Помоги проекту - поделись книгой:
Присев у порога, старик смотрел на удаляющихся детей. В это время из-за угла вышли трое мужчин. Они направились к Атаназару. Он привстал и, держа в руках лопату, оглядел подходивших гостей. Один из них был председатель аулсовета, другой, видимо, из городских работников, третий же, по виду, не похож был на туркмена. Что могло означать появление этих людей у его кибитки? — соображал Атаназар.
Они подошли, поздоровались. Председатель аулсовета сказал:
— Принимайте, мираб-ага! Ваши гости. К вам приехали, — он указал на своих спутников.
Атаназар торопливо разгладил свою бороду, поставил к стене лопату и еще раз окинул взглядом гостей. Особенно долго он вглядывался в крепкого с седоватыми висками мужчину, которого с первого же взгляда посчитал русским. Раньше он никогда его не видел, но странно: в чертах лица и во всей его фигуре было что-то очень-знакомое. Атаназар прикусил конец бороды и вдруг почувствовал слабость во всем теле. Но он тотчас распахнул обеими руками дверь дома и приветливо воскликнул:
— Прошу в дом, дорогие гости!
Они вошли. Он снова взглянул на того, чье присутствие его так волновало. Рассматривая его подробнее, он еще и еще находил в нем знакомые черты. Атаназар никогда не ошибался в людях. Сейчас перед ним стоял его сын Микола, которому было сорок пять лет.
Гость с седоватыми висками так близко напоминал мальчика, что всякие сомнения становились излишними. Это был Антон Колпакли.
— Сабир-эдже, угощай нас чаем, — сказал Атаназар и пригласил всех на ковер.
Сабир-эдже вышла готовить чай. Никто не начинал говорить, каждый ждал, что начнет другой. В тишине слышно было жужжание мухи, которая билась о стекло над детской кроватью. В это время с грохотом распахнулась дверь, и в комнату вбежал Микола. Он вернулся с арыка и разыскивал отца. Он хотел сказать ему, что ослик напоен, сейчас отец может ехать на поливы.
— Дитятко мое, Микола! Родной мой! Нашел я тебя, увидел тебя, наконец! Милое дитятко!
С такими словами гость вскочил с ковра и, подойдя к мальчику, обнял его. Он долго целовал его, приговаривая тихие слова ласки и сжимая ребенка в своих руках. Микола плохо понимал, что ему говорил незнакомый человек. За что этот человек так любил его и так горячо целовал? Он растерялся и, смущенно улыбаясь, попытался высвободиться из объятий. Мальчику не скоро удалось отстранить от себя сильные руки, захватившие его, а когда он выскользнул, тотчас подбежал к Атаназару, сел рядом и спрятал голову за его пышной бородой. Мираб сидел бледный, не шевелился. И двое других молчали. Между тем плотник после первого порыва радости заметил, что сын забыл его и не узнает. Это неожиданное обстоятельство повергло плотника в уныние. Он смотрел, не скрывая своего изумления, как мальчик, одетый в шелковый халат, его мальчик, чуть побольше того, какого он видел на экране, прильнул к старику-туркмену и с недоверием взглядывал на остальных. В наступившей тишине снова слышно было, как муха бьется в окне, громко жужжа, стараясь пробить стекло.
Антон Колпакли перешел со своего места, сел около мальчика и что-то сказал представителю из города, с которым он вместе приехал. Этот человек достал папиросы, закурил и положил открытую коробку на середину ковра. Пуская большие клубы дыма, он медленно заговорил.
— Атаназар-ага, — обратился он к хозяину дома. — Вы видите и понимаете теперь, с чем мы к вам пришли. Наш приход вас не очень радует. Это понятно!
Он глубоко затянулся. Никто не перебивал его.
— Три года назад вы и ваша жена поступили как благородные люди, как советские патриоты. Вы усыновили мальчика, который не имел ни матери, ни отца и считался круглым сиротою. Он привык к вам. Стал вам за сына. Вы как родного воспитываете его. В школу пошел мальчик. Все это говорит о том, что вы и жена добрые честные люди. Пример ваш достоин того, чтобы люди ему подражали. Многие последовали вам, когда вы взяли мальчика из детского дома. Спасибо вам, Атаназар-ага…
Мираб сидел молча. Время от времени он только прикладывал руку к бороде, а другой рукой похлопывал по плечу ребенка, который робко прижался к нему.
— А сейчас мы явились к вам вместе с товарищем, который приехал с Украины. Он колхозник, участвовал в войне. Вы сами видите, Атаназар-ага, это отец Миколы, его родной отец — Антон Семенович Колпакли. Он приехал за сыном. По праву он должен взять его, отблагодарив вас за то, что вы сохранили ребенка и так любовно содержали его.
Мираб вздрогнул, качнул головой, но остался безмолвным. И мальчик, слушавший внимательно, взглянул из-за бороды и уставился на Антона Колпакли. Может быть, теперь он вспомнил отца и все, что было с ним самим три года назад: вспомнил ружье, какое ему сделал отец, и как он охотился за гусями, и взрывы, и горящую хату, и мать, лежащую на улице с залитым кровью лицом. Широко раскрыв глаза, он смотрел в лицо Антона Колпакли.
В комнату порывисто вошла Сабир-эдже. Она стояла за дверью и все слышала, и все поняла.
— Нет, не бывать тому! — вскричала она. — У моего Миколы есть родители. Мираб — отец его, — она показала рукой на мужа, — а я — его мать! Я никому не отдам сына! Взглянув на ребенка, она прибавила: — А он, мой мальчик, ни к кому не пойдет!
Слезы полились из ее глаз градом. Сабир-эдже приложила платок к лицу и, не в силах дальше говорить, побрела в дальний угол. Атаназар хотел что-то сказать, но тут ребенок вдруг заплакал, зарыдал во весь голос и упал головой на колени Атаназара. Антон Колпакли, хотя он ни слова не знал по-туркменски, понял, как обстоит дело. Ему перевели, что говорила Сабир-эдже. Сейчас она сидела на корточках в своем углу, плакала и бесцельно гремела посудой.
— Сабир, эй жена, слышишь: плакать ни к чему! — громко и не своим голосом сказал, наконец, Атаназар. — Тебе с сыном лучше пока удалиться, а мы обсудим, как следует. Возьми Миколу!
Сабир-эдже с трудом подняла мальчика с ковра, и они оба, все еще плача, вышли на двор.
— Вы вспоминаете, что этот ребенок взят мною из детского сада, — медленно повел речь мираб. Он обращался к товарищу из города. — Я про это забыл давно. И жена моя тоже. Мы никому не позволяли говорить, будто Микола мне приемный сын, а не родной. Этого никто в ауле не скажет. И взять его у нас нельзя. Такого права нет — детей брать у родителей!
Его речь перевели плотнику. И тот резко замотал головой, потом сказал, обращаясь ко всем присутствующим:
— Добрые люди, подумайте: как вернуться домой без своего ребенка, которого нашел после долгой, после горькой разлуки. На фронте каждую ночь я во сне его видел. Война кончилась, пришел в родные места, и каждый кустик, каждая мелочь напоминает мне моего мальчика. Покоя не знал я, о нем сокрушался. Была жена, проклятый враг убил. Ребенка я потерял и вот — нашел. Понимаете, что сейчас в душе у меня! А вы хотите, чтобы я, увидев сына, опять с ним расстался… Сын мой жив, он здесь! Вы его берегли, добрые люди, и вы для меня теперь ближе самых близких. Но я без ребенка не поеду, и вы должны меня понять…
Атаназар понимал плотника, и от этого у самого у него на сердце становилось еще тяжелей. Он не знал теперь, какие он еще может сказать слова и как ему удержать мальчика, к которому он и Сабир-эдже так сильно привязались, что не хотел допустить и мысли о том, чтобы с ним расстаться.
Представитель из города подал такой совет: спросить у мальчика, кого он сам изберет — Антона Семеновича Колпакли или Атаназара. Хотя мираб и чувствовал, по всем признакам, что мальчик к нему больше привык, он счел нужным возразить.
Он сказал, что плотник моложе его, и у него еще могут быть семья и дети, кроме Миколы. Притом, если плотнику пришлось бы жениться, то неизвестно, как новая жена смотрела бы за этим ребенком. Сабир-эдже заменила ему родную мать… И она считает его родным сыном. Этого упускать из вида нельзя. И тот, кто любит Миколу, тот не должен его отрывать от людей, которые так расположены к нему.
Плотник сидел, бессильно поникнув головою. Городской представитель курил одну папиросу за другой и ничего не мог придумать. Атаназар оглядывался на всех и ждал, кто еще будет говорить. Разговор, казалось, окончательно зашел в тупик. В наступившей тишине по-прежнему стучалась в стекло и жужжала муха. Молчание нарушил четвертый из сидящих на ковре мужчин, председатель аулсовета, не проронивший до сих пор ни слова.
— Вы — колхозник, товарищ Колпакли? — деловито спросил он.
— Да, — последовал ответ.
— Специальность есть?
— Плотник.
— Хорошее дело, очень хорошее, — сказал председатель. — А у нас тут ведь колхоз богатый. Две больших конюшни надо ставить, амбар, медпункт, две бани и клуб. О, Антон-ага, как нам мастер нужен! Поверь мне, сильно нужен мастер!
Председатель причмокнул губами, снял с головы высокую папаху и, бережно положив ее перед собою, продолжал:
— Мальчика не бери, Антон-ага. Он тебе родной сын, законный сын, а наш мираб ему, как отец. — Он еще помедлил и заговорил тише. — Нам нужен такой мастер, как ты, очень нужен! Мое слово такое: напишем вместе с тобой письмо к вам в колхоз, тебя там отчислят, а у нас будешь жить. Аул поможет. У тебя будет дом, где жить, а потом и хозяйство пойдет. И сын с тобой рядом. Пусть учится в ауле, а потом смотрите сами — в Ашхабад, в Москву или в Киев — у нас дорога молодому человеку везде открыта. Оставайся, Антон-ага, вот мое слово!
— Правильно! Точно! Справедливо! Самый лучший совет! — радостно воскликнул представитель из города, — это самое верное решение, честное слово.
Мираб и плотник с большим волнением выслушали председателя, а когда он кончил свою короткую речь, товарищ из города горячо одобрил ее, они посмотрели друг другу в глаза и разом протянули друг другу руки.
— Якши? — спросил мираб.
— Ладно! — ответил плотник.
СОПЕРНИКИ
Повесть
Ошибка
Впервые Карягды попал на фронт в октябре 1942 года, под Воронежем. К тому времени наступило затишье, и бойцы были заняты рытьем траншей и окопов.
Увидев траншею, Карягды не задумался над тем, как трудно соорудить эту длинную, извилистую, с частыми разветвлениями систему укрытий. Он узнал это на собственном опыте, когда пришлось рыть землянки.
Нужно было разбивать лед и выбрасывать снег. Чтобы траншею не занесло, ее прикрывали бревнами. Почти невозможно было передвигаться по такой траншее. А ведь случалось нести и поклажу: ведро или термос с обедом. Тут только и осталось, что ползти. Труднее всего было таскать бревна, потому что при каждом повороте бревно упиралось в стенку. Просто было бы пройти по верху траншеи. Но по верху рядом с тобой идет смерть.
Все это испытал новичок Карягды. И шинель не просыхала, а валенки промерзли до такой степени, что казалось, стоишь в футляре… Понял тогда Карягды, сколько лишений вытерпели его товарищи, прежде чем соорудить траншею. Но понял он также, что если смекнешь, изловчишься, придумаешь выход, то хоть и трудно, а дело спорится.
Сооружение траншей и землянок не избавило от боевых заданий.
Как раз 5 ноября Карягды стоял на посту. Было очень холодно, ветер, снег. Причем, ветер дул со стороны противника, так что и пользы было мало смотреть в ту сторону: снег прямо в глаза. И в десяти шагах не разберешь, кто идет.
Карягды чувствовал себя неважно. К холоду он был непривычен, а тут еще и землянки не готовы: никак не отогреешься. Кроме того, он волновался, потому что все время думал о приказе: если кто на первое требование — «Пропуск!» не ответит, сразу стрелять. Карягды не был трусом. Во время перестрелки он вел себя с полным самообладанием, а когда думал об атаке, то и эта мысль его особенно страшила.
Вот только бы погода не подвела. В хорошую погоду он с удовольствием проткнет фрица штыком. Но когда холод и снег… Да что говорить! Ничего не может быть хуже холода. Действовало на него еще одно обстоятельство: казалось бы, если холодно, то дрожи… А он не дрожал почему-то! Надо бы мерзнуть и дрожать, а он не дрожал, а как раз, что ты скажешь, — потел!..
Полтяжести свалилось бы у Карягды с души, если бы он мог перемолвиться с кем-нибудь хоть словом. Или появись, например, немцы… Разве он испугался бы? Вся беда была в том, что никто не появлялся.
Ветер дул все сильнее, снег забивался за ворот. Где-то свистели и разрывались мины. Красно-желтый пунктир трассирующих пуль проносился над Карягды то в одну, то в другую стороны. Карягды стоял неподвижно, вглядываясь в снежный мрак. И когда уже осталось совсем немного до смены, Карягды услышал голоса. Сердце у него забилось. Он весь стал — зрение и слух. «Кто это? Обход дежурного? А вдруг немцы?..»
Легко можно было предположить, что это именно немцы, так как немецкие окопы отстояли всего лишь на 150—180 метров. Такое близкое соседство и в обычных условиях не представлялось приятным, а в такую тревожную ночь… мрак, и снег, и ветер! Тут всего можно ожидать.
— Стой! — крикнул Карягды. — Пропуск!
Их показалось двое, и шедший впереди, ростом поменьше, негромко ответил. В такую метель хоть во весь голос кричи, все равно немцы не услышат. А все же раздался негромкий ответ. Это значило, что приближаются командиры, понимающие необходимость осторожности при всех условиях. Так оно и оказалось. Подошли майор Краснов и его связист. Карягды опустил автомат.
— Товарищ майор, наблюдатель-пулеметчик второй роты Сарыев — отрапортовал он.
— Молодцом, товарищ Сарыев! Постойте-ка… Сарыев?
— Вновь прибывший, — сказал связист, — туркмен.
— Правильно, вспомнил!
Майор помолчал, потом воскликнул:
— Львы! Настоящие львы эти туркмены. Я ведь жил в Байрам-Али.
— А ты откуда, товарищ Сарыев?
— Из Ашхабада, товарищ майор!
— Ну как погода? А? Что скажешь? — Майор засмеялся. — Ну-ну, ничего… Держись… Вот скоро землянки будут готовы, тогда и отогреешься. Пожалуй, и портянки высушишь, а, Сарыев? Ничего, держись. Немцу, гляди, хуже приходится… Однако, шут его знает, как бы чего не придумал… А? В связи с праздником нашим, особая бдительность нужна. Понятно, Сарыев?
Майор и его спутник отправились дальше, а Карягды, пока мог видеть, смотрел им вслед. На душе у него было радостно. Странная вещь: чужой человек, а точно брат родной. Карягды провожал взглядом удаляющуюся фигуру майора и чувствовал, как сердце его наполняется нежностью. Он совсем маленький, этот майор. Можно подумать — идет мальчик лет пятнадцати. Во весь рост идет, не нагибается. Движения быстрые, решительные. А какое лицо у него! Совсем круглое и розовое. А ресницы желтые! И когда смотришь на него, вот сейчас, когда он идет по пояс в снегу и на полметра тянется за ним его плащ-палатка, то кажется, такой человек один может отбросить наступление врага.
После разговора с майором к Карягды вернулось самообладание. Теперь он уже замечал и трассирующие пули, пролетавшие на вершок от его головы, и то, что пулемет и автомат, да и сам он облеплен снегом, и принялся счищать снег. Он вполне согласился с майором, что немцам и вправду приходится труднее. Мы вот можем привезти бревна из города и покрыть наши окопы, а они? Стоят, пожалуй, как чучела, засунув в рты по десять пальцев сразу. Ну и пусть стоят!
Перед самой сменой случилось следующее. «Ла-ла-ла!» — донеслось до Карягды. Именно так и услышал Карягды: «ла-ла-ла». Затем раздались голоса нескольких человек. Карягды положил автомат, а сам — к пулемету. Людей не было видно, но опять повторились голоса, на этот раз совсем близко. Нечего было и гадать… Ясно, немцы. Не появятся же свои со стороны немецких окопов! Карягды оттянул затвор пулемета и приготовился нажать гашетку. Из снежного вихря появилось несколько человек в белых одеждах. Они шли то нагибаясь, то выпрямляясь.
«Немец!» — пронеслось в сознании Карягды.
Вдруг он услышал:
— Что за шум, а?
Это был голос майора. Опять приветливо прозвучал этот голос.
— Сарыев, что за шум у тебя?
— В белых халатах! — крикнул Карягды. — Товарищ майор, в белых халатах…
— Кто такие?
— Не знаю…
Появился командир роты.
— Эй, кто такие? — крикнул он. — Пропуск!
— Свои!
— Разведчики!
— Мы языка привели!
— Пропуск? — повторил командир.
Последовал ответ, показавший, что пропуск белым халатам известен. Тогда командир приказал им поднять руки и по одному прыгать в траншею.
Оказались белые халаты батальонными разведчиками. Они возвращались после выполнения задания, и так как поднялась метель, они сбились с пути. Им нужно было на территорию первой роты, а они попали на территорию второй.
Последний шел смуглый, худощавый парень. Как раз с этим разведчиком Карягды встретился глазами. Чуть не закричал Карягды. От неожиданности? От радости? От гнева? Он почувствовал, что краска заливает ему лицо. Но увидел он также, что покраснел и разведчик.
Разведчик молчал, пулеметчик тоже. Так и бывает в жизни… Длинный разговор, хоть на целые сутки, порой ничего не разъяснит, зато бывает достаточно одного короткого взгляда, чтобы все стало понятно.
А глаза разведчика сказали так: «Я ничего хорошего не ожидаю, но и ты хорошего не ожидай!»
Этот разведчик был Мухот. Они родились в одном ауле, Мухот и Карягды… Почему же они молча разошлись, встретившись теперь на войне? Почему не сказали друг другу ни слова два солдата из одного аула? Была на то причина.
Наконец, Карягды сменился.
— Иди спать к санитару, — сказал майор. — У него готова землянка. А завтра придешь ко мне.
В землянке санитара Карягды вырыл под стеной углубление длиной в рост человека и шириной в метр. Поверх окопа он положил две доски и еще одной доской привалил вход.
Санитар спал, но сквозь сон все жаловался, что ему холодно. Карягды лег рядом, спина к спине. Долго не мог заснуть. Кряхтел, ворочался. Все ему мерещились глаза Мухота, яростный их огонь. Думал, Карягды о том, что всегда у Мухота оказывается тот конец палки, за который хотел бы схватиться он, Карягды. Ведь подумать только… Одно дело Карягды на войне, что пулемет сторожит… А Мухота за языком посылают. Так он и орден, чего доброго, получит! Везет этому Мухоту… Досадно! Но не умирать же с досады.
Пока думал об этом Карягды, жужжали над землянкой пули. Словно ткацкий челнок летал то в одну, то в другую сторону… Это убаюкало пулеметчика, и он заснул.
Кто они?
Они были разными по характеру, хотя и родились в одном ауле, и возраста были одинакового. Мухот был сорванцом, он и схитрить мог, и прихвастнуть. Зато храбрости было хоть отбавляй. Смелый, жизнерадостный, предприимчивый мальчик. Карягды был душа скромная, ласковая, правдивая. Впрочем, если была оскорблена его честь, то и он не давал спуску. Тут оказывалось, что и в нем было храбрости достаточно.
Поделиться книгой: