Милицейское танго [рассказы]

Так сильно кричала, что опять пришёл милиционер, тот самый, который пять метров ростом, — думал, что кого-то убили.

Взял он человека за шиворот и отнёс назад в школу. Там его снова посадили на заднюю парту и опять про него забыли.

Ну и что из этого вышло хорошего? Ничего не вышло хорошего: однажды на уроке учительница водит, значит, пальцем по классному журналу, чтобы вызвать кого-нибудь к доске на казнь, а тут вдруг открывается дверь и заходит Медведь: страшный! — хуже директора. Все ученики попадали под парты, а учительница тоже упала на пол и притворилась, что будто бы мёртвая: мало ли что — вдруг Медведь не ест мёртвых учительниц?

Один только человек никуда не упал.

— Привет, — говорит. — Я тебя узнал. Ты — Медведь.

— Да, я — Медведь, — не стал спорить Медведь. — А вот эти все — дураки. Пойдём отсюда.

— Пойдём, — согласился человек.

Сел он Медведю на спину, и они ушли.

Так что если вы однажды встретите в лесу человека, который не очень похож на человека, вы не пугайтесь. Если вы не сделаете ему ничего плохого, то и он не сделает вам ничего плохого. Только ни в коем случае не разговаривайте с ним на человеческом языке — он этого не любит.

Зато если у вас с собой случайно будут шипучие таблетки — аспирин там или витамины какие-нибудь, оставьте, пожалуйста, несколько штук на пеньке. Он их потом побросает в реку и будет слушать, как они шипят — очень ему нравится этот звук. Никто в лесу так шипеть не умеет.

Дурак

А ещё вот жил на свете один дурак.

Этот дурак был такой дурак, что глупее его только ещё один дурак был, да и тот давно умер, потому что забыл, в какую дырку надо есть. Из него поэтому всё и выпадало, вот он и умер от голода.

А этот дурак был немного умнее: он хорошо знал, куда нужно засовывать пищу, только не жевал ничего — так глотал. Дадут ему яблоко — он проглотит яблоко, орехов — проглотит орехи. Он вообще очень всё любил, которое круглое, потому что глотать удобно. А квадратное не любил. И арбузы ещё не любил.

’ Ну вот, жил этот дурак, жил, толстый стал. Решил, что, значит, теперь жениться ему пора. Обулся он: правую калошу надел на левую ногу,

а левой калоши у него вообще никогда не было, подвязал штаны верёвкой и пошёл искать себе жену. Принцессу конечно, потому что дураки только на принцессах женятся.

Вышёл в поле, стоит, сомневается: «А в какую сторону идти? Да какая, — думает, — разница, Земля всё равно круглая, пойду куда попало». Это дураку какие-то люди сказали, что Земля круглая, а он и поверил.

Шёл он, шёл, уже Землю, наверное, всю по кругу обошёл раза четыре, а принцессы всё нигде нету. Он и под кустики заглядывал, и под камушки — нет, и всё! Некоторые женщины ему по дороге попадались, но точно не принцессы, это даже дураку было понятно.

А как-то раз забрёл он в болото. Комарища — жуть, кочки чавкают, и кто-то из-под них пузыри пускает. Другой бы испугался, а дураку всё одинаково, что болото, что не болото — идёт себе, в носу ковыряет. Вдруг одна лягушка (там вообще лягушек много было) говорит ему человеческим голосом:

— А ну поцелуй меня!

Посмотрел дурак на лягушку — очень уж она противная: грязная вся, тощая, сор на неё какой-то прилип, и не круглая она совсем.

— Ищи дурака! — отвечает.

— Как?! — кричит лягушка. — Я тут тысячу лет сижу, тебя, дурака, дожидаюсь, а ты меня целовать отказываешься?!

«Тьфу ты, какая лягушка попалась скандальная, — думает дурак, — вот разоралась-то!» Ну нашёл камушек побольше, килограмм на пятьдесят, и придавил её, чтобы успокоилась немножко. И дальше пошёл.

Выбрался из болота и шёл опять, шёл, долго-долго. Много чего по дороге встретил.

Нашёл однажды посреди дороги корзинку, изнутри кто-то пищит и пирожками очень вкусно пахнет. Хотел дурак крышку открыть и пирожки все съесть (очень он был голодный), но тут пришёл Медведь, и дурак убежал поскорее. Так пирожков и не поел.

В другой раз черепаха какая-то всё ему говорила про ключик, но он её целиком проглотил, как всегда, не жевал. Может, и был у неё какой-нибудь ключик, кто её знает.

А однажды наконец нашёл он девушку, вроде бы похожую на принцессу. Залез он в нору какую-то, а там она лежит в гробу стеклянном, спит. Дурак будил её, будил: и нос её зажимал, и уши тёр, и за волосы дёргал — нет, не хочет она просыпаться. «Вот ведь дура какая, — подумал тогда дурак. — И зачем мне жена такая сонливая? Ни тебе поплясать, ни в дураков сыграть. Дрянь, а не принцесса, не годится мне». Открутил от гроба две какие-то штучки блестящие (очень понравились ему), насморкал в штору и ушёл. Только сначала для смеху засунул принцессе в зубы папироску и поджёг.

Идёт дальше, радуется, что так весело подшутил.

Ну, в конце концов видит он однажды: стоит дворец. Посреди дворца трон, посреди трона принцесса. Рот до ушей — тоже дура.

Стал ей дурак рассказывать про свои путешествия: как лягушку камнем придавил, про папироску. Принцесса хохочет, нравится ей. Потом дурак ей снова про то же самое рассказывает, а она опять хохочет. Так они хохотали-хохотали, пока не поженились.

Нарожали детишек себе много штук, все один другого дурнее, ползают везде, наступить некуда. Кошку ещё завели, собаку, хорошо зажили.

И вот сидит однажды дурак как-то вечером и лопает сырую картошку прямо с кожурой, икает. Жена его, дура, спичек не умела зажигать, а почистить картошку даже и не каждый умный умеет. Поэтому она как раз сидит и сама с собой играет в подкидного дурака на щелбаны. Детишки занимаются кто чем умеет: один в шкафу нафталин ест, другой сел на горшок и провалился, третий четвёртому ухо ножницами отрезает, в общем, всё как всегда.

И думает дурак: «Вот ведь как всё хорошо получилось! Жена у меня дура. И папа у ней дурак, и мама. И дети у меня дураки. И собака у меня дура. А кошка вообще совсем дура. Один я умный. Хорошо мне!»

И правда: ничего нет на свете лучше, чем когда все вокруг дураки, а ты один умный.

Вот так-то, дети.

Яйцо

Очень мало кто знает, что у Ленина в кармане жилетки, в котором он, пока был живой, носил часы, теперь лежит яйцо. Но зато те, которые знают, всё время пытаются это яйцо спиздить.

Про это яйцо есть разные верования: одни говорят, что в нём игла, другие говорят — ключик, а третьи хитро улыбаются и вообще ничего не говорят.

Спиздить это яйцо чрезвычайно трудно, если не сказать невозможно: как только какой-нибудь человек вынимает яйцо из кармашка, в груди у Ленина открывается дверца, и оттуда вылетает птичка. Птичка эта взмывает под потолок Мавзолея, а затем с криком бросается вниз и клюёт человека прямо в темя. После этого он падает замертво. Если человек пришёл в шапке или в каске (были такие случаи), птичка клюёт его в жопу, и он тоже падает замертво.

Однажды один британский шпион проложил в Мавзолей подземный туннель и выкопался там ночью в титановом скафандре. Схватил яйцо и стал его бить. Бил-бил, но так и не разбил. А тут и птичка проклевала наконец ему скафандр. В общем, тоже умер.

После того как человек упадёт замертво, из-за шторки выходит Сотрудник, отбирает у него яйцо и кладёт его обратно в кармашек Ленину. А труп куда-нибудь девают.

Есть легенда, но никем не подтверждённая, что американским спецслужбам однажды удалось-таки спиздить это яйцо. Отвезли его в Америку, там его тоже били-били, но не разбили. Потом догадались распилить — оказалось деревянное.

А в кармашке новое откуда-то появилось.

Было ещё, говорят, несколько попыток спиздить птичку, но про это лучше не рассказывать — есть такие вещи, которые просто не нужно трогать пальцами. Просто не нужно — и всё.

Подземный Пушкин

Подземный Пушкин отличается от наземного так же сильно, как крот отличается от мыши.

Мышь — существо относительно симпатичное: домовитое, но слишком уж суетливое. А крот угрюм, целенаправлен и думает исключительно о том, кого бы сгрызть. Весьма неприятный.

Вот и Подземный Пушкин тоже был неприятен: именно он написал такие произведения как «во глубине сибирских руд», «пир во время чумы», «каменный гость», «буря мглою» ну и прочую всякую поебень.

Логично было бы предположить, что «мороз и солнце день чудесный» написал Наземный Пушкин, — но нет! Наземный Пушкин занимался исключительно игрой в карты, еблей баб и стрельбой с дантесом.

А кто тогда написал все остальные произведения Пушкина? Вот это никому, совершенно никому так до сих пор и не известно. Возможно даже, что их никто не написал.

Чижик-пыжик

Всякий человек, если у него сверху расположена голова, а не тыква, обязан задуматься: а куда деваются те тысячи тонн рублёвых копеек, которые ежесекундно сыплются на голову этому несчастному созданию, так что у него даже образовалась от них плешь?

Если бы никто не убирал эти копейки, на месте впадения Мойки в Фонтанку давно бы уже образовалась огромная мель, делающая невозможным всякое судоходство по рекам и каналам. Тем не менее заметно, что никакой мели в этом месте нет.

Остаётся только строить догадки и фантазировать, потому что иначе это положение вещей объяснить невозможно.

Скорее всего под чижиком-пыжиком живёт Подводный Бомж. Каждый вечер он собирает в полиэтиленовый пакет те тысячи килограмм копеек, что отскочили от чижик-пыжиковской лысины, и идёт в брынцаловскую аптеку на улице имени декабриста Рылеева, покупает там на все эти копейки настойку овса и выпивает, давясь и кашляя, а потом засыпает до следующего вечера. Он мог бы, конечно, на всё это забить и спокойно спать где-нибудь в Обводном канале, где его не потревожил бы даже микроб, потому что в Обводном канале вообще не может существовать никакая органическая жизнь, но этот бомж отчего-то выбрал себе именно такую судьбу.

На эти деньги он давно бы уже мог купить себе на Фонтанке квартиру с эркером и фонариком, но бомж с недвижимостью — это ведь оксюморон. Либо бомж, либо недвижимость — других никаких вариантов нету. И вот так легко менять свою идентичность — это, может быть, вы готовы хоть каждые пять минут, а для настоящего Подводного Бомжа это совсем не так просто, как вам кажется.

В порту

Ровно в полночь с линейного флагмана был подан Сигнал Особой Важности о торжественной встрече Высочайшего Тезоименитства.

В последний раз до того сигнал подавался к двухсотлетию дома Романовых, и по всему ему следовало быть благополучно изъятым вместе с ятем и фитой, но, поскольку морская грамота всегда выходила за рамки разумения комиссаров и начкомбедов, сигнал этот пережил не только продразвёрстку и коллективизацию, но, бери выше, войну, застой и ускорение и был выучен наизусть любым, самым худым нахимовцем до такой степени, что разбуди его с дикого бодуна в Буркина-Фасо после трёхдневного увольнения на берег к чёрному мясу — продудит он его тебе на голых губах и снова свалится так, что хоть окурки ему об пузо туши.

Сигнал Особой Важности был немедленно подхвачен и усилен флагманским же эсминцем и подводной лодкой без опознавательных знаков, у которой и перископа-то целиком не всякий достоин видеть.

И так они дудели, все трое, выкрашенные стальной краской, с номерами и без, по кильватер в шелухе и по ватерлинию в мазуте, флаги на реях и матросы у всех свистнутые наверх. Крутились решётчатые антенны, и прожектора шарили акваторию, пока не нашарили-таки виновника торжества, приговоренного за пьянство к пожизненному цивильному каботажу, — Его Сегодня Тезоименитство, которое под счастливый женский смех металось без кальсон, тщетно прикрывая топорщащиеся яйца, по палубе чрезмерно освещённого прожекторами списанного буксировочного катера.

— Вот сука! — сказал адмирал всего и вся и дал по особой связи линейного флагмана телефонограмму жене, назвав её рыбкой.

— Вот пизда! — сказал капитан первого ранга флагманского же эсминца и приказал впустить на борт блядей.

— Как ты могла? — горько спросил капитан подводной лодки и весь в белом спустился в люк: ему всё равно два года валяться на дне одному, без женщин, от которых останутся одни запахи, да и те смутные, не чета вони от подлодочных матросов, переводящих на пердеж от ужаса совсем уже последний неприкосновенный кислород.

Так и повыли все немного, повращали прожекторами да и успокоились.

И то правильно. Главное — спутник вражеский не потревожить, который глядит вниз стеклянным глазом, и на всё ему насрать, пока триггер у него не сработает.

А отчего у него этот триггер срабатывает — этого он и сам не знает.

Любовь и Космос

В городе моего детства с неба часто спускались Космонавты.

Стоишь, бывало, вечером на балконе, а в небе над соседним домом летит охваченный пламенем спускаемый аппарат, и Космонавты внутри его смотрят на тебя сквозь языки пламени и радуются, что вот наконец-то они и дома.

Впрочем, Космонавты никогда не приземлялись на центральной площади нашего города, а улетали дальше — в Кургальджинские озёра, где и по сей день, может быть, бродят розовые фламинго с кривыми клювами. Там Космонавты падали в озеро и, дожидаясь спасателей на вертолётах, рассматривали сквозь круглые иллюминаторы, как изумрудная жаба мечет икру и как подводный паучок носит в свой дом пузырьки воздуха с далёкой поверхности.

Потом Космонавтов вылавливали из озера, и они улетали в Москву за золотыми звёздами Героев Советского Союза.

Но однажды мимо наших окон пролетел вдруг очень страшный спускаемый аппарат: не светились в нём окошки, не выглядывали из них Космонавты, и упал он не в озеро, а прямо в степь и раскололся на две части. И лежали внутри него мёртвые Космонавты: Волков, Пацаев и Добровольский.

В булочной рассказывали (а в булочной всегда про всё на свете знают), что Космонавт Пацаев будто бы умер ещё в космосе, а Волков с Добровольским хотели вытолкнуть его тело через люк космического корабля, но не учли того, что в космосе нет воздуха, и тоже умерли. Это всё было очень страшно.

И с тех пор что-то такое случилось с космосом — вроде бы и летает там кто-то всё время, а кто? Как их фамилии? Зачем? Говорят, что за много миллионов долларов туда могут отправить кого угодно, даже если он самый последний подлец и мерзавец. Дрянь, в общем, а не космос. И Гагарин давно умер.

«Ну и где же тут любовь?» — спросит автора недоумевающий читатель.

«Любовь, она везде», — пожмёт плечами автор, плюнет на пол и уйдёт не попрощавшись.

Ночь перед Рождеством

Однажды в ночь перед Рождеством явился к одному человеку Чорт. Обычная, словом, история.

Ну, с Чортом все знают, как надо поступать: намотать его хвост себе на руку, слегка высечь, а затем вскочить ему на плечи и лететь в город Петербург за черевичками.

Вот и этот человек всё именно так и сделал, хотя спроси его кто-нибудь: «А зачем тебе черевички-то?», он, пожалуй что, и не придумал бы, чего ответить. Так положено.

Полёт был не очень приятный: температура за бортом минус пятьдесят, но приземлились возле царицыного дворца вполне благополучно. Однако тут выяснилось, что никакой царицы в этом дворце давно уже нет: там развесили картины в богатых рамах, а в центре зала положили сушёного человека, да такого чёрного и страшного, что даже сам Чорт перекрестился два раза, правда задом наперёд.

Бабушка из бывшего дворца рассказала человеку, что старую царицу давно уж расстреляли в городе Екатеринбурге вместе с детками и мужем, так что царицы больше никакой нет. Зато есть губернатор, тоже женщина: добрая, строгая и справедливая. И живёт она совсем в другом дворце, и ведёт к тому дворцу дорога из красного кирпича.

Пошёл человек по этой дороге, да видно, не по той: оказался он незнамо где; там и фонарь-то один на всю улицу светит, а не то чтобы дворец.

Встретил зато по дороге молодого человека, который шёл кого-то зарубить топором, хвать — а топора-то и нету. Одна петелька под мышкой осталась: не то потерял, не то взять забыл. А без топора как ему узнать: тварь ли он дрожащая или право имеет? Ну и пошёл он тоже к губернатору, чтобы новый топор просить.

Потом встретили другого человека, в кальсонах и нижней рубахе, — шинель искал, очень из-за неё волновался. Ну и его тоже с собой взяли, может быть, и ему как-нибудь помогут.

Долго они шли. А улицы всё темнее и дома всё выше. Совсем уже сил нет идти, а дворца всё не видно. Зашли они в какой-то тёмный и страшный подъезд да и заснули от горя возле батареи. И даже Чорт в кармане и тот заснул.

И не поняли они даже, что чудеса уже начались: поди-ка нынче в обычную ночь найди подъезд с тёплой батареей да без кодового замка!

И приснился им всем один и тот же сон: будто бы вошла в этот подъезд сама госпожа губернатор и вся свита при ней. Отчитала она придворных за грязь и непорядок, а потом посмотрела мудрыми своими глазами на всех четверых спящих и всё-всё про них поняла.

Взмахнула она рукой да и растаяла в воздухе. И вся свита тоже растаяла, будто и не было никого.

Тут и проснулись они все разом, сидят, глаза таращат. И оказывается, что желания их все осуществились: лежит на полу новая милицейская шинель с сержантскими погонами, а рядом стоят черевички. Ну не совсем черевички — скорее боты, зато войлочные, на резиновой подошве. И в одном лежат два рубля серебром, а во втором — единая карточка на все виды транспорта.

И молодой человек хлопнул вдруг себя по лбу: «Понял! Нет, не тварь я дрожащая! И старушку рубить необязательно. Хорошо-то как!»

И даже Чорту досталась тёплая лыжная шапочка с прорезями для рогов — чтобы не мёрзла у него лысина. Чорт, он ведь был совсем уже немолодой — даже и сам не помнил, до какой степени немолодой: последние восемь тысяч лет помнил хорошо, а предыдущие шесть миллионов — как во сне. Были они или не были? Действительно ли был он светлым ангелом или почудилось? Да какая разница — неважно это!

Важно совсем другое: счастье — оно возможно.

Красивая Женщина