Помоги проекту - поделись книгой:
Андрей Леонидович Никитин
Костры на берегах
Записки археолога
Право на поиск
А. Л. Никитин давно известен читателям как автор книг по истории и археологии, написанных в своеобразной манере, сочетающей научное и художественное исследование действительности.
Этот жанр сложился не так давно и еще не имеет точного определения, но одно бесспорно: он отличен от жанра научно-популярного, в котором излагаются по преимуществу устоявшиеся точки зрения и обходятся стороною «белые пятна» науки. Так это и должно быть, ибо речь идет о популяризации достижений науки.
А. Л. Никитин в своих произведениях «белые пятна» не только не обходит стороной, но именно их делает объектом исследования. Личность автора присутствует в каждой строке, в каждом абзаце. Все оценки личностные, все рассуждения «никитинские», все достижения и промахи его же. В этом секрет успеха сочинений А. Л. Никитина у читателей, которые из пассивных потребителей выверенных ученых истин (часто весьма далеких от реальности) становятся соучастниками поиска. По его мнению, чтобы поиск был по-настоящему увлекательным, нужно уйти от традиционной формы рассказа о раскопках и находках археологов.
В чем же метод А. Л. Никитина? Он сначала излагает уже известные факты, потом — различные объяснения по их поводу, затем показывает несостоятельность или недостаточность этих объяснений и, наконец, предлагает свои суждения. Поскольку читатель с помощью автора видит всю проблему, то авторское приглашение вместе порассуждать, поискать истину отнюдь не выглядит заигрыванием. Просто автор, располагающий обширными знаниями и умеющий оперировать с множеством фактов на профессиональном уровне, приглашает читателя к путешествию в страну «белых пятен» нашего прошлого, к попытке совместными усилиями восстановить целостную картину минувшего и будущего. При этом автор прямо-таки провоцирует своих читателей занять активную позицию — подумать, погадать, пойти в библиотеку за дополнительными материалами, наконец, самому шагнуть чуть далее по тропинке, не столько проторенной, сколько намеченной им.
И еще одна сторона сочинений А. Л. Никитина — их географичность. Ландшафты и пейзажи даже Подмосковья описаны им так же тщательно, как у иных путешественников дебри далекой и малознаемой Амазонии. Казалось бы, к чему это — Подмосковье известно многим… Но дело в том, что А. Л. Никитин видит больше, чем обычный посетитель рекреационной зоны Москвы. И он показывает ему то, что тот просто-напросто не заметил. С другой стороны, уж так ли хорошо известны Подмосковье и Ярославщина жителям иных пределов Советского Союза? А что мы знаем о местах далеких и труднодоступных, таких, как Терский берег Белого моря? Что мы знаем о людях, которые живут здесь? И тут А. Л. Никитин приходит нам на помощь, описывая не только то, что существует сегодня, но и что было на этой территории и с этой территорией в далеком прошлом, что происходило с природой этих мест, что ждет ее в будущем. И вновь читатель оказывается втянутым в круговорот авторских рассуждений, вновь от читателя требуется активность мысли и чувств.
А. Л. Никитину удалось передать читателям ощущение современности, молодости науки археологии. Ведь делается она, как правило, руками молодежи: школьников, студентов, пионеров, комсомольцев, составляющих основной контингент всех без исключения археологических экспедиций. К ним, строителям завтрашнего дня, обращается автор.
Все сказанное выше в полной мере относится и к новой книге А. Л. Никитина «Костры на берегах». Она состоит из трех частей, трех своеобразных эссе, на первый взгляд, будто бы и не связанных друг с другом. Однако читатель, дойдя до последней страницы, поймет, что связь есть.
Две первые части книги посвящены археологии — той самой археологии, что с легкой руки журналистов приобрела окраску науки таинственной, чуть ли не мистической, ибо к ней намертво прирос штамп «тайна». Тайна чего угодно — веков, тысячелетий, какого-нибудь города или селения, наконец, могильника или отдельного захоронения, а лучше всего — клада. Штампом же стало и сопоставление труда археолога с работой следователя по уголовным делам, ведь тайна подразумевает в себе нечто детективное.
И читателю приходится с этим мириться, ибо профессия «археолог» — профессия редкая и информация о ней у большинства читателей недостаточна.
«Дороги веков» показывают труд археолога в его повседневности, лишенным детективного флера. Археологи обычные люди и трудятся среди обычных людей, встречая то понимание и сочувствие, то неприязнь и даже противодействие. Как всякий труд в науке, труд археолога тяжел и не всегда благодарен. Автору, в бытность его археологом, занятия археологией доставили много радостей и положительных эмоций, а также и много неприятностей. Жизнь как жизнь… И все это нашло отражение на страницах книги. Все, что было открыто А. Л. Никитиным в поле, описано на фоне современной Ярославщины с ее своеобычными людьми и неповторимой природой. Основная тема — неолит, изучением которого долго и успешно занимался автор, но эта тема обогащена множеством подтем и созвучий: история природы, мерянские могильники, древние славяне, средневековье и архитектура Переславля, наконец, наши дни.
В «Беломорском лабиринте» A. Л. Никитин сосредоточивает внимание лишь на одной теме. Судьба археолога и журналиста несколько раз забрасывает его на Терский берег Белого моря, в край почти незнаемый большинством из нас. Благодаря автору читатели имеют возможность посетить этот край с его неповторимыми ландшафтами, удивительной историей и трудным и противоречивым «сегодня». И тут возникает основная тема очередного «белого пятна» — каменные лабиринты Беломорья, удивительные сооружения, назначение которых до сих пор не разгадано наукой. А. Л. Никитин берется решить загадку по-своему и, что свойственно ему, пытается решить ее во взаимосвязи всей истории человека тех мест на протяжении чуть ли не десятка тысячелетий, да еще на фоне динамического развития природы Кольского полуострова. Это — единственно верный подход! И крайне поучительный для молодых людей, уже посвятивших себя науке или только выбирающих жизненный путь. Любая проблема в любой науке может быть успешно решена лишь комплексным путем, и чем сложнее проблема, тем шире должен быть кругозор ученого. Но решил ли проблему А. Л. Никитин? И да, и нет. Древнейшие обитатели Кольского полуострова, предки нынешних саамов, действительно пришли туда в самом начале послеледниковья. Сейчас это непреложный научный факт. Саамы действительно сохранили почти до наших дней способ хозяйствования невероятной древности, и автор убедительно показывает, что лабиринты им были не нужны, а потому и не ими построены. Но могли ли стать мореходами, морскими охотниками, строителями лабиринтов новые пришельцы из далекой Прибалтики и Северной Европы, как это представляется А. Л. Никитину? Могли, конечно, но могли быть и иные пришельцы, чьи следы почти неуловимы. Возможно, что какие-то племена следом за предками саамов также двигались из Центральной Европы, но водным путем. Они смогли преодолеть водное пространство, отрезавшее первопришельцев на Кольском полуострове. Возможно, они уже были морским народом, а возможно, стали им за время своего долгого путешествия на северо-восток Европы. Их морской способ хозяйствования оказался столь далек саамскому, что, живя рядом с саамами, строители лабиринтов почти не имели с ними контактов на протяжении длительного периода времени. А. Л. Никитин скорее всего прав в том, что изменение природных условий подорвало экономику «морских племен». Тогда иные из них могли перейти на «саамский» способ производства и раствориться со временем среди саамов. Другие могли усвоить способы охоты на лесную дичь от пришедших в Беломорье с востока угро-финнов и раствориться в их среде. Наконец упорствующие в сохранении традиции могли покинуть родные места. Все могло быть! Сейчас нет достаточного количества фактов и данных, чтобы решить проблему строго научным путем, но пути ее решения A. Л. Никитиным намечены верно, и читателям решать, насколько убедительны его выводы.
«Королевская сага» кажется оторванной от предыдущих частей, ибо в ней A. Л. Никитин ведет читателя в древний мир не посредством археологии — науки, занятой изучением материальной культуры древних, а посредством истории — науки, занятой изучением письменных документов. Здесь читатели с помощью автора погружаются в увлекательную среду исследования письменных источников, будь то летописные записи или легенды, саги или фольклорный материал.
Одна из таких легенд связана с знаменитой страной биармов.
«Биармия» — что это такое, где она, кто в ней жил и чем занимался, как туда проникали соседи? Вот круг вопросов, много лет мучающий ученые головы. A. Л. Никитин достаточно полно освещает историю поисков Биармии, излагает все точки зрения, проверяет все основания суждений и ни одно из них не признает достаточным.
A. Л. Никитин пока не нашел решительных приверженцев своей точки зрения в широких научных кругах, но сторонники у него уже есть, как есть и сторонники ниспровергаемых им мнений. Наука — всегда в движении, всегда в развитии, и то, что сегодня считается непреложной истиной, завтра может оказаться отнюдь не истиной, а проблемой, да еще столь трудной, что даже гипотезу выдвинуть будет невозможно.
Сейчас, пожалуй, даже не важно, нашел А. Л. Никитин Биармию или нет. Важно, что он показал, как ее искать. При этом он шел не относительно более простым путем популяризации, а более сложным путем, путем соединения научной мысли с художественным исследованием жизни.
Путь познания труден и не прям, любое знание дается огромным трудом. Поэтому поиски истины, предложенные А. Л. Никитиным, будут для читателей не только занимательны, но и полезны.
Дороги веков
По весне, еще самой ранней, когда с сосулек начинают срываться капли, выбивая на подоконниках частую и веселую солнечную дробь, когда сами сосульки начинают падать и биться с тонким хрустальным звоном, а снег сереет и оседает, словно его прижимают к разогревающейся земле длинные синие тени, — по весне мне начинают сниться летние сны.
Я вижу мерцающие под солнцем голубые извивы речушек, что текут неторопливо и плавно в тени шелестящих кустов или подмывая ослепительно белые обрывы, над которыми, словно трубы янтарных органов, поднимаются звонкие корабельные сосны; вижу загорелых людей с лопатами, слышу шорох осыпающегося песка, ощущаю в руках холодное и сильное тело бьющейся рыбы и рукоятку весла, которое поет и стонет, борясь с течением; вижу дальние закаты, когда небо наливается медью, и сонную тишину городской квартиры начинает тревожить терпкий и горький запах лесных костров.
Эти сны входят сначала робко и незаметно, скользят едва уловимыми тенями, потом приходят все чаще, и, просыпаясь, я подолгу бездумно стою у окна, смотрю на подернутое влажной дымкой небо, на стаи оголтелых воробьев, на прогалины в сквере и чувствую, как издалека, из-за горизонта долетает ко мне едва слышный шум струящейся воды, треск льдин и запах пробуждающегося от зимней спячки леса. И в сердце растет беспокойство о дальних дорогах, о не хоженых еще тропах, о земле, влажной и мягкой, которая готовится прорасти цветами, густыми травами, а из семечка, упавшего в снег, поднять маленький зеленый росток…
Настойчивый звонок будильника слабеет, гаснет, но почему-то не прекращается, словно завод бесконечен, и слабый молоточек все стучит и стучит о погасшую чашечку звонка…
Дождь! Это он барабанит по стеклу нудно и долго, словно бы на дворе не весна, а самая настоящая осень. Серенький слабый рассвет никак не может пробиться сквозь сетку дождя, чтобы обернуться весенним днем. В такой дождь выезжать? Но проснувшиеся мысли уже успели сделать зарядку и сейчас, опережая друг друга, пытаются расшевелить еще не пробудившееся тело: «Дождь? А на Переславль — всегда с дождем, если хочешь, чтобы там ждала хорошая погода. Сам знаешь, не первый раз так. Дождь? Это же замечательно: он съест остатки снега, проточит на озере лед, и в реку пойдет плотва. Так вставай же скорей, лентяй, потому что дел невпроворот и через два часа возле академического склада тебя будет ждать машина и твои спутники. Вставай!»
Мишина?
Да, все верно — сегодня уходит машина с оборудованием для экспедиции. И чертовски здорово, что ее удалось получить именно сегодня, накануне майских праздников, которые уже не смогут задержать нас в Москве.
Только вот по какой деревяшке постучать, чтобы в самый последний момент машина не сломалась?
Но машина приходит к складу ровно в десять, одновременно со слабыми проблесками синевы среди лохматых облаков.
Нас четверо: двое моих сотрудников, когда-то сокурсников по университету, Вадим и Саша, так сказать, костяк экспедиции, и Константин Иванович, или попросту Костя, наш общий приятель, заведующий складом, который помогает вытаскивать из подвала и укладывать в кузов снаряжение, полученное и упакованное в ящики накануне.
Раскладушки, спальные мешки, ведра, канистры, две керосинки, ящик с нивелиром, штатив, рейки… С кряканьем вскидываем вьючные ящики. Громыхают увязанные лопаты. Кажется, все!
Саша укладывает в кузове вещи, подгоняет плотнее ящики. Он — квартирьер и сегодня едет один. Мы с Вадимом приедем завтра — никогда не удается сделать все дела до отъезда. А Саша тем временем должен все привезти на нашу постоянную базу, выгрузить, распаковать, расставить, разложить… И наловить рыбы. Чует мое сердце, что там, на Вексе, сверкая под ножами хозяек, уже посыпалась на мостки первая весенняя чешуя!
Костя привычным глазом досматривает — все ли взято. Я проверяю по списку:
— А мотор-то вы, братцы, что же?
Вот-вот, чуть самое главное не забыли!
Поднатужившись, втаскиваем в кузов ящик с новым, еще не распечатанным подвесным мотором для лодки. Этим летом я собираюсь копать в нескольких местах, а потому скрепя сердце впервые соглашаюсь на мотор: конечно, на веслах тише и без хлопот, но не очень-то разгуляешься.
— Теперь ты кустарь-одиночка с мотором! — шутит Костя.
— Все, начальничек! — Саша выпрямляется в кузове и отирает вспотевший лоб. — Давай говори речь, и и путь!
Подобрав полы новенького плаща, он спрыгивает на землю, затягивает завязки у брезента и поднимает задний борт.
Все новое — новая машина, новый брезент, новый плащ на Саше, новая, еще блестящая фабричным глянцем кирзовая сумка, которая сползает ему на живот, когда он наклоняется, новые кирзовые же сапоги. И новая экспедиция. Пока я доволен ее составом. И не потому только, что два человека, с которыми мне придется делить радости и невзгоды грядущих дней, знакомы мне еще по университету. Нет. Дело здесь в ином.
Как известно, никто не может объять необъятное. Каменный век, эпоха первых металлов — вот «мое» время. Я не заглядываю в предшествующие тысячелетия великих оледенений, пытаясь разобраться только в последующих веках — от появления первой глиняной посуды до того, как человек научился обрабатывать железо. В здешних краях это произошло, по-видимому, в начале или в середине первого тысячелетия до нашей эры.
Дальше «эстафету», если таковая случится, должен подхватить Саша. Железный век — «его» эпоха. Он занимается загадками племен, лишь малая часть которых отмечена в первых строках русских летописей или упомянута в записках восточных купцов и путешественников. Да и как было этим людям привлечь к себе внимание спешащих за прибылью иноземцев, если жизнь их была простой и мирной, такой незамысловатой на первый взгляд? Они распахивали свои маленькие, усыпанные валунами поля, охотились в окрестных лесах, ловили рыбу в озерах и реках, выпасали по весне на сочных поемных лугах небольшие стада; они понемногу обживали скудную лесную землю, расчищали ее, протаптывали дороги, рубили маленькие поселки и укрепленные городки, торговали пушниной и медом с заезжими купцами, редко-редко собирались в набег на соседей, если уж те начинали особенно досаждать…
Теперь же, оглядываясь на то время, мы видим, что за тысячелетие с небольшим подобной жизни они без особого шума и помпы, не привлекая ничьего внимания, смогли заложить именно ту основу, на которой меньше чем в полтора столетия возникла и расцвела Северо-Восточная Русь.
Но это уже по ведомству Вадима, который занимается исключительно славянами.
Курганы, городища, летописи, повествующие о спорах и сварах князей то за наследство, то за престолы, то просто потехи ради, «заставы богатырские», русские города, зажженные татарскими стрелками, берестяные грамоты, древние волоки на торговых путях — да можно ли перечислить все, что приберегает для археолога прошлое и с чем так или иначе можно столкнуться при раскопках? А ведь переславская земля — одна из тех «срединных» древнерусских земель, историю которых мы знаем куда как плохо! Вот и уговорил я обоих своих знакомцев хоть часть этого лета, до начала их собственных экспедиций, провести на переславской земле, куда я отправляюсь ежегодно, а они — лишь изредка, разве только на весеннюю рыбалку.
Да, вот еще что… Порывшись в своем портфеле, я вручаю нашему квартирьеру флаг экспедиции: на белом поле, сшитом когда-то из двух белых коллекционных мешочков, синяя диагональ — «полуандреевский флаг», как иронизируют мои друзья. Почему бы и нет? Каждое утро флаг этот водружается на раскопе, а в плавании развевается на носу лодки.
Если у экспедиции есть начальник, то почему не быть у начальника личному штандарту?!
— С богом! — командую я, и через минуту машина медленно выкатывается со двора в переулок. Еще поворот — и ее зеленый брезентовый верх исчезает в потоке московских машин.
Экспедиция началась.
Началась экспедиция? Мне кажется, она началась не сейчас, а еще давным-давно, в незапамятные времена студенческих лет. И виноват во всем был дождь, тоскливый и беспросветный.
Накануне было тепло и ясно, озеро лежало свежевымытым зеркалом, и летняя ночь обволакивала мою палатку в Уреве заботливой звездной тишиной. И кто бы подумал о таком коварстве? Легкие, неслышные капли оседали на брезент росой, потом осмелели, били чаще и чаще, набирали силу, и под утро я проснулся уже в шуршании мелких капель, зарядивших не меньше чем на неделю.
С рассветом серая пелена приникла к овалу Плещеева озера, скрыла его, и только колышущаяся кромка воды чмокала и лизала низкий песчаный берег.
Моего терпения хватило только на два дня. Еще четыре я отсиживался и отсыпался в тесной, но теплой избушке Новожиловых, стоявшей у самого истока Вексы из озера, играя в подкидного дурака с такими же, как и я, застигнутыми непогодой рыбаками.
По ночам нас донимали тараканы.
Дождь прекратился только в воскресенье, уже к вечеру. Пелена туч, подворачивая край, как подол, медленно сползала на восток, и небо на западе становилось теплым и чистым.
Вытащенная за ненадобностью на берег старая хозяйская лодка текла по всем швам. И все же она оказалась достаточно крепкой, чтобы рискнуть отправиться на ней вниз по реке за хлебом и керосином в магазин.
Солнце садилось за дальним лесом. От воды поднимался пар, лес был полон влажной, булькающей тишины, и река, поднявшаяся в берегах, медленно влекла старую лодку через вскипающие водовороты и притихшие перекаты.
Редко на какой карте, только уж очень подробной, можно увидеть короткую синюю змейку Вексы, что тонкой голубой тропкой бежит из Плещеева озера в лесное озеро Сомино. Там она словно набирается сил после короткого отдыха и дальше к Волге бежит уже Большой Нерлью, расталкивая берега, набирая глубину, шевеля колеса у мельничных плотин.
Теперь по Вексе спускаются на байдарках туристы, местные жители возят на лодках сено, дрова, гуляют по воскресным дням, заливаясь ревом моторов… А ведь еще совсем недавно, какие-нибудь пятьсот-шестьсот лет назад, вот эта Векса была частью важной, чуть ли не главной дороги с Верхней Волги — от Твери, Ржева, Углича — во Владимиро-Суздальскую землю. Стоял тогда на Плещеевом озере загадочный древний город Клещин, потом, уже на Трубеже, встал Переславль-Залесский, первым из всех окружающих городов и княжеств «потянувший» к Москве… И, скользя теперь по безмолвной, зарастающей речке, ведомой лишь рыболовам и охотникам, приезжающим в эти края, словно повторяешь древний путь из Ополья в Залесье.
То далекое лето было для меня не первым на Переславщине.
Я приезжал сюда еще в школьные годы как рыбак и охотник, бродил здесь с ружьем по осенним болотам, взбирался над озером на крутые холмы, изрытые оспинами от раскопанных некогда курганов, успев полюбить густые дебри лесов и тоскливую жуть холодных болот, синие просторы вод и сияние белых стен старинных монастырей над городом.
Я ходил по этой земле, приглядываясь, принюхиваясь к тревожным лесным запахам, учась отличать в их общем порыве сладковатый и душный запах болот от свежести и чуть уловимой йодистости озера, долетающих с ветром из-за холмов. Смола корабельных рощ плавилась на солнце с медом цветущего вереска; яркие метелки иван-чая вспыхивали между деревьев на вырубках, где, наклоняя головки цветов, суетливо гудели мохнатые шмели. Перескакивая с ветки на ветку, над моей головой цокали рыжие длиннохвостые белки, а из-за поворотов реки поднимались, всплескивая крыльями, тяжелые ожиревшие утки…
Но все это оказалось началом, как бы подготовкой сцены с ее самыми первыми статистами.
Взглянуть новыми глазами на этот, казалось, такой знакомый, исхоженный край помог мне Пришвин — та его тоненькая, трогающая вниманием к окружающему миру книжка, которую он назвал «Родники Берендея». Я читал ее и перечитывал, сравнивал прочитанное с виденным и однажды поймал себя на мысли, что я, археолог, не знаю здешней переславской археологии. Впрочем, археологии ли? Вернее — той земли, по которой хожу. Правда, тогда я по-настоящему не стал еще археологом. Время мое еще как бы не обрело своей «полноты»…
Стать кем-то… То есть перестать быть прежним? Стать иным? Для этого требовалось нечто большее, чем одно знание.
Раскапывая, расчищая в Новгороде остатки дома на Холопьей улице, я без трепета и волнения ходил по деревянным мостовым четырнадцатого века. Ни обломки глиняных горшков, которые по вечерам, оставшись после работы, я зарисовывал на карточки по просьбе одного из знакомых археологов, ни редкостные вещи, некогда завезенные на новгородскую землю «заморскими гостями», ни — что греха таить! — даже знаменитые берестяные грамоты «…от Анфима», которые только еще начинали попадаться и которыми бредила тогда вся экспедиция, не трогали мое воображение. Чужды и холодны показались мне на следующий год раскаленные закавказским солнцем руины Аринберда и Кармир-Блура с их величественными контрфорсами, сырцовыми стенами, узкими, засыпанными землей коридорами, с их бронзовыми щитами и распадающимися от ржавчины мечами в древнеурартском цейхгаузе, с грудами красно-лощеных кувшинов в дворцовых кладовых, хранивших на пористых стенках легкую изморось вина почти трехтысячелетней давности.
Во всем этом чего-то не хватало. Чего?
Наверное, людей. Тех, кто создавал эти вещи, жил с ними, вкладывал в них частицы своих судеб.
Это не романтика. В этом и заключена настоящая наука, только путь к ней не каждый может увидеть сам, а подсказать, показать его… для этого тоже ведь необходим талант. Вот почему, когда мне показывали проржавевший, сточенный нож с костяной рукояткой, на которой чернели круглые глазки узора, — нож, который, быть может, держал, поигрывая, в своих руках сам Василий Буслаев, — и советовали запомнить его форму, размеры, орнамент, я ощущал в себе как бы внутреннее сопротивление: зачем? Чтобы знать? Но само знание — для чего оно? И когда я зарисовывал древний лощеный кувшин, у которого следовало запомнить изгиб ручки и форму носика, мысль моя устремлялась совсем на иное — кто и что пил из этого кувшина?
Да, археолог должен знать вещи — их форму, материал, из которого они сделаны, способ изготовления, но при этом должен помнить, что все это только ниточка, с чьей помощью он обязан идти дальше, к людям, к Человеку, на котором, как лучи, собранные линзой, сходится все, что было раньше и делается сейчас. Вот почему, еще не постигнув этой простейшей из истин, я бился о стены науки, как бьется в поисках выхода бабочка, залетевшая из темноты под сияющий колпак абажура. И меньше всего мог думать, что на пути этих исканий меня захватит «камень» — тот каменный век, мимо которого так резво пробегали посетители музеев и мы, студенты, сдававшие когда-то основы археологии.
Время это казалось мне совсем сухим и безликим. Камень я с детства любил иной, сохранивший свои первозданные краски и грани — не тронутый человеком, такой, каким открывается он на изломе под волнующим ударом геологического молотка.
А здесь — битый камень. Интересно? Ну-ну…
Тут-то и сыграл свою роль Пришвин.
Как-то вдруг оказалось, что каменный век находится не где-то далеко, за тридевять земель, а лежит здесь же, под боком, на Вексе. Во всяком случае, если и не самый «век», то оставшаяся от тех времен неолитическая стоянка Польцо, которую видел М. М. Пришвин, вместе с краеведами путешествовавший «на попе» по рекам залесской земли. И так зорко, так точно этот опытный наблюдатель и странствователь перекинул мостик из настоящего в прошлое, описав в «Родниках Берендея» и раскопки, и свое пробуждение на следующее утро, и размышление о плотве, что все это мне захотелось пережить и увидеть самому.
Но где оно, это Польцо?
Найти его помог Виктор Новожилов, сын хозяйки дома, в котором в тот раз я спасался от непогоды.
Виктор не любил разговоров, трудно сходился с людьми, когда не было дела по дому, взяв острогу, отплывал в тростники, чтобы колоть рыбу. Медлительный, угрюмый, с голубой мутью от болезни в глазах, он работал мотористом на торфопредприятии и потому каждое утро отправлялся в поселок на работу на лодке. Он захватил конец войны, вернулся контуженым, и с тех пор по вечерам, когда в доме зажигали керосиновую лампу или уже ложились спать, его вдруг бросал на пол тяжелый, долгий припадок, на губах выступала пена, закостеневало тело, руки и ноги сводило в отчаянной судороге. Несколько раз его пытались лечить, он ложился в больницы. Но через год-полтора по возвращении домой его глаза незаметно начинала заволакивать мутная голубая пелена, он становился мрачнее, молчаливее, сторонился людей, словно прислушиваясь, как где-то внутри его просыпается и растет то страшное и неотвратимое, от чего его безуспешно пытаются вылечить врачи.
Мне казалось, что и в озеро он уходит с какой-то тайной надеждой найти излечение; что гнет и крутит его не болезнь, а воспоминание о войне, о том, что было пережито, как взрыв, что вырвал его однажды из числа живущих, и с тех пор он все ищет и ищет дорогу к людям, и успокаивается, и верит, пока снова не охватит его серая мгла войны.
Знакомы с Виктором мы были и раньше, но только теперь, за дни вынужденного дождливого плена, Виктор привык ко мне. Мы вместе спустили в тот день старую лодку с берега, и теперь, вычерпывая из нее воду, я вспомнил о Пришвине и спросил Виктора, стоявшего рядом, не знает ли он здесь место, называемое Польцо. То самое, где когда-то вели раскопки.
— Да как же не знать? — улыбнулся он неожиданно широкой и доброй улыбкой. — Это же у моста, знаешь, где узкоколейка? И раскопки помню, сам работал мальчишкой перед войной. Высокий такой археолог приезжал, Петр Николаевич его звали… Вот подумай, сколько лет прошло, а помню, как его зовут! Мы, мальчишки, все у него копали. Иглу костяную с зубьями нашли. А черепков там и сейчас много, с дырочками, такие они все… Говорили, что там люди первобытные жили, а черепки — от горшков ихних. Да тебе там всякий покажет! И ямы еще видны, у самого моста. Знаешь Бочковых? Вот справа у тебя огород Бочковых будет, а напротив как раз оно, Польцо это…
Мост я знал. Вернее, тогда там было два моста через Вексу — обычный, для телег и машин, и железнодорожный, с одной колеей. Два раза в сутки пробегал по узкоколейке в Переславль маленький, почти игрушечный паровозик с несколькими вагончиками торфа.
Возле мостов берега Вексы повышались. Обрывалась чащоба ольхи, ивняка, мелкого осинника. На правом, более высоком берегу начинались дома поселка. Напротив, на левом берегу, низком, но сухом, от воды шла ровная зеленая лужайка, за которой поднимался молодой соснячок.
Особого впечатления место это на меня не произвело, и, побродив по берегу, я отправился по тропке в магазин, привязав лодку к мостку возле огородов. Там она и стояла, дожидаясь меня и медленно наполняясь водой.
На обратном уже пути, спускаясь к лодке, я споткнулся о корень сосны, длинной узловатой змеей перебегавший дорогу. Рядом с ним на прибитом дождем песке лежал черепок, покрытый мелкими ямками, словно отпечатками крупных дождевых капель, — первый неолитический черепок, который я нашел сам. Чуть поодаль виднелся еще один и еще…
Что же, значит, стоянка была не только на левом, но и на правом, более крутом берегу, где никто не копал? А если посмотреть на огородах, где нет дерна, где все должно лежать на поверхности?
…Назад я отплывал уже затемно. Поднявшаяся луна протянула по плесам желтый струящийся след. На носу лодки под сумкой с хлебом стояло старое дырявое ведро, которое нашли для меня сердобольные хозяева огорода. Оно было доверху наполнено обломками кремня, черепками, какими-то неведомыми мне орудиями, обломками костей — всем тем, что я успел найти и собрать на грядах и в междурядьях огородов.
Беззвучно расходились круги на плесах, в темной воде тускло мерцало плотное серебро язей. Под днищем бормотно журчала вода, рассказывая о чем-то своем, ворчала и сопротивлялась, когда я сильнее нажимал на весло. А на одном из поворотов резко зашуршали тростники, пропуская тяжелое тело, и из чащи выдвинулся горбатый силуэт лося. Он замер, смотря на приближающуюся лодку, затем с храпом втянул воздух, повернулся и скрылся в кустах. И тогда до дрожи в спине я вдруг почувствовал, что не лось, а новый мир, суровый и прекрасный в своей силе и неизбывной юности, принял меня к себе на одном из поворотов маленькой лесной речки…
С Новожиловыми я простился на следующий день — он был солнечным, легким, только раз осыпал меня кратким и крупным ливнем.
К Переславлю я шел вдоль узкоколейки по противопожарной борозде, прорезанной в почве широким плугом. Почти двухпудовый рюкзак с первыми находками оттягивал плечи. Наклонившись, я смотрел, как меняется под ногами цвет песка, как из белого он превращается в темно-кирпичный, потом сменяется ярко-оранжевым или желтым; как то там, то тут начинают мелькать в нем отщепы кремня. И, наконец, пройдя полтора километра от Польца, вместе с двумя неолитическими черепками я поднял маленькое кремневое сверло.
Передо мной лежала еще никому не известная древняя стоянка. Примерно в полукилометре дальше я нашел еще одну.
Они-то и решили мою судьбу.
Поделиться книгой: