Помоги проекту - поделись книгой:
Успокоившись, Ерас Колонков спросил:
— На плотбище был, как там?
— По-аккуратному вроде бы.
— По-аккуратному, — передразнил Ерас Колонков. Сказал: — Я нынче на разметье схожу. А ты уж давай за меня — доглядывай. Чуть чего… Без стесненья.
Филька недоуменно пожал плечами. Ерас Колонков, заметя это, сказал:
— Придушили реку корьем. Каждый день одно по одному — заломы, заломы. Беда прямо. И рыбешки, считай, нету уже.
То было так и не так. Поутру Филька видел — хлесткий ветер прибивал к берегу стоящие на приколе рыбачьи боты. Возле них, забредя по колено в воду, собирали хитрые снасти — пожелтевшие переметы, сачковые прутья и сплетенные из ивовых веток морды иные из посельчан. А днища ботов чешуйчато посеребрены. Выходит, не вся рыба сгублена.
— Может, нету, — уклончиво сказал Филька.
Ерас Колонков поглядел на племяша, улыбнулся загадочно. Затем полез в карман пиджака, вытащил что-то зажатое в кулаке. Филька вскочил с обрезка, подошел ближе. Ерас Колонков слегка оттолкнул от себя племяша и опять улыбнулся. Глаза засветились мягко.
— Угадай…
— Вот еще. Стану… — нетерпеливо сказал Филька.
— Как хочешь…
— Покажи, — попросил Филька.
Ерас Колонков разжал кулак. На ладони — семечко с крылышками. Пошевеливается, подрагивает кожицей — вот-вот полетит.
— Сосновичек, — обрадовался Филька.
— Он самый, — важно сказал Ерас Колонков. Слегка подул на семечко — оно запрыгало, заиграло. Прогоготал весело: — Малюсенькое-то. Поменьше воши. А упадет в землю, схватился, и годков через десять вот те деревцо. А?
— Дай-ка мне.
— Можно, — сказал Ерас Колонков. — У тебя рука легкая. У другого, можа, нет, а у тебя легкая.
Филька взял семечко, несколько секунд разглядывал его, затем взмахнул рукой — семечко промелькнуло в воздухе и, подхваченное ветром, перелетело через забор.
— В добрый путь, — сказал Ерас Колонков. — В добрый…
Филька ласково посмотрел на Ераса Колонкова.
Лесник вел под уздцы пеганку. Лошадь изгибала спину — тяжелы торока, туго перевязанные широкими кожаными ремнями.
Чернотропье обвивало сосны, иногда подымалось на взгорье, а затем, словно испугавшись, сбегало под уклон. В утреннем небе дымилось солнце. Тени на земле с каждой минутой становились короче. Спокойно шелестели березы. Рыжий кустарник настырно цеплялся за добротные, перетянутые повыше щиколоток тонкими оборками ичиги Ераса Колонкова. Липучий пот стекал за ворот рубахи, щекотал под мышками, а пальцы ног, туго закрученные холщовыми портянками, чувствовали себя стесненно и неловко.
Но скоро чернотропье оборвалось, уперевшись в крутой илистый берег Болян-реки. Ерас Колонков остановился, а передохнув, разнуздал пеганку, скинул с ее спины торока, свистнул — и пеганка ленивой рысцой привычно побежала к узкой полоске воды. А сам Ерас Колонков присел на торока, разулся, отвернул голяшки ичигов, аккуратно разложил на траве портянки и долго слушал, как уходит усталость.
В березняке неохотно перекликались лесные пичуги, где-то цокала белка и выщелкивал солонгой[1]. Раньше по чернотропью не один ходил Ерас Колонков, вместе с Мартемьяном. Бывало, по первой зорьке сорвутся с места и до темна — сколько верст успеют отмерить, чего только не встретят! Голубую сороку, и ту не однажды видели. И всякий раз говорил дружку-приятелю Ерас Колонков:
— Это славно. Это — к факту.
Смеялся Мартемьян:
— Чудак ты, паря. Право слово, чудак!
Ерас Колонков долго сидел на тороках, ожидая, когда схлынет с тела усталость. Почувствовав, что может идти дальше, обулся, спустился к Болян-реке, сполоснул лицо водой, взял под уздцы пеганку, которая жалась к ивовым кустам и отчаянно брыкалась, отгоняя мошку, и вернулся обратно.
А потом, увязав торока, Ерас Колонков зашагал вверх по течению Болян-реки. Идти было труднее, чем раньше. Мучало бестропье. Кочкарник перемежался с гнилыми солончаковыми разводьями. Пеганка спотыкалась, часто останавливалась, натягивала узду, и Ерас Колонков беззлобно поругивал лошадь. Но скоро кочкарник кончился, а березняк уступил место крепкорукому кедрачу. Пеганка настороженно прядала ушами, за много лет службы у своего хозяина так и не привыкшая к немудреной строгости таежной глухомани. И Ерас Колонков сердился: «Эк-кая же ты шалая! — Спрашивал: — Ну, чего испугалась!» Услышав голос хозяина, пеганка доверчиво косилась на него. Но стоило замолчать Ерасу Колонкову, и лошадь снова начинала беспокоиться. И тогда, ругнувшись для порядку, а внутренне радуясь, лесник затянул старинную, с детства полюбившуюся ему песню:
А небо было по-прежнему ясное и воздух прозрачен. И солнце тонко струило нерастраченное за лето тепло.
Ближе к полудню подул ветер. Пришел ветер с низовьев Болян-реки. Понизовик… «Небось на сплаву теперь туго, — подумал Ерас Колонков. — Поприбавилось забот».
Пришел понизовик. Своенравен. Силен. Раскидал плоты по реке, прибил к берегу бревна, чуть было не завернул на мели залом. А ехэ-горхонцы — люди спокойные, дважды одну работу делать не любят. Не любят, да приходится. Жить-то надо… А жизнь у них на лесных запахах и на крутых ветрах настояна.
— Понизовик, чтоб ему… — тихо ругается Мартемьян Колонков, изредка кричит сплавщикам, сгрудившимся на берегу: — Чего стоите? Отталкивайте!..
Мартемьян Колонков на плоту. В бороде ветер запутался, по резиновым сапогам вода хлещет, пробиваясь сквозь замшелые сплотни. Телогрейка распахнута. Глаза злые. Красив Мартемьян Колонков в гневе. Сам чувствует, что красив. Плот под ногами прыгает ошалело, а он хоть бы что… держится. Ловко проталкивает плот между плывунами, подруливает к берегу, бросает багор, смахивает со лба пот.
Подбегает Сидор Гремин, учтивый…
— Горло застудите, Мартемьян Пантелеич. У вас оно вчера с воды-то холодной…
Мартемьян Колонков хмурится, недовольный. Не любит, когда ему напоминают о болезни, именуемой у медиков «хронической ангиной». Бывает, досадует: «Здоров как бык. А эта сволота привязалась и не отцепится».
— Не учи. Без тебя знаю, — говорит Мартемьян Колонков.
Сидор Гремин обиженно поджимает губы. Он тоже ничего себе с лица, технорук. Под стать своему начальнику. Но его красота мягче. Она сразу в глаза бросается. И людям приятно быть рядом с ним. Считается, Сидор Гремин душа нараспашку. За человека в огонь и в воду. Вон даже Лешка Колонков, моторист, парень, по мнению ехэ-горхонцев, ужасно вреднющий, и тот ни на шаг от технорука. И теперь стоит рядом с Сидором Греминым, поглядывает с опаскою на Мартемьяна Колонкова — начальник-то не в себе…
— Понизовик, чтоб ему… — ворчит Мартемьян Колонков.
— Скоро спадет, — успокаивает Лешка.
— А? — усмехается Мартемьян Колонков, затем говорит: — Не стой, как пень. Иди к сплавщикам.
— Вы на меня не покрикивайте, товарищ начальник, — осторожно улыбается Лешка. — Я сам на кого хочешь…
Но потом он все же уходит, понурясь.
— Не стоит с начальником лесопункта связываться. Мало ли что?
А Мартемьян Колонков меж тем оборачивается к техноруку и, будто не он вовсе, с ласкою заглядывает в глаза Сидору Гремину:
— Устал?
У Гремина на душе потеплело.
— Устал, — сознается. И вздохнув, говорит: — Боюсь, как бы залом…
— Да, залом, — подхватывает Мартемьян Колонков. — Помнишь, в прошлый раз наворотило? — И уже о другом, сразу будто на одном дыхании: — Завтра с утра погоню сигары, как уговорились. А ты не забудь, сходи поищи. Возьми с собой кого хочешь.
— Ладно, — нехотя соглашается Сидор Гремин.
А река все шумит. Волны небольшие, но сильные — одна за другой, одна за другой накатываются на берег. И чудится Мартемьяну Колонкову, что это не волны-буруны, коими славна да утешлива Болян-река, а настоящие, байкальские, ростом в сажень, неторопливые, размеренные. «А что? Я — такой… — думает Мартемьян Колонков. — Люблю море. Поэтому и сигары решил сам перегнать. Но о том я один и знаю».
Увидел: хлыст развернуло по течению, остановило. За ним второй, третий…
— Эй, вы, не пяльте зенки! — кричит Мартемьян Колонков. — Ноги боитесь замочить?
Спешит к сплавщикам. Те, завидев начальника лесопункта, разом приободрились, дружно навалились на багры. Пошел лес. Пошел! Весело…
Улыбается Мартемьян Колонков. Любы ему сплавщики, верит, во всем леспромхозе не сыщешь таких. Односельчане… И сплавщики доверяют Мартемьяну Колонкову: свой в доску… И поработать, и на все прочее… Эх, горазд!
А ветра нет уже. Тихо. Только бревна друг о дружку трутся — шир-шир-шир…
Понизовик уже отгулял, когда Ерас Колонков подходил к сторожке, где обычно он коротал летние ночи. Пеганка, завидев лужайку сразу за сторожкою, заржала, прибавила шаг. Но Ерас Колонков оставил без внимания нетерпение пеганки, только и сказал: «Не дури…» Еще издали он заметил неладное у сторожки — трава примята, кустарник прилежан. Пожалел, что не взял с собой собаку. Бросил повод, вытащил из-под тороков короткоствольный карабин и осторожно направился к сторожке. А подойдя, увидел: бурая шерсть начесана на угол бревенчатого строения, тяжелые вмятины оставлены на земле. Догадался: «Он заглядывал, хозяин…» Подумал ласково: «Шельма… До чего ж настырен. И страху никакого. Прет на рожон».
Ерас Колонков — охотник высокого класса: на белку или на соболя, на солонгоя или на рысь — везде без промашки… Но никогда еще он не ходил на медведя. Вот и теперь мог бы, да не пошел. А ведь долго ли было нагнать по наследью? Вон и помет еще не высох. И не потому не пошел, что боялся. Чего ему бояться, Ерасу Колонкову? Только совестно такую животину убивать. Совестно.
«Медведь, он что? На него не полезешь, и он тебя не тронет. А те, кто от него пострадали, по дурости пострадали. Медведь — животина толковая и нужная лесу». Отчего-то вспомнил… Месяц назад велел Фильке написать на тетрадном листке слова: «Береги и охраняй природу». Да чтоб крупно и не хуже, чем в объявлении, которое появляется на клубе: «Кино — 7.30. Крутим без предупреждения. Поспешайте». А чуть ниже да помельче попросил приписать: «За разор ондатровых избушек — десять рублей долой, за отстрел утки-лысухи в неположенное на то время — 15 рублей…» Перечень вышел долгий, растянулся на два десятка пунктов. А потом сходил в конторку, укрепил листок на видном месте. Но кто-то сорвал его. Ерас Колонков терпеливо снес это. Сказал Фильке: «Чтоб так же, как было…» И — опять повесил. Но недолго покрасовался на конторской стене ерасовский листок. Сорвали… И тогда пришел конец терпению. На следующий день, поутру, заявился в контору, сказал начальнику лесопункта:
— Безобразие чинится. Доколь можно?
— Какое безобразие? — не понял Мартемьян Колонков.
— Самое что ни на есть вредное.
— Говори толком, — попросил Мартемьян Колонков.
— Листок стаскивают, — сказал Ерас Колонков. — Я напишу, а они стаскивают. Я напишу, а они стаскивают.
— Что за листок? — не понял Мартемьян Колонков.
— Да-к этот самый… «Береги и охраняй», значит.
— А-а, — догадался Мартемьян Колонков. Виновато развел руками. — Но я-то что сделаю? Не буду же сидеть и охранять твой листок. — Улыбнулся. — Видно, так уж и есть — кто успел, тот съел. Извини, но помочь не могу. За всем не уследишь.
И верно, не уследишь. Отступил Ерас Колонков от своего. «Ладно уж, — решил. — Без объявлений».
В сторожке было прохладно. На лежанке кучилась пожелтевшая трава, железная печка тянулась изогнутой трубой к круглому отверстию на задымленном потолке. В углу, зарывшись корнями в парниковую землю, стояли саженцы.
Ерас Колонков сутулясь вошел в сторожку, повесил ружье на стену, огляделся, а затем, высунувшись из двери, негромко свистнул.
Пеганка услышала свист хозяина, зацокала копытами, а подойдя к сторожке, нерешительно покосилась на прилежанный кустарник, но, увидев хозяина, успокоилась. И через несколько минут, стреноженная чумбуром, пеганка хрумкала на лужайке.
А Ерас Колонков, отдохнув, вышел из сторожки и тяжело зашагал в чащу. Слух привычно ловил нестройные звуки леса, сапсан ли перемахнет с хрупкой ненадежной ветки ивы на лиственницу, загудит ли потревоженная дятлом сохнущая осина, вспорхнет ли лесная синица с земли и закружит в воздухе, уводя от своего гнезда незваного пришельца, — все приметит Ерас Колонков.
Но скоро чаща оборвалась и взгляду открылась большая поляна, утонувшая в солнце. Облепиховое разметье…
Это было его хозяйство. Сам посадил — сам выхаживает. Остановился Ерас Колонков, полюбовался на свою работу, сказал, довольный собой: «И хорошо-то, мать вашу! А кто такое сотворил? Я сотворил, Ерас Колонков!»
Присел на землю, смахнул пот с лица, полез в карман брюк за папиросами. Но вспомнил — оставил в сторожке пачку, ругнулся от огорчения, лег на спину и долго глядел на огромное небо.
Под вечер делал обход. Небо хмурилось в предчувствии дождя. Потревоженная мошка бесчисленными роями кружила над землею. Пеганка брыкалась, обмахивала хвостом разом вспотевшие бока. Приостанавливалась, натягивая узду, и косилась на своего хозяина большим коричневым глазом, будто просила о чем-то.
— Ну, ты, — ворчливо говорил Ерас Колонков, нетерпеливо приподымаясь в седле и охаживая пеганку тонким и крепким, как жгут, прутом. Пеганка недовольно передергивала кожей, норовила уйти с тропы да прямехонько через чащу… Чуяла — отсюда до Болян-реки рукою подать. Чуяла и, должно быть, по-лошадиному неуступчиво сердилась: «И что ему здесь надо? Уж сразу бы домой…»
Выехал Ерас Колонков на проселок, остановил пеганку, прислушался. Тихо. Только за придорожным кустарником в камышах потрескивает. «Ну, нынче, слава-те, спокойно, — подумал он. — Без озорства и вредности». По привычке подумал, поскольку и озорства и вредности давно не было. Кое-что, правда, было, но все по мелочи. К примеру, Лешка в прошлом году пробовал было браконьерить — на уток охотился, когда они слабли, в лет не могли пойти — линялые и выводок держал. Тогда он поймал Лешку, отобрал битую птицу, постращал и отпустил.
Ерас Колонков сполз с седла, отвязал от боковины подсумник, перекинул его себе за спину. «Погоди, — сказал пеганке, — без баловства чтоб!» — и, согнувшись, пошел через кустарник. Хлюпала под ногами болотная слякоть. Жужжали комары. Подойдя к камышам, остановился, сдвинул на бок подсумник, отстегнул застежки, начал разбрасывать вокруг усохшие с прошлой осени ячменные зерна, приговаривая: «Утятам на подкормку. Лопайте, Авось побыстрей на крыло встанете».
Спустя немного вернулся обратно, сел в седло, сказал:
— Пошли дальше! — дернул за узду пеганку. Та учуяла — домой! — и бойко затрусила по проселку. Только вдруг остановилась, удерживаемая хозяином. «Погоди-ка», — сказал Ерас Колонков и спрыгнул на землю. Отвел лошадь к кустарнику, а сам вернулся обратно.
Увидел — два огонечка запрыгали по вытянувшемуся в струну проселку. А потом донесся шум мотора, и огонечки превратились в два ярких снопа света. Ерас Колонков вышел на проселок, вскинул руку, бормоча: «Не торопись. Успеется. Приехали!»
Запрыгнул на подножку машины, глаза, как у охотничьего пса, настороженные, лукавые.
— Почему прешь по проселку? Или дороги нет?
Шофер, недавнего приезда, из барака, но уже наслышанный о здешнем леснике, весело проговорил:
— Сбился с дороги. Угодил на проселок.
Ерас Колонков разглядел подле шофера Лешку, скрючившегося в три погибели, и удивился:
— Сбился? А он?.. — ткнул пальцем в Лешку. — Тоже сбился? — И не дождавшись ответа, спросил: — Чего везешь?
— Кое-всякое, — сказал шофер.
— Пойдем, поглядим.
— Зачем? — недовольно проворчал Лешка.
Лес был молодой. Смола по надпилу липкая. Свежая.
— Где брали? — тоскливо спросил Ерас Колонков, догадываясь: — Недоруб извели на лесосеках.
Поделиться книгой: