Помоги проекту - поделись книгой:
Прощай, усердно кланяюсь всем твоим.
Е. Баратынский
На днях получил я от Смирдина программу его журнала[97] с пригласительным письмом к участию. Не знаю, удастся ли ему эта спекуляция. Французские писатели не нашим чета, но ничего нет беднее и бледнее Ладвокатова «Cent et un»[98]. Все-таки надо помочь ему. Его смелость и деятельность достойны всякого одобрения. Приготовляешь ли ты что-нибудь для него? Знаешь ли ты, что у тебя есть готовая и прекрасная статья для журнала? Это — теория туалета[99], которую можно напечатать отрывком. Я о ней вспомнил недавно, читая недавно теорию походки Бальзака. Сравнивая обе статьи, я нашел, что вы имеете большое сходство в обороте ума и даже в слоге, с тою разницею, что перед тобою еще широкое поприще и что ты можешь избегнуть его недостатков. У тебя теперь, что было у него вначале: совестливая изысканность выражений. Он заметил их эффектность, стал менее совестлив и еще более изыскан. Ты останешься совестлив и будешь избегать принужденности. У тебя, как у него, потребность генерализировать понятия, желание указать сочувствие и соответственность каждого предмета и каждого факта с целою системою мира; но он, мне кажется, грешит излишним хвастовством учености, театральным заимствованием цеховых выражений каждой науки. Успех его несколько избаловал. Я не люблю также его слишком общего, слишком легкомысленного сентиментализма. Постоянное притязание на глубокомыслие не совсем скрывает его французскую ветреность. Как признаться мыслителю, что он не достиг ни одного убеждения и, еще более, не смешно ли хвалиться этим! Ты можешь быть Бальзаком с двумя или тремя мнениями, которые дадут тебе точку опоры, которая ему недостает, с языком более прямым, и быстрым, и столько же отчетливым.
Прощай, кланяюсь твоим.
Е. Баратынский
Сделай одолжение: узнай деревенский и городской адрес Пушкина, мне нужно к нему написать. Нарочно для этого распечатываю письмо.
Ты меня печалишь своими дурными вестями. Что твои глаза? Надеюсь, что это письмо застанет тебя зрячим. Мне случалось хвалить уединение, но не то, которое доставляет слепота. Кстати об уединении. Ты возобновляешь вопрос о том, что предпочтительнее: светская жизнь или затворническая? Та и другая необходимы для нашего развития. Нужно получать впечатления, нужно их и резюмировать. Так нужны сон и бдение, пища и пищеварение. Остается определить, в какой доле одно будет к другому. Это зависит от темперамента каждого. Что касается до меня, то я скажу об обществе то, что Фамусов говорит об обедах:
Ты принадлежишь новому поколению, которое жаждет волнений, я — старому, которое молило Бога от них избавить. Ты назовешь счастием пламенную деятельность; меня она пугает, и я охотнее вижу счастие в покое. Каждый из нас почерпнул сии мнения в своем веке. Но это — не только мнения, это — чувства. Органы наши образовались соответственно понятиям, которыми питался наш ум. Ежели бы теоретически каждый из нас принял систему другого, мы все бы не переменились существенно. Потребности наших душ остались бы те же. Под уединением я не разумею одиночества, я воображаю
Таковой я себе устрою рано или поздно и надеюсь, что ты меня в нем посетишь.
Обнимаю тебя.
Е. Баратынский
Виноват, что так давно тебе не писал, милый Киреевский. Этому причиною, во-первых, головные боли, к которым я склонен, и посетившие меня как нарочно два почтовых дня сряду; потом, я живу среди таких забот и нахожусь под влиянием таких впечатлений (я слегка говорил тебе, в каком бедственном положении здоровье моей матери), что не всегда в силах приняться за перо. Мне ли тебе задавать темы для литературных статей? Я давно выпустил из виду общие вопросы для исключительного существования. Но не задать ли тебе, например, тот самый предмет, о котором я говорю: жизнь общественная и жизнь индивидуальная. Сколько человек по законам известной совести должен уделить первой и может дать последней? Законны ли одинокие потребности? Какие отношения и перевес (balance) наружной и внутренней жизни в государствах наипаче просвещенных и что в России? Я бы желал видеть сии вопросы обдуманными и решенными тобою. Мне нужно твое пособие в сношениях моих с Ширяевым. Вот уже два месяца, как я не получаю корректуры[100]. Я предполагаю, что для скорости он решился печатать по моей рукописи, не заботясь о том, что я могу сделать несколько поправок. На всякий случай посылаю тебе давно мною исправленную «Эду» и «Пиры», но теперь только приготовленные к отсылке. Доказательство той моральной лени, которою я одержим с некоторого времени. Посылаю тебе также предисловие в стихах к новому изданию и заглавный лист с музыкальным эпиграфом[101]. Я желаю, чтобы Ширяев согласился на гравировку или литографировку этого листа. Он может мне сделать это снисхождение за лишнюю пьесу, которую я ему посылаю.
Обнимаю тебя и кланяюсь всем твоим.
Е. Баратынский
Надеюсь, что маменька и брат[102] теперь здоровы. У нас тоже всю зиму были жестокие поветрия, и все мы один за другим перехворали.
Разговор, оживленный истинным разговорным вдохновением, т. е. взаимною доверенностию и совершенною свободою, столь же мало похож на обыкновенную светскую перемолвку, сколько дружеское письмо на поздравительное. Разумеется, что он тем будет полнее, чем разговаривающие более чувствовали, более мыслили и чем более у них сведений всякого рода. Возможно, полный разговор требует тех же качеств, как и, возможно, хорошая книга. Автор берет лист бумаги и старается наполнить его как можно лучше: разговаривающие желают как можно лучше наполнить известный промежуток времени, и тем же самым издельем. Надобно прибавить, что ежели нужно дарование для выражения письменного, оно нужно и для словесного. Дарование это совершенно особенно. Автор углубляется в свою собственную мысль, стараясь удалить от себя все постороннее; разговаривающий ловит чужую и возносится на ее крыльях. Что развлекает первого, то второму служит вдохновением. Тот же ум, то же чувство, особенным образом разгоряченные, проявляются в быстром обмене слов, с красотою, с физиономиею, отличною от красоты их и физиономии на бумаге. Все предметы разговора равны, ибо все имеют непременную связь между собою и человека мыслящего ведут к одному общему вопросу. Обозревать его можно различно, и потому, сверх первых обыкновенных условий разговора, я прибавлю искреннюю, религиозную любовь к истине, сколько возможно ослабляющую упорную и самолюбивую привязчивость к нашим мнениям потому только, что они наши. Еще два слова: разговор, о коем я говорю, — дитя какого-то душевного брака и требует между разговаривающими сочувствия, взаимного уважения, без которых он не заключится, и следственно, не принесет своего плода — возможно полного разговора.
3. Письма А. С. Пушкина И. В. Киреевскому[103]
Милостивый государь Иван Васильевич!
Простите меня великодушно за то, что до сих пор не поблагодарил Вас за «Европейца» и не прислал Вам смиренной дани моей. Виною тому проклятая рассеянность петербургской жизни и альманахи, которые совсем истощили мою казну, так что не осталось у меня и двустишия на черный день, кроме повести[104], которую сберег и из коей отрывок препровождаю в Ваш журнал. Дай Бог многие лета Вашему журналу! Если гадать по двум первым номерам, то «Европеец» будет долголетен. До сих пор наши журналы были сухи и ничтожны или дельны, да сухи; кажется, «Европеец» первый соединит дельность с заманчивостию. Теперь несколько слов об журнальной экономии: в первых двух книжках Вы напечатали две капитальные пиесы Жуковского и бездну стихов Языкова; это неуместная расточительность. Между «Спящей царевной[105]» и «Мышью Степанидой[106]» должно было быть по крайней мере три нумера. Языкова довольно было бы двух пиес. Берегите его на черный день. Не то как раз промотаетесь и принуждены будете жить Раичем да Павловым. Ваша статья о «Годунове» и о «Наложнице» порадовала все сердца: насилу-то дождались мы истинной критики[107]. № 3. Избегайте ученых терминов и старайтесь их переводить, т. е. перефразировать: это будет и приятно неучам, и полезно нашему младенчествующему языку. Статья Баратынского хороша, но слишком тонка и растянута (я говорю о его антикритике). Ваше сравнение Баратынского с Миерисом удивительно ярко и точно. Его элегии и поэмы точно ряд прелестных миниатюров, но эта прелесть отделки, отчетливость в мелочах, тонкость и верность оттенков — все это может ли быть порукой за будущие успехи его в комедии, требующей, как и сценическая живопись, кисти резкой и широкой? Надеюсь, что «Европеец» разбудит его бездействие. Сердечно кланяюсь Вам и Языкову.
Милостивый государь Иван Васильевич!
Я прекратил переписку мою с Вами, опасаясь навлечь на Вас лишнее неудовольствие или напрасное подозрение, несмотря на мое убеждение, что уголь сажею не может замараться. Сегодня пишу Вам по оказии и буду говорить Вам откровенно. Запрещение Вашего журнала сделало здесь большое впечатление: все были на Вашей стороне, т. е. на стороне совершенной безвинности; донос, сколько я мог узнать, ударил не из булгаринской навозной кучи, но из тучи. Жуковский заступился за Вас с своим горячим прямодушием, Вяземский писал к Бенкендорфу смелое, умное и убедительное письмо; Вы одни не действовали, и вы в этом случае кругом неправы. Как гражданин лишены Вы правительством одного из прав всех его подданных, Вы должны были оправдываться из уважения к себе и, смею сказать, из уважения к государю, ибо нападения его не суть нападения Полевого или Надеждина. Не знаю, поздно ли, но на Вашем месте я бы и теперь не отступился от сего оправдания: начните письмо Ваше тем, что, долго ожидав запроса от правительства, Вы молчали до сих пор, но… Ей Богу, это было бы не лишнее.
Между тем обращаюсь к Вам, к брату Вашему[108] и к Языкову с сердечной просьбою. Мне разрешили на днях политическую и литературную газету. Не оставьте меня, братие! Если вы возьмете на себя труд, прочитав какую-нибудь книгу, набросать об ней несколько слов в мою суму, то Господь Вас не оставит. Николай Михайлович[109] ленив, но так как у меня будет как можно менее стихов, то моя просьба не затруднит и его. Напишите мне несколько слов (не опасаясь тем повредить моей политической репутации) касательно предполагаемой газеты. Прошу у Вас советов и помощи.
Шутки в сторону: Вы напрасно полагаете, что Вы можете повредить кому бы то ни было Вашими письмами. Переписка с Вами была бы мне столь же приятна, как дружество Ваше для меня лестно. С нетерпением жду Вашего ответа — может быть, на днях буду в Москве.
4. Письма оптинского старца иеромонаха Макария И. В. и Н. П. Киреевским[110]
М.с.о.н. Г.И.Х.Б.н.п.н.[111]
Достопочтеннейшие о Господе Иван Васильевич и Наталья Петровна!
Вы доставили нам большое духовное утешение извещением об окончании печатания нашей книги и присылкою одного экземпляра и остальных листов к первому. Все это я получил 8-го числа января, а 9-го отправился в Мещовск посетить отца строителя Никодима[112], оттуда к вам и пишу не <нрзб.> первой почты.
Все действия ваши по сему предмету доказывают ваше великое усердие к сообщению полезного ближним. Я не буду вас благодарить, да вы и не ищете благодарности; польза, которую может получить кто-нибудь из ближних, уже есть вам воздаяние; Господь даровал вам сие благое произволение, Он и помогал <?>, <нрзб.> награде. Он же вам Споручник и Воздатель! Меня же вы обязываете выше меры моего достоинства, обращая внимание ваше на всякое мое предложение, относящееся к сему предмету; даже и снимок руки старца Паисия при самом окончании дела литографируете.
Что мне остается делать? Аще и недостоин есмь, но молит Господа о ниспослании на нас благословения, и да устроит ваше благоденствие и спасение. Судьбы Его нам неисповедимы: Он недоведомыми нам судьбами своими содевает наше спасение. На чем и вы, основываясь и предаваясь в волю Божию, успокаивайтесь духом.
По вашему же предложению и Ф. А. Голубинский принял наши замечания и дозволил их напечатать в опечатках. Что послужит пояснением материй и на будущее время. В предисловии есть некоторые ошибки, но не знаю, можно ли также поправить в опечатках, а именно: 1) кончина отца Афанасия Захарова[113] последовала 1825 года, а напечатано: 1823 года, вероятно, в переписках вместо 5 поставлено 3, но я сего не заметил при чтении письменного предисловия; 2) глинский игумен Филарет[114] напечатан архимандритом, а он не был им. Об этом я заметил, что он, «кажется, не был архимандритом».
Еще отец игумен[115] наш заметил, что из учеников отца Макария Песношевского[116] строитель был Дорофей, а напечатано: «Иерофей». О сем я ничего не знаю, и сие прибавлено не нами. Все это отдаем на ваше рассуждение, можно ли сделать какую-нибудь поправку или нет.
Отец игумен благодарит вас за поздравление его с Новым годом и сам вас с оным поздравляет.
Отец Иоанн[117] благодарит за хлопоты ваши о его книге[118]. Он много утешился обещанием Федора Александровича, а незадолго перед сим слышал он, что будто совсем кончена его книга и печать приложена, почему и писал к Федору Александровичу просить о присылке оной, что, думаю, его немало удивило.
Да подаст Господь вам и детям вашим совершенное здравие и покой душевный. С истинным моим почтением остаюсь недостойный ваш богомолец многогрешный иеромонах Макарий.
Александре Петровне[119] свидетельствую мое почтение, вам и всем детям посылаю благословение.
Вы ничего не пишете, сколько надобно еще денег на издание книги[120], которые, верно, уже употребили свои, но я просил вас взять оные на счет наш и Кирилла Ивановича Путилова, брата отца игумена. Они вознаградятся продажею книг, на что мы и отделяем часть оных и для пользы обители. И паки прошу вас не доводить себя до убытку. Возьмите деньги.
А еще просил вашего совета отец игумен и я, как вы думаете назначить какую цену книгам? Цель наша — польза душевная ближним, но из сего и обители может быть польза. Которые деньги пожертвованы через меня, они не нужны к возвращению и для личности моей также не нуждаюсь. Книги беру себе также не для выгоды и не для продажи, а имеется много ко мне усердствующих братий и сестр и светских, желаю предоставить им для пользы. Прочие же предоставляются отцу игумену в его распоряжение в пользу обители, которых остается 500 с теми, кои должны поступить к архимандриту Игнатию[121] ста экземплярами. Подобные книги продаются по 1 рублю и 1 рублю 50 серебром, но последняя цена кажется велика. С моей стороны, лучше бы меньшею ценою, но не знаю, как покажется… Я совершенно желал бы устранить это от себя, но так как участвую в сем деле, то невольно должен входить по крайней мере перепискою. Напишите, Бога ради, откровенно, дабы не послужила соблазном большая цена. Ведь мы тут не трудились, а издать <?> труда более. Впрочем, не личная польза, а обители. Это меня затрудняет! На сей же почте пишу и к С. П. Шевыреву, прошу принять от усердия нашу книгу, а его трудов. А вас прошу доставить ему 25 экземпляров книг и прежде писать прошу о том письмецо к Ферапонтову[122] в книжную лавку.
М.с.о.н. Г.И.Х.Б.н.п.н.
Достопочтеннейший о Господе Иван Васильевич! Старание ваше и содействие к второму изданию книги «Житие старца Паисия» и трудов его доставило нам большое душевное утешение, а еще и другие труды его и переводы и исправления по общему нашему желанию имейте в виду к изданию, и когда Господь благословит сие наше предприятие, то много полезного мир приобретет.
Может быть, молитвами старца Паисия Господь возбуждает к сему предприятию, чтобы не остались оные труды его забвенными, в немногих списках хранящимися и малыми пользующимися.
На прошедшей почте я писал к Наталье Петровне[123], какие мы предполагаем статьи к напечатанию, а вы еще прибавляете имеющиеся у вас, которые к нашим приобщите; сие пишу, надеясь на ваше к нам расположение.
Конечно, нельзя уже всех в один том поместить, а ежели Варсонофия[124] печатать, то и еще прибавится.
Очень бы хотелось напечатать его книгу. Об ней упоминает Ф. А. Голубинский в письме к Степану Петровичу[125], что прислал из Молдавии к Марье Петровне Протасьевой, и, кажется, нельзя сомневаться в том, что не его труд.
Я послал к вам 4-го числа рукопись полууставную святого Марка Подвижника восемь слов, но не знаю, годится ли с оной печатать гражданским шрифтом? Ожидаю уведомления: когда годится, то пришлю и Феодора Студинита такого же письма.
Симеона Нового Богослова 12 слов списаны; когда успею прочесть, — то на сей почте пришлю, а житие[126] надобно писать. Житие Григория Синаита пишут. Максима «По вопросу и ответу» также пишут; и Симеона Евхаитского тоже. Феогноста[127] хорошо, когда бы там приказали написать, а когда нет у вас, то здесь напишем. Варсонофия Великого есть у нас книга, писанная четким письмом простым, только под титлами; когда это не помешает, то пришлю оную; извольте уведомить, а списывать продолжительно будет. Симеона Нового Богослова стишную[128] также надобно списывать. Вот вам отчет о наших книгах.
Ваше же намерение весьма хорошо в «Толковании на „Отче наш“» святого Максима, но, не касаясь старцева текста, темные только места на выносках пояснить с латинского. А ежели весь перифразис писать, то будет продолжительно и затруднительно. Впрочем, как лучше найдете, да будет на воле вашей.
Из письма Ф. А. Голубинского, кажется, нет ничего такого, что бы могло быть прибавлено, но, что он выставил Якова Дмитриевича[129] трудившимся в исправлении или переводе «Филокалии», — это, кажется, не мешает. О тайно завезенных отцом Афанасием[130] статьях, в «Добротолюбии» помещенных, читая, вспомнил, что покойный батюшка отец Афанасий мой часто говаривал, что у старца Паисия много бывало подобных случаев; он, бывало, и поскорбит и скажет: «Да, правда, книги-то хороши. Я сам, когда бы был на их месте, то же бы сделал». Вот какая его была любовь к книгам и снисхождение к немощам человеческим! Портрет старца и снимок с руки и при втором издании, кажется, не будет лишним — то и прикажите оные печатать. Это, может быть, можно и без цензора.
Вы упоминаете о говении в сей пост. А я уже предварил вас моим писанием, что хорошо бы исполнить долг сей. Без всякого отлагательства желаю, чтобы вы освятились сими таинствами спасительными, не встретив никакого препятствия.
Почтеннейшей Наталье Петровне свидетельствую мое почтение, и как ей, так и вам, и детям вашим желаю мира, здравия и благоденствия, и, испрашивая на вас Божие благословение, с почтением моим остаюсь недостойный ваш богомолец многогрешный иеромонах Макарий.
Почтеннейшему Степану Петровичу свидетельствую мое почтение и благодарю за расположение принять труд во втором издании книги.
Отец игумен свидетельствует вам свое почтение.
<…> Я имею рукопись старца Василия Поляномерульского: сочинение «Вопросительные ответы на разрешение ошаяние возбраненных брашен монашескому вольному обещанию», полагаю, не излишним бы было и оное поместить в нашем издании; прошу меня уведомить, как вы находите сие мнение. Я поручу написать и к вам пришлю.
Предисловие, точно, лучше после печатать; вот уже и есть отзыв о Филарета[131].
Я написал к Наталье Петровне…
Достопочтеннейший о Господе Иван Васильевич!
Благодарение Господу, я с моим сопутником, кончивши наше путешествие, благополучно возвратился в свои пределы[132]; и теперь нахожусь у Вас в доме. Сердечно сожалею, что не застал Вас и Васю[133] дома и не мог лично преподать ему недостойное мое благословение с призыванием имени Пресвятыя Троицы; то хоть заочно испрашиваю на него Божие благословение, на вступление ему на поприще образования и прохождению оного с сохранением душевного благого устроения и нравственной чистоты.
Да будет он сын Православной нашей соборной и апостольской церкви, питаясь млеком святого ее учения, и достигнет «в меру возраста исполнения христова»[134]. Вас надеюсь видеть при возвращении Вашем в нашей святой обители и изъявить Вам лично мое о Господе к Вам расположение.
О здоровье Натальи Петровны я Вам ничего не пишу, они сами лучше меня к Вам опишут оное, но, слава Богу, что вижу ее в лучшем положении против того, как, говорят, было.
Господь силен даровать ей исцеление.
Желаю Вам и всему Вашему семейству мира, здравия и благополучия и, испрашивая на Вас Божие благословение, с почтением моим остаюсь недостойный Ваш богомолец многогрешный иеромонах Макарий.
М.с.о.н. Г.И.Х.Б.н.п.н.
Достопочтеннейшие о Господе Иван Васильевич и Наталья Петровна!
Да даст Господь, исполнит <?>, по желанию сердец ваших, окончить мирно и спокойно сей год и встретить благополучно с радостным чувством новый 1851 год, да ниспошлет премилосердный Господь на вас, на детей ваших мир и благословение Свое, и оградит вас благодатию Своею от всех неприязненных действий сопротивного, равно и на всех живущих с вами и домочадцах ваших да будет Божие благословение! И на все дела ваши благие и хозяйственные да ниспошлет оное, молю Его благость!
И поздравляю вас с преддверием Нового года, а когда получите сие письмо, то и со вступлением в оный. Желаю здравствовать! И остаюсь с почтением недостойный ваш богомолец многогрешный иеромонах Макарий.
За поздравление меня с Новым годом и присылку гостинца примите покорнейшую мою благодарность, и за присылку рецепта для лекарства мне, но теперь, благодаря Бога, я не имею в нем нужды, а когда потребуется надобность, не откажусь употребить оное в пользу.
Когда будете писать к Е. А. Буниной, напишите мою благодарность за ее усердие. Получил просфору ею <нрзб.>. Дела ее хоть и кажутся ужасными, но сделают только то, что попустил Бог, а что Он попустит, то, стало быть, должно быть так, по неисповедимым судьбам для спасения ее. Мы оставили вольные труды в нашем подвижничестве, невольными скорбями обучаемся в терпении и приобретаем спасение.
Сколько можно и о своих невольных скорбях подклоните вы свою под великую <…> руку Божию. Александра Петровна[135], бывши у меня, казалось, познала свою ошибку, что ей представлялось все в превратном виде. Это было, когда, очистив воздух сердца ее от мрачных и знойных <нрзб.> вражиих наветов, и прохлажден был росою Божией благодати. А теперь, видно, опять помрачается туманом и облаками сопротивного… Смирение потребно — и опять будет мир! Сердечно желаю об ней и об вас.
Посылаю ей мое недостойное благословение, также Наталье Ивановне[136] и Настасье Михайловне[137].
Детям вашим Васе, Сереже, Николе, Саше и Маше посылаю мое благословение.
Посылаю вам всем просфору и 10 яблок антоновских, кушайте на здоровье.
Три часа пополудни.
Отец Сергий[138] уехал в город, и я не знаю его мысли о Авдотье <?> <нрзб.>, а по мне, одеть обоих[139].
Поделиться книгой: