вовсю идут! Хотя какие же это эксперименты, когда оборот этого нового рынка уже миллиарды долларов?
Чарльз Стросс в романе «Accelerando» описал, как за такими распределенными корпорациями удобно прятаться ИскИнам, желающим скрыть свое нечеловеческое происхождение. Но совсем не нужно ждать «настоящих ИскИ-нов». Блокчейн Эфириума сегодня цитирует Ричарда Брауна: «…в блокчейне никто не знает, что ты холодильник». Эфириум уже работает. Accelerando уже не про будущее.
Дэниел Хэтч
КТО УБИЛ МОЗГ БОННИ?
/фантастика
/постчеловечество
«Ученый объявлена мертвой».
Так гласил заголовок.
«РОКВИЛЛ. Согласно отчету офиса главного коронера штата, в субботу вечером перестал функционировать мозг ученого Бонни Баннистер, специализирующейся на информационных технологиях. Баннистер родилась в 1949 году и считалась достигшей возраста 107 лет».
Конец «шапки» статьи. Большая часть читателей ей и ограничится, но ты все равно продолжаешь писать.
«Баннистер, чей мозг был извлечен из тела и подключен к системе жизнеобеспечения в 2043 году, была объявлена мертвой согласно заключению коронера. После извлечения мозга Баннистер еще 13 лет продолжала работать в области IT. За это время были отмечены ее высочайшие достижения в разработке искусственного интеллекта, включая развитие самостоятельных ИИ».
Прискорбно, когда приходится суммировать чью-то биографию в одном параграфе. Как будто целая жизнь — или, как в случае Бонни, ее часть — может вместиться в пятьдесят слов.
«Баннистер пережила своих родителей, двоих мужей, трех дочерей и одну внучку. Сейчас с нами остается ее правнук, Дэвид Пул, проживающий в Роквилле. Коллеги из 1Т-кругов планируют провести поминальную службу. Время и место будут объявлены дополнительно».
Вот где пересекаются некрологи из новостей и платные некрологи.
А вот где они расходятся:
«Полиция расследует обстоятельства, при которых мозг Баннистер перестал функционировать. Пока детали расследования не раскрываются».
Именно это я запостил на новостном сайте «Роквилл Инквайрер» в следующий понедельник после смерти мозга Бонни Баннистер.
Я старался не использовать слово «смерть» в новостном некрологе. Слишком многие уверены, что ты умираешь в тот момент, когда мозг извлекают из тела. Они громко озвучивают свою позицию, и мне не хотелось, чтобы отдел комментариев зафлудило их жалобами.
Но если ты не принадлежал к этому множеству, у тебя не было особых проблем с тем, чтобы называть произошедшее смертью Бонни Баннистер.
В то время эта история не особо меня заинтересовала.
Я не знал о том, кем была Баннистер. Ничего не знал о ее достижениях. Да и вообще до того момента понятия не имел, что в Роквилле живет выдающийся ученый-айтишник. Или жила, учитывая, что сейчас она жить перестала.
Я был готов позабыть об этом и переключиться на что-то другое. А затем получил сообщение, где меня приглашали явиться по одному адресу на Норт-Парк-стрит, и оно изменило все. Это был адрес Бонни Баннистер, а сообщение прислал ее сосед по дому, судья-пенсионер. Похоже, такой же древний, как она.
То утро началось не слишком удачно. Мне следовало взять пончик на завтрак.
Но для того чтобы добыть пончик, надо было спуститься в «темную» забегаловку через площадь от здания суда. Лично я не понимаю, зачем было запрещать продавать пончики в закусочных в килобашнях, если в других местах их все еще разрешено выпекать. Конечно, большая часть пищевого законодательства лишена смысла. Бекон, к примеру, запрещен повсеместно (хотя его по-прежнему подают в «темных» забегаловках).
Нет, мне следовало быстро забежать в закусочную и перехватить банан и кофе.
Но вместо этого я наткнулся на Эда и Мэри Паркер из домового комитета башни.
— Привет, Фрэнк. Можно тебя на минутку?
От них у меня звенело в ушах. И в головном обруче. Я снял шляпу — и головной обруч, зашитый в околыш, — так что им пришлось подойти ко мне, вместо того чтобы вызванивать с противоположного конца закусочной.
Меня так и подмывало сказать им, что горит срок сдачи материала, но тогда пришлось бы опасаться встречи с ними, всякий раз как я проголодаюсь.
— Чем могу помочь, Эд? — ответил я фальшиво доброжелательным тоном, который постоянно слышал от агентов по связи с печатью.
— Это касается твоих родителей, Фрэнк, — вступила Мэри. — Они уже больше года живут в Северной Каролине, и нам просто интересно, когда они планируют вернуться. Я имею в виду, для одного человека у тебя непозволительно большая квартира. Если они не собираются возвращаться, мы… то есть комитет… думали, что ты, возможно, захочешь продать их долю.
— Кажется, они вернутся в следующем месяце, — соврал я. — По крайней мере, так они сказали во время нашего последнего разговора.
— Ты уверен? Потому что Джинни Гилкрист говорила, что им безумно нравится Уилмингтон и они вообще не собираются оттуда уезжать.
— Совершенно уверен, — ответил я. — Но я спрошу их, когда будем говорить в следующий раз. А теперь мне надо бежать.
Я с улыбкой начал увеличивать дистанцию между нами. Чем больше, тем лучше. Продать долю родителей, как же. Если они это сделают, где я тогда буду жить?
Короче, я все равно отправился за пончиком по темной улочке на задах килобашни Марка Твена.
В те времена когда фабрики еще работали и были совсем новыми, в Роквилле жило тысячи две человек. Теперь тем же улицам приходилось вмещать двенадцать тысяч — коренное население, обитавшее в старом, а теперь историческом центре, и приезжих, селившихся в десяти килобашнях города.
В среднем каждая башня насчитывала десять этажей и вмещала тысячу человек. Они превратили городишко в цветущий урбанистический центр — и в то же время выплескивали на улицы и в переулки слишком много людей и отбрасывали длинные тени.
Моя любимая «темная» забегаловка располагалась внизу, на Бруклин-стрит. В этом месяце ее владельцем был парень по имени Бад. Стекла в витрине затемнены, никаких вывесок над входом, но все знали, что там такое. Местечко оказалось забито до отказа, так что у меня ушло пять минут на то, чтобы купить яблочный пончик и выбраться наружу.
Я потопал обратно вверх, мимо железнодорожной станции. Пока я ждал на углу, мимо прокатилась сцепка из четырех вагонов. Потом я поднялся на холм, миновал здание муниципалитета и вышел на Парк-стрит и к самому парку Толкотт.
К тому времени когда я добрался до парка, с меня градом тек пот, хотя стояло прохладное сентябрьское утро. Мне пока что не стукнуло тридцати пяти, но Роквилл построен на склоне хребта, поднимающегося по восточной стороне долины реки Коннектикут. Единственный ровный участок в городе находится внизу, у железнодорожной станции.
В парке было многолюдно, но терпимо. Пары с детьми. Молодые люди с собаками. Малыши с няньками. А в одном из закутков группа подростков репетировала сцену дуэли из «Ромео и Джульетты». Меркуцио только что насадили на шпагу, и он произносил свое знаменитое «не так глубока, как колодезь». Когда я пошел в старшие классы, на Бродвее все еще ставили большие мюзиклы. К тому времени когда я закончил школу, повсюду остался один Шекспир. Думаю, это имеет прямое отношение к приложению «Бард». Намного легче играть в пьесе, когда кто-то нашептывает строчки в твой головной обруч.
Мой пункт назначения находился всего в квартале за парком. И всю свою жизнь я смотрел на него сверху. Из своей комнаты в башне за рядами крыш и верхушками деревьев в парке я видел просторный кирпичный особняк на холме, с высокими стенами, остроконечной крышей и узкими каминными трубами. И никогда не предполагал, что меня пригласят внутрь.
Табличка на низком и длинном здании у въезда в имение гласила «Каретный двор», но, похоже, он был перестроен в гараж. За ним виднелась широкая, заброшенного вида стоянка, поднимавшаяся к самому дому. Здесь не было ни охранников, ни запертых ворот, так что я прошел мимо и пересек стоянку.
За домом склон холма поддерживала длинная кирпичная стенка. За железными воротами на холм поднималась лестница, но наверху она была перегорожена. Судя по всему, несколько десятков лет назад.
Сам особняк представлял собой длинный прямоугольник, а краснокирпичную кладку, похоже, недавно отмыли. Окна обрамляли белые строгие колоны. От входных дверей я видел в дальнем конце площадки ухоженный сад, примыкавший к стене, с большими клумбами вдоль дорожки.
Я долго оглядывал дом и сад, восхищаясь планировкой, но в конце концов нажал кнопку дверного звонка на высоких парадных дверях.
Женщина, ответившая на звонок, оказалась очень высокой — намного выше меня, хоть я отнюдь не коротышка, — и широкоплечей. На ней была серая форменная одежда, стеганая шелковая куртка и бэджик с именем «Эбигейл». Черты чуть азиатские — может, наполовину китаянка. Глаза женщины были красными, а лицо опухшим, словно она недавно плакала.
— Я могу вам чем-то помочь?
Поделиться книгой: