Легкомысленный иностранецъ можетъ упрекнуть и меня, и рабочаго, и мужика въ томъ, что, "обжуливая государство", мы сами создаемъ свой собственный голодъ. Но и я, и рабочій, и мужикъ отдаемъ себѣ совершенно ясный отчетъ въ томъ, что государство — это отнюдь не мы, а государство — это міровая революція. И что каждый украденный у насъ рубль, день работы, снопъ хлѣба пойдутъ въ эту самую бездонную прорву міровой революціи: на китайскую красную армію, на англійскую забастовку, на германскихъ коммунистовъ, на откормъ коминтерновской шпаны. Пойдутъ на военные заводы пятилѣтки, которая строится все же въ расчетѣ на войну за міровую революцію. Пойдутъ на укрѣпленіе того же дикаго партійно-бюрократическаго кабака, отъ котораго стономъ стонемъ всѣ мы.

Нѣтъ, государство — это не я. И не мужикъ, и не рабочій. Государство для насъ — это совершенно внѣшняя сила, насильственно поставившая насъ на службу совершенно чуждымъ намъ цѣлямъ. И мы отъ этой службы изворачиваемся, какъ можемъ.

ТЕОРІЯ ВСЕОБЩАГО НАДУВАТЕЛЬСТВА

Служба же эта заключается въ томъ, чтобы мы возможно меньше ѣли и возможно больше работали во имя тѣхъ же бездонныхъ универсально революціонныхъ аппетитовъ. Во-первыхъ, не ѣвши, мы вообще толкомъ работать не можемъ: одни — потому, что нѣтъ силъ, другіе — потому, что голова занята поисками пропитанія. Во вторыхъ, партійно-бюрократическій кабакъ, нацѣленный на міровую революцію, создаетъ условія, при которыхъ толкомъ работать совсѣмъ ужъ нельзя. Рабочій выпускаетъ бракъ, ибо вся система построена такъ, что бракъ является его почти единственнымъ продуктомъ; о томъ, какъ работаетъ мужикъ — видно по неизбывному совѣтскому голоду. Но тема о совѣтскихъ заводахъ и совѣтскихъ поляхъ далеко выходитъ за рамки этихъ очерковъ. Что же касается лично меня, то и я поставленъ въ такія условія, что не жульничать я никакъ не могу.

Я работаю въ области спорта — и меня заставляютъ разрабатывать и восхвалять проектъ гигантскаго стадіона въ Москвѣ. Я знаю, что для рабочей и прочей молодежи нѣтъ элементарнѣйшихъ спортивныхъ площадокъ, что люди у лыжныхъ станцій стоятъ въ очереди часами, что стадіонъ этотъ имѣетъ единственное назначеніе — пустить пыль въ глаза иностранцевъ, обжулить иностранную публику размахомъ совѣтской физической культуры. Это дѣлается для міровой революціи. Я — противъ стадіона, но я не могу ни протестовать, ни уклониться отъ него.

Я пишу очерки о Дагестанѣ — изъ этихъ очерковъ цензура выбрасываетъ самые отдаленные намеки на тотъ весьма существенный фактъ, что весь плоскостной Дагестанъ вымираетъ отъ маляріи, что вербовочныя организаціи вербуютъ туда людей (кубанцевъ и украинцевъ) приблизительно на вѣрную смерть... Конечно, я не пишу о томъ, что золота, которое тоннами идетъ на революцію во всемъ мірѣ и на соціалистическій кабакъ въ одной странѣ, не хватило на покупку нѣсколькихъ килограммовъ хинина для Дагестана... И по моимъ очеркамъ выходитъ, что на Шипкѣ все замѣчательно спокойно и живописно. Люди ѣдутъ, пріѣзжаютъ съ маляріей и говорятъ мнѣ вещи, отъ которыхъ надо бы краснѣть...

Я ѣду въ Киргизію и вижу тамъ неслыханное разореніе киргизскаго скотоводства, неописуемый даже для совѣтской Россіи, кабакъ животноводческихъ совхозовъ, концентраціонные лагери на рѣкѣ Чу, цыганскіе таборы оборванныхъ и голодныхъ кулацкихъ семействъ, выселенныхъ сюда изъ Украины. Я чудомъ уношу свои ноги отъ киргизскаго возстанія, а киргизы зарѣзали бы меня, какъ барана, и имѣли бы весьма вѣскія основанія для этой операціи — я русскій и изъ Москвы. Для меня это было бы очень невеселое похмѣлье на совсѣмъ ужъ чужомъ пиру, но какое дѣло киргизамъ до моихъ политическихъ взглядовъ?

И обо всемъ этомъ я не могу написать ни слова. А не писать — тоже нельзя. Это значитъ — поставить крестъ надъ всякими попытками литературной работы и, слѣдовательно, — надо всякими возможностями заглянуть вглубь страны и собственными глазами увидѣть, что тамъ дѣлается. И я вру.

Я вру, когда работаю переводчикомъ съ иностранцами. Я вру, когда выступаю съ докладами о пользѣ физической культуры, ибо въ мои тезисы обязательно вставляются разговоры о томъ, какъ буржуазія запрещаетъ рабочимъ заниматься спортомъ и т.п. Я вру, когда составляю статистику совѣтскихъ физкультурниковъ — цѣликомъ и полностью высосанную мною и моими сотоварищами по работѣ изъ всѣхъ нашихъ пальцевъ, — ибо "верхи" требуютъ крупныхъ цифръ, такъ сказать, для экспорта заграницу...

Это все вещи похуже пяти килограммъ икры изъ иностраннаго распредѣлителя. Были вещи и еще похуже... Когда сынъ болѣлъ тифомъ и мнѣ нуженъ былъ керосинъ, а керосина въ городѣ не было, — я воровалъ этотъ керосинъ въ военномъ кооперативѣ, въ которомъ служилъ въ качествѣ инструктора. Изъ за двухъ литровъ керосина, спрятанныхъ подъ пальто, я рисковалъ разстрѣломъ (военный кооперативъ). Я рисковалъ своей головой, но въ такой же степени я готовъ былъ свернуть каждую голову, ставшую на дорогѣ къ этому керосину. И вотъ, крадучись съ этими двумя литрами, торчавшими у меня изъ подъ пальто, я наталкиваюсь носъ къ носу съ часовымъ. Онъ понялъ, что у меня керосинъ и что этого керосина трогать не слѣдуетъ. А что было бы, если бы онъ этого не понялъ?..

У меня передъ революціей не было ни фабрикъ, ни заводовъ, ни имѣній, ни капиталовъ. Я не потерялъ ничего такого, что можно было бы вернуть, какъ, допустимъ, въ случаѣ переворота, можно было бы вернуть домъ. Но я потерялъ 17 лѣтъ жизни, которые безвозвратно и безсмысленно были ухлопаны въ этотъ сумасшедшій домъ совѣтскихъ принудительныхъ работъ во имя міровой революціи, въ жульничество, которое диктовалось то голодомъ, то чрезвычайкой, то профсоюзомъ — а профсоюзъ иногда не многимъ лучше чрезвычайки. И, конечно, даже этими семнадцатью годами я еще дешево отдѣлался. Десятки милліоновъ заплатили всѣми годами своей жизни, всей своей жизнью...

Временами появлялась надежда на то, что на россійскихъ просторахъ, удобренныхъ милліонами труповъ, обогащенныхъ годами нечеловѣческаго труда и нечеловѣческой плюшкинской экономіи, взойдутъ, наконецъ, ростки какой-то человѣческой жизни. Эти надежды появлялись до тѣхъ поръ, пока я не понялъ съ предѣльной ясностью — все это для міровой революціи, но не для страны.

Семнадцать лѣтъ накапливалось великое отвращенье. И оно росло по мѣрѣ того, какъ росъ и совершенствовался аппаратъ давленія. Онъ уже не работалъ, какъ паровой молотъ, дробящими и слышными на весь міръ ударами. Онъ работалъ, какъ гидравлическій прессъ, сжимая неслышно и сжимая на каждомъ шагу, постепенно охватывая этимъ давленіемъ абсолютно всѣ стороны жизни...

Когда у васъ подъ угрозой револьвера требуютъ штаны — это еще терпимо. Но когда отъ васъ подъ угрозой того же револьвера требуютъ, кромѣ штановъ, еще и энтузіазма, — жить становится вовсе невмоготу, захлестываетъ отвращеніе.

Вотъ это отвращеніе толкнуло насъ къ финской границѣ.

ТЕХНИЧЕСКАЯ ОШИБКА

Долгое время надъ нашими попытками побѣга висѣло нѣчто вродѣ фатума, рока, невезенья — называйте, какъ хотите. Первая попытка была сдѣлана осенью 1932 года. Все было подготовлено очень неплохо, включая и развѣдку мѣстности. Я предварительно поѣхалъ въ Карелію, вооруженный, само собою разумѣется, соотвѣтствующими документами, и выяснилъ тамъ приблизительно все, что мнѣ нужно было. Но благодаря нѣкоторымъ чисто семейнымъ обстоятельствамъ, мы не смогли выѣхать раньше конца сентября — время для Кареліи совсѣмъ не подходящее, и передъ нами всталъ вопросъ: не лучше ли отложить все это предпріятіе до слѣдующаго года.

Я справился въ московскомъ бюро погоды — изъ его сводокъ явствовало, что весь августъ и сентябрь въ Кареліи стояла исключительно сухая погода, не было ни одного дождя. Слѣдовательно, угроза со стороны карельскихъ болотъ отпадала, и мы двинулись.

Московское бюро погоды оказалось, какъ въ сущности слѣдовало предполагать заранѣе, совѣтскимъ бюро погоды. Въ августѣ и сентябрѣ въ Кареліи шли непрерывные дожди. Болота оказались совершенно непроходимыми. Мы четверо сутокъ вязли и тонули въ нихъ и съ великимъ трудомъ и рискомъ выбирались обратно. Побѣгъ былъ отложенъ на іюнь 1933 г.

8 іюня 1933 года, рано утромъ, моя belle-soeur Ирина поѣхала въ Москву получать уже заказанные билеты. Но Юра, проснувшись, заявилъ, что у него какія-то боли въ животѣ. Борисъ ощупалъ Юру, и оказалось что-то похожее на аппендицитъ. Борисъ поѣхалъ въ Москву "отмѣнять билеты", я вызвалъ еще двухъ врачей, и къ полудню всѣ сомнѣнія разсѣялись: аппендицитъ. Везти сына въ Москву, въ больницу, на операцію по жуткимъ подмосковнымъ ухабамъ я не рискнулъ. Предстояло выждать конца припадка и потомъ дѣлать операцію. Но во всякомъ случаѣ побѣгъ былъ сорванъ второй разъ. Вся подготовка, такая сложная и такая опасная — продовольствіе, документы, оружіе и пр. — все было сорвано. Психологически это былъ жестокій ударъ, совершенно непредвидѣнный и неожиданный ударъ, свалившійся, такъ сказать, совсѣмъ непосредственно отъ судьбы. Точно кирпичъ на голову...

Побѣгъ былъ отложенъ на начало сентября — ближайшій срокъ поправки Юры послѣ операціи.

Настроеніе было подавленное. Трудно было идти на такой огромный рискъ, имѣя позади двѣ такъ хорошо подготовленныя и все же сорвавшіяся попытки. Трудно было потому, что откуда-то изъ подсознанія безформенной, но давящей тѣнью выползало смутное предчувствіе, суевѣрный страхъ передъ новымъ ударомъ, ударомъ неизвѣстно съ какой стороны.

Наша основная группа — я, сынъ, братъ и жена брата — были тѣсно спаянной семьей, въ которой каждый другъ въ другѣ былъ увѣренъ. Всѣ были крѣпкими, хорошо тренированными людьми, и каждый могъ положиться на каждаго. Пятый участникъ группы былъ болѣе или менѣе случаенъ: старый бухгалтеръ Степановъ (фамилія вымышлена), у котораго заграницей, въ одномъ изъ лимитрофовъ, осталась вся его семья и всѣ его родные, а здѣсь, въ СССР, потерявъ жену, онъ остался одинъ, какъ перстъ. Во всей организаціи побѣга онъ игралъ чисто пассивную роль, такъ сказать, роль багажа. Въ его честности мы были увѣрены точно такъ же, какъ и въ его робости.

Но кромѣ этихъ пяти непосредственныхъ участниковъ побѣга, о проектѣ зналъ еще одинъ человѣкъ — и вотъ именно съ этой стороны и пришелъ ударъ.

Въ Петроградѣ жилъ мой очень старый пріятель, Іосифъ Антоновичъ. И у него была жена г-жа Е., женщина изъ очень извѣстной и очень богатой польской семьи, чрезвычайно энергичная, самовлюбленная и неумная. Такими бываетъ большинство женщинъ, считающихъ себя великими дипломатками.

За три недѣли до нашего отъѣзда въ моей салтыковской голубятнѣ, какъ снѣгъ на голову, появляется г-жа Е., въ сопровожденіи мистера Бабенко. Мистера Бабенко я зналъ по Питеру — въ квартирѣ Іосифа Антоновича онъ безвылазно пьянствовалъ года три подрядъ.

Я былъ удивленъ этимъ неожиданнымъ визитомъ, и я былъ еще болѣе удивленъ, когда г-жа Е. стала просить меня захватить съ собой и ее. И не только ее, но и мистера Бабенко, который, дескать, является ея женихомъ или мужемъ, или почти мужемъ — кто тамъ разберетъ при совѣтской простотѣ нравовъ.

Это еще не былъ ударъ, но это уже была опасность. При нашемъ нервномъ состояніи, взвинченномъ двумя годами подготовки, двумя годами неудачъ, эта опасность сразу приняла форму реальной угрозы. Какое право имѣла г-жа Е. посвящать м-ра Бабенко въ нашъ проектъ безъ всякой санкціи съ нашей стороны? А что Бабенко былъ посвященъ — стало ясно, несмотря на всѣ отпирательства г-жи Е.

Въ субъективной лойяльности г-жи Е. мы не сомнѣвались. Но кто такой Бабенко? Если онъ сексотъ, — мы все равно никуда не уѣдемъ и никуда не уйдемъ. Если онъ не сексотъ, — онъ будетъ намъ очень полезенъ — бывшій артиллерійскій офицеръ, человѣкъ съ прекраснымъ зрѣніемъ и прекрасной оріентировкой въ лѣсу. А въ Кареліи, съ ея магнитными аномаліями и ненадежностью работы компаса, оріентировка въ странахъ свѣта могла имѣть огромное значеніе. Его охотничьи и лѣсные навыки мы провѣрили, но въ его артиллерійскомъ прошломъ оказалась нѣкоторая неясность.

Зашелъ разговоръ объ оружіи, и Бабенко сказалъ, что онъ, въ свое время много тренировался на фронтѣ въ стрѣльбѣ изъ нагана и что на пятьсотъ шаговъ онъ довольно увѣренно попадалъ въ цѣль величиной съ человѣка.

Этотъ "наганъ" подѣйствовалъ на меня, какъ ударъ обухомъ. На пятьсотъ шаговъ наганъ вообще не можетъ дать прицѣльнаго боя, и этого обстоятельства бывшій артиллерійскій офицеръ не могъ не знать.

Въ стройной біографіи Николая Артемьевича Бабенки образовалась дыра, и въ эту дыру хлынули всѣ наши подозрѣнія...

Но что намъ было дѣлать? Если Бабенко — сексотъ, то все равно мы уже "подъ стеклышкомъ", все равно гдѣ-то здѣсь же въ Салтыковкѣ, по какимъ-то окнамъ и угламъ, торчатъ ненавистные намъ агенты ГПУ, все равно каждый нашъ шагъ — уже подъ контролемъ...

Съ другой стороны, какой смыслъ Бабенкѣ выдавать насъ? У г-жи Е. въ Польшѣ — весьма солидное имѣніе, Бабенко — женихъ г-жи Е., и это имѣніе, во всякомъ случаѣ, привлекательнѣе тѣхъ тридцати совѣтскихъ сребренниковъ, которые Бабенко, можетъ быть, получитъ — а можетъ быть, и не получитъ — за предательство...

Это было очень тяжелое время неоформленныхъ подозрѣній и давящихъ предчувствій. Въ сущности, съ очень большимъ рискомъ и съ огромными усиліями, но мы еще имѣли возможность обойти ГПУ: ночью уйти изъ дому въ лѣсъ и пробираться къ границѣ, но уже персидской, а не финской, и уже безъ документовъ и почти безъ денегъ.

Но... мы поѣхали. У меня было ощущенье, точно я ѣду въ какой-то похоронной процессіи, а покойники — это всѣ мы.

Въ Питерѣ насъ долженъ былъ встрѣтить Бабенко и присоединиться къ намъ. Поѣздка г-жи Е. отпала, такъ какъ у нея появилась возможность легальнаго выѣзда черезъ Интуристъ[2]. Бабенко встрѣтилъ насъ и очень быстро и ловко устроилъ намъ плацъ-пересадочные билеты до ст. Шуйская Мурманской ж. д.

Я не думаю, чтобы кто бы то ни было изъ насъ находился во вполнѣ здравомъ умѣ и твердой памяти. Я какъ-то вяло отмѣтилъ въ умѣ и "оставилъ безъ послѣдствій" тотъ фактъ, что вагонъ, на который Бабенко досталъ плацкарты, былъ послѣднимъ, въ хвостѣ поѣзда, что какими-то странными были номера плацкартъ — въ разбивку: 3-ій, 6-ой, 8-ой и т.д., что главный кондукторъ безъ всякой къ этому необходимости заставилъ насъ разсѣсться "согласно взятымъ плацкартамъ", хотя мы договорились съ пассажирами о перемѣнѣ мѣстъ. Да и пассажиры были странноваты...

Вечеромъ мы всѣ собрались въ одномъ купе. Бабенко разливалъ чай, и послѣ чаю я, уже давно страдавшій безсоницей, заснулъ какъ-то странно быстро, точно въ омутъ провалился...

Я сейчасъ не помню, какъ именно я это почувствовалъ... Помню только, что я рѣзко рванулся, отбросилъ какого-то человѣка къ противоположной стѣнкѣ купе, человѣкъ глухо стукнулся головой объ стѣнку, что кто-то повисъ на моей рукѣ, кто-то цѣпко обхватилъ мои колѣна, какія-то руки сзади судорожно вцѣпились мнѣ въ горло — а прямо въ лицо уставились три или четыре револьверныхъ дула.

Я понялъ, что все кончено. Точно какая-то черная молнія вспыхнула невидимымъ свѣтомъ и освѣтила все — и Бабенко съ его странной теоріей баллистики, и странные номера плацкартъ, и тѣхъ 36 пассажировъ, которые въ личинахъ инженеровъ, рыбниковъ, бухгалтеровъ, желѣзнодорожниковъ, ѣдущихъ въ Мурманскъ, въ Кемь, въ Петрозаводскъ, составляли, кромѣ насъ, все населеніе вагона.

Вагонъ былъ наполненъ шумомъ борьбы, тревожными криками чекистовъ, истерическимъ визгомъ Степушки, чьимъ-то раздирающимъ уши стономъ... Вотъ почтенный "инженеръ" тычетъ мнѣ въ лицо кольтомъ, кольтъ дрожитъ въ его рукахъ, инженеръ приглушенно, но тоже истерически кричитъ: "руки вверхъ, руки вверхъ, говорю я вамъ!"

Приказаніе — явно безсмысленное, ибо въ мои руки вцѣпилось человѣка по три на каждую и на мои запястья уже надѣта "восьмерка" — наручники, тѣсно сковывающіе одну руку съ другой... Какой-то вчерашній "бухгалтеръ" держитъ меня за ноги и вцѣпился зубами въ мою штанину. Человѣкъ, котораго я отбросилъ къ стѣнѣ, судорожно вытаскиваетъ изъ кармана что-то блестящее... Словно все купе ощетинилось стволами наганомъ, кольтовъ, браунинговъ...

___

Мы ѣдемъ въ Питеръ въ томъ же вагонѣ, что и выѣхали. Насъ просто отцѣпили отъ поѣзда и прицѣпили къ другому. Вѣроятно, внѣ вагона никто ничего и не замѣтилъ.

Я сижу у окна. Руки распухли отъ наручниковъ, кольца которыхъ оказались слишкомъ узкими для моихъ запястій. Въ купе, ни на секунду не спуская съ меня глазъ, посмѣнно дежурятъ чекисты — по три человѣка на дежурство. Они изысканно вѣжливы со мной. Нѣкоторые знаютъ меня лично. Для охоты на столь "крупнаго звѣря", какъ мы съ братомъ, ГПУ, повидимому, мобилизовало половину тяжело-атлетической секціи ленинградскаго "Динамо". Хотѣли взять насъ живьемъ и по возможности неслышно.

Сдѣлано, что и говорить, чисто, хотя и не безъ излишнихъ затрать. Но что для ГПУ значатъ затраты? Не только отдѣльный "салонъ вагонъ", и цѣлый поѣздъ могли для насъ подставить.

На полкѣ лежитъ уже ненужное оружіе. У насъ были двѣ двухстволки, берданка, малокалиберная винтовка и у Ирины — маленькій браунингъ, который Юра контрабандой привезъ изъ заграницы... Въ лѣсу, съ его радіусомъ видимости въ 40 — 50 метровъ, это было бы очень серьезнымъ оружіемъ въ рукахъ людей, которые бьются за свою жизнь. Но здѣсь, въ вагонѣ, мы не успѣли за него даже и хватиться.

Грустно — но уже все равно. Жребій былъ брошенъ, и игра проиграна въ чистую...

Въ вагонѣ распоряжается тотъ самый толстый "инженеръ", который тыкалъ мнѣ кольтомъ въ физіономію. Зовутъ его Добротинъ. Онъ разрѣшаетъ мнѣ подъ очень усиленнымъ конвоемъ пойти въ уборную, и, проходя черезъ вагонъ, я обмѣниваюсь дѣланной улыбкой съ Борисомъ, съ Юрой... Всѣ они, кромѣ Ирины, тоже въ наручникахъ. Жалобно смотритъ на меня Степушка. Онъ считалъ, что на предательство со стороны Бабенки — одинъ шансъ на сто. Вотъ этотъ одинъ шансъ и выпалъ...

Здѣсь же и тоже въ наручникахъ сидитъ Бабенко съ угнетенной невинностью въ бѣгающихъ глазахъ... Господи, кому при такой роскошной мизансценѣ нуженъ такой дешевый маскарадъ!..

Поздно вечеромъ во внутреннемъ дворѣ ленинградскаго ГПУ Добротинъ долго ковыряется ключемъ въ моихъ наручникахъ и никакъ не можетъ открыть ихъ. Руки мои превратились въ подушки. Борисъ, уже раскованный, разминаетъ кисти рукъ и иронизируетъ: "какъ это вы, товарищъ Добротинъ, при всей вашей практикѣ, до сихъ поръ не научились съ восьмерками справляться?"

Потомъ мы прощаемся съ очень плохо дѣланнымъ спокойствіемъ. Жму руку Бобу. Ирочка цѣлуетъ меня въ лобъ. Юра старается не смотрѣть на меня, жметъ мнѣ руку и говоритъ:

— Ну, что-жъ, Ватикъ... До свиданія... Въ четвертомъ измѣреніи...

Это его любимая и весьма утѣшительная теорія о метампсихозѣ въ четвертомъ измѣреніи; но голосъ не выдаетъ увѣренности въ этой теоріи.

Ничего, Юрчинька. Богъ дастъ — и въ третьемъ встрѣтимся...

___

Стоитъ совсѣмъ пришибленный Степушка — онъ едва-ли что-нибудь соображаетъ сейчасъ. Вокругъ насъ плотнымъ кольцомъ выстроились всѣ 36 захватившихъ насъ чекистовъ, хотя между нами и волей — циклопическія желѣзо-бетонныя стѣны тюрьмы ОГПУ — тюрьмы новой стройки. Это, кажется, единственное, что совѣтская власть строитъ прочно и въ расчетѣ на долгое, очень долгое время.

Я подымаюсь по какимъ-то узкимъ бетоннымъ лѣстницамъ. Потомъ цѣлый лабиринтъ корридоровъ. Двухчасовый обыскъ. Одиночка. Четыре шага впередъ, четыре шага назадъ. Безсонныя ночи. Лязгъ тюремныхъ дверей...

И ожиданіе.

ДОПРОСЫ

Въ корридорахъ тюрьмы — собачій холодъ и образцовая чистота. Надзиратель идетъ сзади меня и командуетъ: налѣво... внизъ... направо... Полы устланы половиками. Въ циклопическихъ стѣнахъ — глубокія ниши, ведущія въ камеры. Это — корпусъ одиночекъ...

Издали, изъ-за угла корридора, появляется фигура какого-то заключеннаго. Ведущій его надзиратель что-то командуетъ, и заключенный исчезаетъ въ нишѣ. Я только мелькомъ вижу безмѣрно исхудавшее обросшее лицо. Мой надзиратель командуетъ:

— Проходите и не оглядывайтесь въ сторону.

Я все-таки искоса оглядываюсь. Человѣкъ стоитъ лицомъ къ двери, и надзиратель заслоняетъ его отъ моихъ взоровъ. Но это — незнакомая фигура...

Меня вводятъ въ кабинетъ слѣдователя, и я, къ своему изумленію, вижу Добротина, возсѣдающаго за огромнымъ министерскимъ письменнымъ столомъ.

Теперь его руки не дрожатъ; на кругломъ, хорошо откормленномъ лицѣ — спокойная и даже благожелательная улыбка.

Я понимаю, что у Добротина есть всѣ основанія быть довольнымъ. Это онъ провелъ всю операцію, пусть нѣсколько театрально, но втихомолку и съ успѣхомъ. Это онъ поймалъ вооруженную группу, это у него на рукахъ какое ни на есть, а все же настоящее дѣло, а вѣдь не каждый день, да, пожалуй, и не каждый мѣсяцъ ГПУ, даже ленинградскому, удается изъ чудовищныхъ кучъ всяческой провокаціи, липы, халтуры, инсценировокъ, доносовъ, "романовъ" и прочей трагической чепухи извлечь хотя бы одно "жемчужное зерно" настоящей контръ-революціи, да еще и вооруженной.

Лицо Добротина лоснится, когда онъ приподымается, протягиваетъ мнѣ руку и говоритъ:

— Садитесь, пожалуйста, Иванъ Лукьяновичъ...

Я сажусь и всматриваюсь въ это лицо, какъ хотите, а все-таки побѣдителя. Добротинъ протягиваетъ мнѣ папиросу, и я закуриваю. Я не курилъ уже двѣ недѣли, и отъ папиросы чуть-чуть кружится голова.

— Чаю хотите?

Я, конечно, хочу и чаю... Черезъ нѣсколько минутъ приносятъ чай, настоящій чай, какого "на волѣ" нѣтъ, съ лимономъ и съ сахаромъ.

— Ну-съ, Иванъ Лукьяновичъ, — начинаетъ Добротинъ, — вы, конечно, прекрасно понимаете, что намъ все, рѣшительно все извѣстно. Единственная правильная для васъ политика — это карты на столъ.

Я понимаю, что какія тутъ карты на столъ, когда всѣ карты и безъ того уже въ рукахъ Добротина. Если онъ не окончательный дуракъ — а предполагать это у меня нѣтъ рѣшительно никакихъ основаній, — то, помимо Бабенковскихъ показали, у него есть показанія г-жи Е. и, что еще хуже, показанія Степушки. А что именно Степушка съ переполоху могъ наворотить — этого напередъ и хитрый человѣкъ не придумаетъ.

Чай и папиросы уже почти совсѣмъ успокоили мою нервную систему. Я почти спокоенъ. Я могу спокойно наблюдать за Добротинымъ, расшифровывать его интонаціи и строить какіе-то планы самозащиты — весьма эфемерные планы, впрочемъ...

— Я долженъ васъ предупредить, Иванъ Лукьяновичъ, что вашему существованію непосредственной опасности не угрожаетъ. Въ особенности, если вы послѣдуете моему совѣту. Мы — не мясники. Мы не разстрѣливаемъ преступниковъ, гораздо болѣе опасныхъ, чѣмъ вы. Вотъ, — тутъ Добротинъ сдѣлалъ широкій жестъ по направленію къ окну. Тамъ, за окномъ, во внутреннемъ дворѣ ГПУ, еще достраивались новые корпуса тюрьмы. — Вотъ, тутъ работаютъ люди, которые были приговорены даже къ разстрѣлу, и тутъ они своимъ трудомъ очищаютъ себя отъ прежнихъ преступленій передъ совѣтской властью. Наша задача — не карать, а исправлять...

Я сижу въ мягкомъ креслѣ, курю папиросу и думаю о томъ, что это дипломатическое вступленіе рѣшительно ничего хорошаго не предвѣщаетъ. Добротинъ меня обхаживаетъ. А это можетъ означать только одно: на базѣ безспорной и извѣстной ГПУ и безъ меня фактической стороны нашего дѣла Добротинъ хочетъ создать какую-то "надстройку", раздуть дѣло, запутать въ него кого-то еще. Какъ и кого именно — я еще не знаю.

— Вы, какъ разумный человѣкъ, понимаете, что ходъ вашего дѣла зависитъ прежде всего отъ васъ самихъ. Слѣдовательно, отъ васъ зависятъ и судьбы вашихъ родныхъ — вашего сына, брата... Повѣрьте мнѣ, что я не только слѣдователь, но и человѣкъ. Это, конечно, не значитъ, что вообще слѣдователи — не люди... Но вашъ сынъ еще такъ молодъ...

Ну-ну, думаю я, не ГПУ, а какая-то воскресная проповѣдь.

— Скажите, пожалуйста, товарищъ Добротинъ, вотъ вы говорите, что не считаете насъ опасными преступниками... Къ чему же тогда такой, скажемъ, расточительный способъ ареста? Отдѣльный вагонъ, почти четыре десятка вооруженныхъ людей...

— Ну, знаете, вы — не опасны съ точки зрѣнія совѣтской власти. Но вы могли быть очень опасны съ точки зрѣнія безопасности нашего оперативнаго персонала... Повѣрьте, о вашихъ атлетическихъ достиженіяхъ мы знаемъ очень хорошо. И такъ вашъ братъ сломалъ руку одному изъ нашихъ работниковъ.

— Что это — отягчающій моментъ?

— Э, нѣтъ, пустяки. Но если бы нашихъ работниковъ было бы меньше, онъ переломалъ бы кости имъ всѣмъ... Пришлось бы стрѣлять... Отчаянный парень вашъ братъ.

— Неудивительно. Вы его лѣтъ восемь по тюрьмамъ таскаете за здорово живешь...

— Во-первыхъ, не за здорово живешь... А во-вторыхъ, конечно, съ нашей точки зрѣнія, вашъ братъ едва-ли поддается исправленію... О его судьбѣ вы должны подумать особенно серьезно. Мнѣ будетъ очень трудно добиться для него... болѣе мягкой мѣры наказанія. Особенно, если вы мнѣ не поможете.

Добротинъ кидаетъ на меня взглядъ въ упоръ, какъ бы ставя этимъ взглядомъ точку надъ какимъ-то невысказаннымъ "і". Я понимаю — въ переводѣ на общепонятный языкъ это все значитъ: или вы подпишите все, что вамъ будетъ приказано, или...

Я еще не знаю, что именно мнѣ будетъ приказано. По всей вѣроятности, я этого не подпишу... И тогда?

— Мнѣ кажется, товарищъ Добротинъ, что все дѣло — совершенно ясно, и мнѣ только остается письменно подтвердить то, что вы и такъ знаете.

— А откуда вамъ извѣстно, что именно мы знаемъ?

— Помилуйте, у васъ есть Степановъ, г-жа Е., "вещественныя доказательства" и, наконецъ, у васъ есть товарищъ Бабенко.

При имени Бабенко Добротинъ слегка улыбается.

— Ну, у Бабенки есть еще и своя исторія — по линіи вредительства въ Рыбпромѣ.

— Ага, такъ это онъ такъ заглаживаетъ вредительство?

— Послушайте, — дипломатически намекаетъ Добротинъ, — слѣдствіе вѣдь веду я, а не вы...

— Я понимаю. Впрочемъ, для меня дѣло такъ же ясно, какъ и для васъ.

— Мнѣ не все ясно. Какъ, напримѣръ, вы достали оружіе и документы?

Я объясняю: я, Юра и Степановъ — члены союза охотниковъ, слѣдовательно, имѣли право держать охотничьи, гладкоствольныя ружья. Свою малокалиберную винтовку Борисъ сперъ въ осоавіахимовскомъ тирѣ. Браунингъ Юра привезъ изъ заграницы. Документы — всѣ совершенно легальны, оффиціальны и получены такимъ же легальнымъ и оффиціальнымъ путемъ — тамъ-то и тамъ-то.

Добротинъ явственно разочарованъ. Онъ ждалъ чего-то болѣе сложнаго, чего-то, откуда можно было бы вытянуть какихъ-нибудь соучастниковъ, разыскать какія-нибудь "нити" и вообще развести всякую пинкертоновщину. Онъ знаетъ, что получить даже самую прозаическую гладкоствольную берданку — въ СССР очень трудная вещь и далеко не всякому удается. Я разсказываю, какъ мы съ сыномъ участвовали въ разныхъ экспедиціяхъ: въ Среднюю Азію, въ Дагестанъ, Чечню и т.д., и что подъ этимъ соусомъ я вполнѣ легальнымъ путемъ получилъ оружіе. Добротинъ пытается выудить хоть какія-нибудь противорѣчія изъ моего разсказа, я пытаюсь выудить изъ Добротина хотя бы приблизительный остовъ тѣхъ "показаній", какія мнѣ будутъ предложены. Мы оба терпимъ полное фіаско.

— Вотъ что я вамъ предложу, — говоритъ, наконецъ, Добротинъ. — Я отдамъ распоряженіе доставить въ вашу камеру бумагу и прочее, и вы сами изложите всѣ показанія, не скрывая рѣшительно ничего. Еще разъ напоминаю вамъ, что отъ вашей откровенности зависитъ все.