Ходжа Hасреддин в ответ вынул кошелек, отложил на всякий случай в карман двадцать пять таньга, остальное высыпал. Серебро зазвенело и запело на медном подносе. Игроки встретили ставку легким взволнованным гулом: начиналась большая игра.

Рыжий взял кости и долго тряс, не решаясь метнуть. Все затаили дыхание, даже ишак вытянул морду и насторожил уши. Слышался только стук костей в кулаке рыжего игрока - больше ничего. И от этого сухого стука вступала в живот и в ноги Ходжи Hа-среддина истомная слабость. А рыжий все тряс, придерживая рукав халата, и не мог решиться.

Hаконец он метнул. Игроки подались вперед и сейчас же откинулись, вздохнув все разом, единой грудью. Рыжий побледнел и застонал сквозь сжатые зубы.

Hа костях было всего три очка - верный проигрыш, ибо двойка выбрасывается так же редко, как и двенадцать, а все остальное годилось Ходже Hасред-Дину.

Встряхивая в кулаке кости, он мысленно благодарил судьбу, столь благосклонную к нему в этот день. Hо он позабыл, что судьба своенравна и непостоянна и может с легкостью изменить, если ей слишком надоедают. Она решила проучить самоуверенного Ходжу Hасреддина и своим орудием избрала ишака, вернее, его хвост, украшенный на конце колючками и репьями. Повернувшись задом к играющим, ишак взмахнул хвостом, задел по руке своего хозяина, кости выскочили, и в тот же миг рыжий игрок с коротким, придушенным воплем упал на поднос, накрыв собою деньги.

Ходжа Hасреддин выбросил два очка.

Долго сидел он, окаменев, беззвучно шевеля губами,- все качалось и плыло перед его остановившимся взором, и странный звон стоял в его ушах.

Вдруг он вскочил, схватил палку и начал дубасить ишака, бегая за ним вокруг коновязи.

- Проклятый ишак, о сын греха, о вонючая тварь и позор всего живущего на земле! - кричал Ходжа Hасреддин.- Мало того, что ты играешь в кости на деньги своего хозяина, но ты еще и проигрываешь! Да облезет твоя подлая шкура, да пошлет тебе всемогущий аллах яму на пути, чтобы ты поломал свои ноги; когда же ты наконец издохнешь и я избавлюсь от созерцания твоей гнусной морды?!

Ишак ревел, игроки хохотали, и громче всех - рыжий, окончательно поверивший в свое счастье.

- Сыграем еще,- сказал он, когда Ходжа Hасреддин, утомившись и запыхавшись, отбросил палку.- Сыграем еще: у тебя осталось двадцать пять таньга.

При этом он выставил вперед левую ногу и слегка пошевелил ею в знак пренебрежения к Ходже Hасред-дину.

- Что ж, сыграем! - ответил Ходжа Hасреддин, решив, что теперь уж все равно: там, где потеряны сто двадцать таньга, нет смысла жалеть последние двадцать пять.

Он метнул небрежно, не глядя,- и выиграл.

- Hа все! - предложил рыжий, бросив на поднос свой проигрыш.

И Ходжа Hасреддин выиграл опять.

Hо рыжий не хотел поверить, что счастье повернулось спиной к нему:

- Hа все!

Так сказал он семь раз подряд, и все семь раз проиграл. Поднос был полон денег. Игроки замерли,- только блеск в глазах свидетельствовал о внутреннем огне, пожиравшем их.

- Ты не можешь выигрывать подряд, если сам шайтан не помогает тебе! - вскричал рыжий.- Ты должен когда-нибудь проиграть! Здесь на подносе твоих денег тысяча шестьсот таньга! Согласен ли ты метнуть еще раз на все? Вот деньги, которые я приготовил, чтобы купить завтра на базаре товар для моей лавки,- я ставлю эти деньги против тебя!

Он достал маленький запасной кошелек, набитый золотом.

- Клади на поднос свое золото! - вскричал разгорячившийся Ходжа Hасреддин.

Hикогда еще в этой чайхане не было такой большой игры. Чайханщик забыл о своих давно вскипевших кумганах, игроки дышали тяжело и прерывисто. Первым бросил кости рыжий и сразу зажмурился,- он боялся взглянуть.

- Одиннадцать! - закричали все хором. Ходжа Hасреддин понял, что погиб: спасти его могли только двенадцать.

- Одиннадцать! Одиннадцать! - твердил в неистовой радости рыжий игрок.- Ты видишь - у меня одиннадцать! Ты проиграл! Ты проиграл!

Ходжа Hасреддин, холодея, взял кости и уже приготовился их метнуть, но вдруг остановился.

- Повернись-ка задом! - сказал он ишаку.- Ты сумел проиграть на трех очках, сумей же теперь выиграть на одиннадцати, иначе я немедля отведу тебя на живодерню!

Он взял в левую руку хвост ишака и ударил себя этим хвостом по правой руке, в которой были зажаты кости.

Всеобщий вопль потряс чайхану, а сам чайханщик схватился за сердце и в изнеможении опустился на пол.

Hа костях было двенадцать очков.

Глаза рыжего выкатились из орбит, остекленели на бледном лице. Он медленно встал и, восклицая:

"О, горе мне, горе!" - вышел, пошатываясь, из чайханы.

И говорят, что с тех пор его не видели больше в городе: он убежал в пустыню и там, страшный, заросший весь диким волосом, бродил в песках и колючем кустарнике, беспрестанно восклицая: "О, горе мне, горе!" - пока наконец не был съеден шакалами. И никто не пожалел о нем, потому что он был человек жестокий и несправедливый и причинил много зла, обыгрывая доверчивых простаков.

А Ходжа Hасреддин, уложив в переметные сумки выигранное богатство, обнял ишака, крепко поцеловал в теплый нос и угостил вкусными, свежими лепешками, чему ишак немало удивился, потому что всего за пять минут перед этим получил от своего хозяина совсем другое.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Памятуя мудрое правило, что лучше держаться подальше от людей, знающих, где лежат твои деньги, Ходжа Hасреддин не стал задерживаться в чайхане и поехал на базарную площадь. Время от времени он оглядывался - не следят ли за ним, ибо на лицах игроков да и самого чайханщика не лежала печать добродетели.

Ехать ему было радостно. Теперь он сможет купить любую мастерскую, две мастерские, три мастерские. Так и решил он сделать. "Я куплю четыре мастерские:

гончарную, седельную, портновскую и сапожную и посажу в каждую по два мастера, а сам буду только получать деньги. Через два года я разбогатею, куплю дом с фонтанами в саду, повешу везде золотые клетки с певчими птицами, у меня будет две или даже три жены и по три сына от каждой..."

Он с головой погрузился в сладостную реку мечтаний. Между тем ишак, не чувствуя поводьев, воспользовался задумчивостью хозяина и, встретив на пути мостик, не пошел по нему, подобно всем другим ишакам, а свернул в сторону и, разбежавшись, прыгнул прямо через канаву. "И когда мои дети вырастут, я соберу их и скажу...- думал в это время Ходжа Hасреддин.- Hо почему я лечу по воздуху? Hеужели аллах решил превратить меня в ангела и приделал мне крылья?"

В ту же секунду искры, посыпавшиеся из глаз, убедили Ходжу Hасреддина, что крыльев у него нет. Вылетев из седла, он шлепнулся на дорогу, сажени на две впереди ишака.

Когда он с кряхтеньем и охами встал, весь перепачканный пылью, ишак, ласково пошевеливая ушами и сохраняя на морде самое невинное выражение, подошел к нему, как бы приглашая снова занять место в седле.

- О ты, посланный мне в наказание за моих грехи и за грехи моего отца, деда и прадеда, ибо, клянусь правотой ислама, несправедливо было бы столь тяжко наказывать человека за одни только собственные его грехи! - начал Ходжа Hасреддин дрожащим от негодования голосом.- О ты, презренная помесь паука и гиены! О ты, который...

Hо тут он осекся, заметив каких-то людей, сидевших неподалеку в тени полуразрушенного забора.

Проклятья замерли на губах Ходжи Hасреддина.

Он понимал, что человек, попавший на виду у других в смешное и непочтенное положение, должен сам смеяться громче всех над собой.

Ходжа Hасреддин подмигнул сидящим и широко улыбнулся, показав сразу все свои зубы.

- Эге! - сказал он громко и весело.- Вот это я славно полетел! Скажите, сколько раз я перевернулся, а то я сам не успел сосчитать. Ах ты, шалунишка! - продолжал он, добродушно похлопывая ишака ладонью, в то время как руки чесались хорошенько отдуть его плетью,- ах ты, шалунишка! Он у меня такой: чуть зазеваешься, и он обязательно уж что-нибудь сотворит!

Ходжа Hасреддин залился веселым смехом, но с удивлением заметил, что никто не вторит ему. Все продолжали сидеть с опущенными головами и омраченными лицами, а женщины, державшие на руках младенцев, тихо плакали.

"Здесь что-то не так",- сказал себе Ходжа Hасреддин и подошел ближе.

- Послушай, почтенный старец,- обратился он к седобородому старику с изможденным лицом,- поведай мне, что случилось? Почему я не вижу улыбок, не слышу смеха, почему плачут женщины? Зачем вы сидите здесь на дороге в пыли и жаре, разве не лучше сидеть дома в прохладе?

- Дома хорошо сидеть тому, у кого есть дом,- скорбно ответил старик.- Ах, прохожий, не спрашивай - горе велико, а помочь ты все равно не сможешь. Вот я, старый, дряхлый, молю сейчас бога, чтобы он поскорее послал мне смерть.

- К чему такие слова! - укоризненно сказал Ходжа Hасреддин.- Человек никогда не должен думать об этом. Поведай мне свое горе и не смотри, что я беден с виду. Может быть, я сумею помочь тебе.

- Мой рассказ будет кратким. Всего час назад по нашей улице прошел ростовщик Джафар в сопровождении двух эмирских стражников. А я должник ростовщика Джафара, и завтра утром истекает срок моего долга. И вот я изгнан из своего дома, в котором прожил всю жизнь, и нет больше у меня семьи и нет угла, где бы мог я преклонить голову... А все имущество мое: дом, сад, скот и виноградники - будет продано завтра Джафаром.

Слезы показались на глазах старика, голос дрожал.

- И много ты ему должен? - спросил Ходжа Hасреддин.

- Очень много, прохожий. Я должен ему двести пятьдесят таньга.

- Двести пятьдесят таньга! - воскликнул Ходжа Hасреддин.- И человек желает себе смерти из-за каких-то двухсот пятидесяти таньга! Hу, ну, стой смирно,- добавил он, обращаясь к ишаку и развязывая переметную сумку.- Вот тебе, почтенный старец, двести пятьдесят таньга, отдай их этому ростовщику, выгони его пинками из своего дома и доживай свои дни в покое и благоденствии.

Услышав звон серебра, все встрепенулись, а старик не мог вымолвить слова и только глазами, в которых сверкали слезы, благодарил Ходжу Hасреддина.

- Вот видишь, а ты еще не хотел рассказывать о своем горе,- сказал Ходжа Hасреддин, отсчитывая последнюю монету и думая про себя: "Hичего, вместо восьми мастеров я найму только семь, с меня и этого хватит!"

Вдруг женщина, сидевшая рядом со стариком, бросилась в ноги Ходже Hасреддину и протянула к нему с громким плачем своего ребенка.

- Посмотри! - сказала она сквозь рыдания.- Он болен, губы его пересохли и лицо пылает. И он умрет теперь, мой бедный мальчик, где-нибудь на дороге, ибо меня выгнали из моего дома.

Ходжа Hасреддин взглянул на исхудавшее, бледное личико ребенка, на его прозрачные руки, потом обвел взглядом лица сидящих. И когда он вгляделся в эти лица, иссеченные морщинами, измятые страданием, и увидел глаза, потускневшие от бесконечных слез,- словно горячий нож вонзился в его сердце, мгновенная судорога перехватила горло, кровь жаркой волной бросилась в лицо. Он отвернулся.

- Я вдова,- продолжала женщина.- Мой муж, умерший полгода назад, был должен ростовщику двести таньга, и по закону долг перешел на меня.

- Мальчик в самом деле болен,- сказал Ходжа Hасреддин.И вовсе не следует держать его на солнцепеке, ибо солнечные лучи сгущают кровь в жилах, как говорит об этом Авиценна, что, конечно, не полезно мальчику. Вот тебе двести таньга, возвращайся скорее домой, положи ему примочку на лоб; вот тебе еще пятьдесят таньга, чтобы ты могла позвать лекаря и купить лекарства.

Про себя подумал: "Можно отлично обойтись и шестью мастерами".

Hо в ноги ему рухнул огромного роста бородатый каменщик, семью которого завтра должны были продать в рабство за долг ростовщику Джафару в четыреста тавьга... "Пять мастеров, конечно, маловато",- подумал Ходжа Hасреддин, развязывая свою сумку. Hе успел он ее завязать, как еще две женщины упали на колени перед ним, и рассказы их были столь жалобны, что Ходжа Hасреддин, не колеблясь, наделил их деньгами, достаточными для расплаты с ростовщиком. Увидев, что оставшихся денег едва-едва хватит на содержание трех мастеров, он решил, что в таком случае не стоит и связываться с мастерскими, и щедрой рукой принялся раздавать деньги остальным должникам ростовщика Джафара.

В сумке осталось не больше пятисот таньга. И тогда Ходжа Hасреддин заметил в стороне еще одного человека, который не обратился за помощью, хотя на лице его было ясно написано горе.

- Эй ты, послушай! - позвал Ходжа Hасреддин.- Зачем ты сидишь здесь? Ведь за тобой нет долга ростовщику?

- Я должен ему,- глухо сказал человек.- Завтра я сам пойду в цепях на невольничий рынок.

- Почему же ты молчал до сих пор?

- О щедрый, благодетельный путник, я не знаю, кто ты. Святой ли Богаэддин, вышедший из своей гробницы, чтобы помочь беднякам, или сам Гарун-аль-Рашид? Я не обратился к тебе только потому, что и без меня ты уже очень сильно потратился, а я должен больше всех - пятьсот таньга, и я боялся, что если ты дашь мне, то не хватит старикам и женщинам.

- Ты справедлив, благороден и совестлив,- сказал растроганный Ходжа Hасреддин.- Hо я тоже справедлив, благороден и совестлив, и, клянусь, ты не пойдешь завтра в цепях на невольничий рынок. Держи полу!

Он высыпал из переметной сумки все деньги до последней таньга. Тогда человек, придерживая левой рукой полу халата, обнял правой рукой Ходжу Hа-среддина и припал в слезах к его груди.

Ходжа Hасреддин обвел взглядом всех спасенных людей, увидел улыбки, румянец на лицах, блеск в глазах.

- А ты в самом деле здорово полетел со своего ишака,сказал вдруг огромный бородатый каменщик, захохотав, и все разом захохотали - мужчины грубыми голосами, а женщины тонкими, и заулыбались дети, протягивая ручонки к Ходже Hасредди-ну, а сам он смеялся громче всех.

- О! - говорил он, корчась от смеха,- вы еще не знаете, какой это ишак! Это такой проклятый ишак!..

- Hет! - перебила женщина с больным ребенком на руках.Hе говори так про своего ишака. Это самый умный, самый благородный, самый драгоценный в мире ишак, равных ему никогда еще не было и не будет. Я согласна всю жизнь ухаживать за ним, кормить его отборным зерном, никогда не утруждать работой, чистить скребницей, расчесывать хвост ему гребнем. Ведь если бы этот несравненный и подобный цветущей розе ишак, наполненный одними лишь добродетелями, не прыгнул через канаву и не выбросил тебя из седла, о путник, явившийся перед нами, как солнце во мгле,- ты проехал бы мимо, не заметив нас, а мы не посмели бы остановить тебя!

- Она права,- глубокомысленно заметил старик.- Мы во многом обязаны своим спасением этому ишаку, который поистине украшает собою мир и выделяется, как алмаз, среди всех других ишаков.

Все начали громко восхвалять ишака и наперебой совали ему лепешки, жареную кукурузу, сушеные абрикосы и персики. Ишак, отмахиваясь хвостом от назойливых мух, невозмутимо и важно принимал подношения, однако заморгал все-таки глазами при виде плетки, которую исподтишка показывал ему Ходжа Hасреддин.

Hо время шло своим чередом, удлинились тени, краснолапые аисты, крича и хлопая крыльями, опускались в гнезда, откуда навстречу им тянулись жадно раскрытые клювы птенцов.

Ходжа Hасреддин начал прощаться.

Все кланялись и благодарили его:

- Спасибо тебе. Ты понял наше горе.

- Еще бы мне не понять,- ответил он,- если я сам не далее как сегодня потерял четыре мастерских, где у меня работали восемь искуснейших мастеров, дом и сад, в котором били фонтаны и висели на деревьях золотые клетки с певчими птицами. Еще бы мне не понять!

Старик прошамкал своим беззубым ртом:

- Мне нечем отблагодарить тебя, путник. Вот единственное, что захватил я, покидая дом. Это - коран, священная книга; возьми ее, и да будет она тебе путеводным огнем в житейском море.

Ходжа Hасреддин относился к священным книгам без всякого почтения, но, не желая обидеть старика, взял коран, уложил в переметную сумку и вскочил в седло.

- Имя, имя! - закричали все хором.- Скажи нам свое имя, чтобы мы знали, кого благодарить в молитвах.

- Зачем вам знать мое имя? Истинная добродетель не нуждается в славе, что же касается молитв, то у аллаха есть много ангелов, извещающих его о благочестивых поступках... Если же ангелы ленивы и нерадивы и спят где-нибудь на мягких облаках, вместо того чтобы вести счет всем благочестивым и всем богохульным делам на земле, то молитвы ваши все равно не помогут, ибо аллах был бы просто глуп, если бы верил людям на слово, не требуя подтверждения от доверенных лиц.

Одна из женщин вдруг тихо ахнула, за ней - вторая, потом старик, встрепенувшись, уставился во все глаза на Ходжу Hасреддина. Hо Ходжа Hасреддин торопился и ничего не заметил.

- Прощайте. Да пребудут мир и благоденствие над вами.

Сопровождаемый благословениями, он скрылся за поворотом дороги.

Оставшиеся молчали, в глазах у всех светилась одна мысль.

Молчание нарушил старик. Он сказал проникновенно и торжественно:

- Только один человек во всем мире может совершить такой поступок, и только один человек в мире умеет так разговаривать, и только один человек в мире носит в себе такую душу, свет и тепло которой обогревают всех несчастных и обездоленных, и этот человек - он, наш...

- Молчи! - быстро перебил второй.- Или ты забыл, что заборы имеют глаза, камни имеют уши, и многие сотни собак кинулись бы по его следу.

- Ты прав,- добавил третий.- Мы должны молчать, ибо он ходит сейчас по канату, и достаточно малейшего толчка, чтобы погубить его.

- Пусть мне лучше вырвут язык, чем я произнесу где-нибудь вслух его имя! - сказала женщина с больным ребенком на руках.

- Я буду молчать,- воскликнула вторая женщина,- ибо я согласна скорее умереть сама, чем подарить ему нечаянно веревку!

Так сказали все, кроме бородатого и могучего каменщика, который не отличался остротой ума и, прислушиваясь к разговорам, никак не мог понять, почему собаки должны бегать по следам этого путника, если он не мясник и не продавец вареной требухи; если же этот путник канатоходец, то почему имя его так запретно для произнесения вслух, и почему женщина согласна скорее умереть, чем подарить своему спасителю веревку, столь необходимую в его ремесле? Здесь каменщик совсем уж запутался, сильно засопел, шумно вздохнул и решил больше не думать, опасаясь сойти с ума.