Записки Мелового периода

— Понятно… — сказали оба, получилось хором.

— И тут приезжают на базу три больших человека… Начальство институтское!

— Кто такие? — спросил Илья.

— Неважно, — отмахнулась Анюта. — Ходят, значит по базе, смотрят. Мимо кухни проходят, слышу, говорят Серафимке, это директора базы нашего мы так звали. О, говорят, девушки у вас тут появились, молодые, интересные. Это хорошо! Ну и стоят… погнали чего-то, про коньячок, бражку… Всё, говорят, остаёмся. Машину отпускают. Так, думаю, будет дело! А я жила на дебаркадере, и кроме меня там больше никого не было. В соседней каюте ещё, Серафимка свои вещи хранил, а сам там не жил. Видно боялся, чтоб не подумали, что он там с молоденькой, или ещё чего… В общем, ночевала я там одна. А эти друзья кутёж свой затеяли ещё засветло, меня звали, но я не пошла, на фиг они мне нужны, старпёры. Ладно. Ложусь я спать. Лежу, почти уже уснула, вдруг слышу, топает по сходням…

— Да ты что? — удивился Марек, — на честь твою девичью хотел посягнуть? А кто это был?

— Не скажу! Достаточно уже того, что я это рассказываю. Слушай дальше. Давай он по всем каютам лазить. А пьянущий! Слышу, орёт — Ты где? Ты где? А ко мне ломанулся, у меня закрыто было на крючочек, то-о-ненький такой. Он его гад, сорвал и спрашивает интеллигентным голосом — Вы здесь?..

Все расхохотались

— Сейчас — то смешно, а тогда мне было не до смеху! — продолжала Анюта. — Он в каюту заходит, свинья такая, присаживается ко мне на кровать и спрашивает: "К вам можно?"

Я ему максимально, каким могла, грубым тоном говорю: "Нет!!!" А он… Ну, вы себе представить не можете!.. Я до сих пор поражаюсь!.. Махом как-то, за несколько секунд раздевается, и уже готовится впрыгнуть ко мне под одеяло! Я тогда приподнимаюсь, кинжал ему показываю и говорю — Так, солнце моё, вот видишь ножик? Я тебе им сейчас, кое-что отчикаю!.. Так что в следующий раз, не с чем будет к девушкам приставать! Даю тебе десять секунд времени, чтобы ты, также быстро как разделся, оделся и выкатился отсюда к такой-то матери! Если хочешь, могу тебе свечечкой посветить. А вообще-то, говорю, одеться можно и в коридоре!

— А он что?

— Понял, наверно, что я не шучу, буркнул, что-то типа: "Не надо света!" — собрал свои манатки в кучу, набычился и пошёл себе. Но самый-то смех, что далеко он не ушёл. Тут же, возле дебаркадера упал и уснул! Мужики потом смеялись, говорили, почётный караул тебе Анюта, чтоб никто тебя у нас не украл.

— Так он хоть одеться-то успел? — отсмеявшись, спросил Илья.

— Успел, по счастью. А то бы… Но молодец мужик. Когда меня в институте встречает, не делает вид, что мы не знакомы. Поздороваемся с ним, как лучшие друзья, иногда постоим, похихикаем!..

***

— А! — Марек вдруг хлопнул себя по лбу. — Совсем забыл! Я же обещал… В общем, я ненадолго отлучусь… Вы тут не скучайте, без меня! Анюта, гляди веселей! Илья, я на тебя надеюсь!

Выдав, заметно заплетающимся голосом, такие двусмысленные указания, он встал и захватив с собой початую бутылку портвейна, пошатываясь, удалился в направлении музыки, доносившейся со стороны столовой. Оставшись вдвоём, Илья с Анютой некоторое время молчали, глядя на догорающий костёр. Затем Илья засуетился, предложил выпить ещё по стаканчику, но Анюта отказалась, сославшись на уже давно выбранную норму.

— По бережку, что ли пройтись перед сном?.. — мечтательно сказала она, сладко потягиваясь.

Илья, выпив один, горячо поддержал эту идею.

Они очень медленно шли по берегу, по самой кромке воды и песка, там, где не доставали комары. Стало заметно прохладней. Анюта зябко поёживалась, но бодрости не теряла и что-то всё время рассказывала, какую-то милую чепуху. Илья давно уже её не слушал, он шёл рядом, непрерывно глядя на неё, любуясь её чётким профилем, шеей, плечами, линией груди, походкой. "Как же так, — думал он, — неужели это случилось… Я иду рядом с ней, почти касаясь её. Разговариваю с ней. Всё так просто".

Они остановились. Анюта, показывая на острова, что — то говорила, Илья поддакивал ей. Жестикулируя, она то и дело дружески касалась своей рукой его руки, и тогда он не выдержал и, повинуясь порыву, приобнял её за талию, как бы намереваясь согреть. Она замолчала, но не отстранилась. Развивая успех, он положил вторую руку ей на плечо и поцеловал в шею. Чуть ниже короткой стрижки. Раз. Ещё раз. Почувствовал, как лёгкая дрожь прошла по её телу. Поняв, что сопротивления не будет и можно продолжать, он развернул её к себе и поцеловал в губы. Она, несколько удивлённо, попыталась отстраниться, но потом ответила. Поцелуй этот, был таким влажным и горячим, что Илья почувствовал жар, охвативший его тело, словно у него мгновенно подскочила температура. Он больше не мог контролировать себя. Рука сама собой оказалась у Анюты под маечкой и нашла её грудь, упругую, гладкую, с острым, твёрдым соском. Всё это продолжалось несколько бесконечных сладких секунд. Затем, он получил такой толчок в грудь, что, потеряв равновесие, отшатнулся и, споткнувшись о какую — то корягу, чуть не упал.

— Запомни! — нравоучительным тоном сказала Анюта, поправляя маечку, без всякой, впрочем, злости в голосе. — Ты мне нравишься… Но это не значит, что меня можно тискать, через час после знакомства… Быстрый какой! Ладно. Мне завтра рано вставать. Спасибо за угощение. Было очень весело. Привет Мареку. Пока, пока! — и она, развернувшись, растворилась в темноте, оставив расстроенного таким поворотом событий Илью в одиночестве.

В палатке уже храпел, развалившись, пьяный Марек. Илья попытался сдвинуть его, чтобы освободить немного места для себя.

— А? Что? — продрав глаза, уставился на него Марек. — Ты уже? Что-то вы быстро… — и отвернувшись на другой бок, тут же уснул опять.

Глава 2

Прямо напротив окна, по, густо утыканной вентиляционными трубами, крыше соседнего корпуса, бродили серые люди в ватниках. Они разгребали деревянными лопатами свалявшийся, напитавшийся влагой снег.

Илья некоторое время наблюдал, как подобно мыслям в его голове, невнятные фигуры хаотично перемещаются между трубами, то, появляясь, то опять исчезая за хребтом крыши. Ветер настырно и деловито швырял в них снежной мелочью и раскачивал черные, вровень с крышей, голые кроны деревьев.

Внезапно, словно оценив тщету своих усилий, дворники-верхолазы, все разом исчезли из виду, Илья, задумавшись, даже не успел уловить этого момента.

«Вот те на!» — удивился он вслух, и даже привстал из-за стола, будто рассчитывал увидеть их всех внизу. Никого там не было, кроме лохматой дворняги, вынюхивающей что-то у ржавого мусорного бака, да нескольких ворон, опасливыми черными кляксами, чертящих снег на некотором расстоянии от нее.

«О ерунде думаю», — сказал себе Илья, снова сел и нехотя придвинул иностранный научный журнал, который перед тем вяло пролистывал.

Незаметно подкрались быстрые зимние сумерки. Буквы латиницы на глянцевых журнальных страницах расплывались, становясь неразборчивыми. Илья так и не включил свет, а когда стало совсем ничего не видно, просто перестал читать. Подперев кулаками щеки, он уныло смотрел в окно, за которым, теперь уже во всю мощь, повалил снег. Комната оживала в сгущающейся темноте. Тускло-красным светились раскалённые спирали электрокамина. Суетливо подмигивали разноцветные огоньки и цифры на панелях приборов, им отвечали их отражения в чёрном оконном стекле,

Погас забытый монитор компьютера. Прорезались, неслышные ранее, разнокалиберные звуки. Негромко завывала в трубах вентиляция, периодически меняя тональность с тоскливой на бодрую. Приглушенно стрекотал из-за стеклянной дверки самописец. Булькали нагретой водой и жужжали моторами разномастные термостаты. Временами к этой какофонии, то громко, то почти не слышно, примешивалось дребезжание каких-то вибрирующих стекляшек.

Звуки были привычными, Илья их даже не замечал. О работе думать совершенно не хотелось. Да и как о ней думать, когда в голове такая сутолока. Как ни пытайся себя отвлечь, мысли все равно сворачивают в тот летний лес, к тихой заводи. Туда, где Анюта бездумно валялась на песке, закинув за голову руки, а Илья сидел рядом и, любуясь на нее, подбрасывал на ладони гладкий камешек.

* * *

Расстались они месяц назад, после новогоднего корпоратива.

Анюта в тот праздничный вечер была, как обычно весела и непосредственна, может даже чересчур. Перетанцевала со всеми мужиками и хохотала не останавливаясь. Илью такая развязность несколько покоробила, и он нарочито стал уделять повышенное внимание девицам из своей лаборатории. Тем не менее, вечер прошел весело, без эксцессов. Когда же под утро они, наконец, добрались до дому, Анюта неожиданно набросилась на Илью с яростными упрёками. Сегодня Илья уже слабо помнил их суть, что-то о том, что он не так ей отвечал, всё время ворковал с этой!.. Чуть ли не тискал её на глазах у всех и вообще вёл себя, как последний!.. Всё это несколько удивило Илью, и ему не оставалось ничего, кроме как напомнить, о её собственном легкомысленном поведении. Она начала кричать, что всё это делала ему назло и вообще… Илья никогда раньше не видел Анютку в таком возбуждённом состоянии. Она и так отличалась резким и неустойчивым нравом, а тут ещё сказалось значительное количество выпитого шампанского.

Он сидел в трусах и майке на уже расстеленном диване и посоловевшим взглядом следил, как она взад-вперед бегает по комнате, садится, встаёт, всплёскивает руками и говорит что-то резкое и гневное.

Ласки и последующий секс, наверняка бы, исправили ситуацию, но вместо этого Илья повел себя как дурак и принялся огрызаться, чем окончательно довёл Анютку до белого каления. Одетая уже в одну только его рубашку, девушка сорвала её и, скомкав, швырнула ему в лицо. Вызвала такси, быстро накинула одежду, и выскочила из квартиры, хлопнув дверью. Простучали под окном её каблучки, и всё стихло, только в надвигающемся сером рассвете, чьи-то пьяные голоса, время от времени начинали орать одну и ту же песню. Пропев пару куплетов, сбивались и трудолюбиво принимались заново. Илья лежал на диване, тупо уставившись на люстру, а забытый телевизор продолжал молоть какую-то посленовогоднюю чепуху.

* * *

Даже любящие люди устают друг от друга, поэтому в первые дни после разрыва Илья не слишком переживал, наоборот, испытывал некое чувство умиротворённости.

Через неделю появилось лёгкое беспокойство, которое с каждым днем нарастало и усиливалось, пока не накрыло его подобно лавине. Воспоминания об Анюте стали навязчивыми. Каждую ночь он долго не мог уснуть, ворочался на своём старом скрипучем диване, мысленно лаская или ругая её. Днём от грустных мыслей отвлекала работа, но вечером неотвратимо возвращалась тоска. Будучи человеком разумным и рассудительным, Илья понимал, что есть простое и очевидное решение проблемы — позвонить и попросить прощения. Мешало ли ему ложное чувство справедливости (ведь не он затеял эту ссору)? Возможно. Но больше всего он боялся услышать в трубке её голос и не найти что сказать. Этого его мужская гордость вынести была не в состоянии.

Так продолжались страдания и терзания, пока в воскресенье вечером, в самый разгар очередного их приступа, не заявились незваные гости, Володька Степанов и Марек Левицкий, с двумя же бутылками водки. Усевшись втроём вокруг маленького кухонного стола, они как-то очень быстро приговорили первую бутылку, и пока Марек с Володькой хрустели квашенными капустой и огурцами, принесёнными с собой (знали к кому идут, даже хлеба дома не было), Илья стал жаловаться на судьбу. Следует отдать им должное, друзья сразу же вошли в курс дела и проявили мужскую солидарность, разбавленную, впрочем, изрядной долей сарказма.

— Да плюнь ты на неё! — орал окосевший Володька, ставший по пьяному делу мужским шовинистом. — Ты себе ещё такую девку найдешь, что эта стерва от злости лопнет.

— Вот значит, как… — удивлялся Марек — жопа об жопу и раскатились, как шарики в бильярде!

— Стареешь ты, Васильев! — издевался пьяный Степанов. — Тебя уже женщины стали бросать!

— Нет… — гудел Марек с другой стороны стола, — я завтра сам к ней пойду и поговорю. Она сдурела совсем, такими парнями раскидываться! Так ей и скажу…

Илья же по мере опустения второй бутылки, яростно спорил с ними, ударяя себя в грудь, или неожиданно начинал соглашаться. Когда разлили по последней, гости заметно загрустили и Володька, выражая общественное мнение, предложил сбегать, взять ещё. Дело-то хорошее, говорил им Илья, нужное дело, да вот только завтра надо эксперимент начинать, прямо с утра (они с Володькой работали вместе, в одной комнате). Ну и хрен с ним, возражал Володька, начнём, куда мы денемся, в первый раз что ли. Спорить было бессмысленно, да и не особенно хотелось, и они сбегали. Приняв ещё алкоголя, пьяный, женатый Володька, стал завидовать Илье, объясняя ему, какой он дурак, раз до сих пор не понял всех преимуществ холостяцкой жизни. Он де, Володька, будь холостым, сейчас менял бы женщин, как перчатки, а так вот, по глупости, по молодости повесил себе хомут на шею, и теперь вот… Что, "вот", было не ясно, потому что Степановы жили душа в душу ещё со студенческих лет, растили двух пацанов, а Ольга была милейшей женщиной. Володьке можно было только позавидовать.

Потом гости как-то сразу утратили интерес к этой проблеме, стали рассказывать, кто какие слышал новые анекдоты, и ржать над ними. Илья принёс гитару, и сев в углу принялся бренчать, что-то тоскливое.

Когда прикончили последнюю порцию спиртного, у Марека бриллиантовой гранью сверкнула мысль, — пойти в общагу, к одной своей, очень, ну очень старой знакомой.

— Такая тёлка! — объяснял он, делая энергичные жесты руками, показывая какая. — И у неё ещё куча подружек! — он показывал, какая это большая должно быть куча.

— Я готов! — сразу согласился женатый, пьяный Володька.

Илья же, поначалу идти наотрез отказался, ссылаясь на отсутствие подобающего настроения, однако они прилипли к нему, как банные листья к голой заднице, и он, проявив мягкотелость, дал-таки себя уговорить.

Холодища, надо сказать, в то время стояла страшенная! Но подвыпившие друзья её не замечали. Илья ясно помнил, как громко скрипел под ногами промёрзший снег, ярко искрясь в свете почти полной луны, а мужики всю дорогу чему-то ржали. Когда они добрались, наконец, до общаги, и в клубах пара ввалились в вестибюль, на ходу что-то там втирая вахтёрше, выяснилось, что Марек, оказывается, спьяну забыл, в какой комнате проживает его пассия, и даже её фамилию, и потом долго ходил по общажным коридорам, выясняя.

Илья хорошо запомнил жгучее чувство неловкости, от мысли, что они сейчас запрутся к совершенно, считай, незнакомым женщинам, а те может быть, уже спят. Он от всей души желал, чтобы Марек никого не нашёл, и они поскорей убрались восвояси. Но Марек-таки нашёл, пройдоха. И никто там оказывается, не ложился спать, а сидела и веселилась целая компания каких-то девиц разного возраста, все к тому же на крепком взводе. Присутствовал там, правда, и один мужичок, но он уже был на расслабоне, и очевидно не воплощал надежд обитательниц общежития. По этой причине, внимание хозяек всецело переключилось на незваных гостей.

Марекова подружка, изрядно пьяненькая, с радостным визгом повисла у него на шее. Она, действительно, была ничего себе дамочка. Что она только в нём нашла, недовольно думал Илья, наблюдая, как Марек, аж хрюкая от удовольствия, весело тискает и тормошит её. Что они вообще все в нём находят? Вон урчит как котяра. «Он такой забавный» — поясняла, как-то ему Анюта. Забавный? Тоже мне, клоун.

Толстый, носатый, кудрявый Марек, меж тем, освободившись от объятий своей подруги, принялся знакомиться со всеми девицами, обстоятельно представляя им своих спутников и откровенно рекламируя их, поминутно вызывая тем, приступы женского смеха. Потом им налили штрафную, они выпили. Дальше у Ильи начались, а затем и участились, провалы в памяти. Воспоминания об этом вечере у него остались весьма отрывочные. С кем-то танцевал, потом курил (он всегда курил, когда напивался), а пепел стряхивал в любезно выделенную ему пластмассовую пробку от винной бутылки. Потом пили опять. Марек произносил невообразимо замысловатые тосты и спичи, в которых постоянно запутывался, так как тоже был пьян. Потом Илья в секундном просветлении обнаружил себя, в полутёмном коридоре, целующимся с какой-то девицей. Ни лица, ни имени её, он не запомнил, осталось только воспоминание, что грудь её была большая и мягкая, и кажется, даже бюстгальтера не было под блузкой. Сильно и приторно пахло каким-то парфюмом.

Как он в итоге очутился дома, для него осталось загадкой.

* * *

Когда в районе восьми часов утра, с невыразимо гадким вкусом во рту, Илья очнулся на своем нерасстеленом диване, то обнаружил, что вчера смог снять только верхнюю одежду. С отвращением он стащил с себя пропахшие табачным дымом свитер и брюки. Перед глазами еще плыло, а в затылке уже закипали первые пузырьки будущей головной боли. Со стенаниями он повлекся в туалет, а затем на кухню, где с трудом проглотил две таблетки цитрамона, запив их рассолом, оставшимся от вчерашних огурцов. Затем вернулся в комнату, рухнул на диван и, завернувшись в одеяло, снова забылся тяжким сном.

На работу, он смог явиться только к четырем часам. Впрочем, раньше и не надо было — на время эксперимента они работали в две смены. Установка пахала, эксперимент кипел, а дисциплинированный и мучительно трезвый Володька Степанов, сидел за столом и записывал что-то в рабочий журнал.

— Ты как? — раздеваясь, поинтересовался, Илья.

— О-о-о! — Володька страдальчески сморщился. — Припёрся, понимаешь, в час ночи… На рогах! Ну, она вчера меня трогать не стала, умная, думала с утра начнёт. А я на работу сбежал. Сейчас вот не знаю…

— А ты посиди, куда торопишься? Сейчас чайку попьём.

— Не-е… — замахал руками Володька. — За пацанами надо в садик. Я так думаю, что за день-то, злость у неё растратилась, пшиком выйдет. Да и чая этого, я наверно, целый чайник выпил. Ты-то как? — поинтересовался он, одевая дубленку. — Я ушёл, вы-то с Мареком ещё остались. Чем кончилось-то? Ты, правда, уже лыка не вязал. Но какие были девочки! Эх…

Они потрепались ещё минут пять. Выяснив, что Илья почти ничего не помнит из вчерашнего, Володька сочувственно поржал (Ну ты, брат даёшь!), потом, сославшись на занятость, собрался и убежал.

* * *

И почему с похмелья так тянет на эротические воспоминания? Поработать, что ли, наконец? Удивляясь странному ходу своих мыслей, Илья встал и обошёл работающую установку, всматриваясь в показания приборов. Удовлетворившись осмотром, опять уселся за стол и сделал несколько записей в рабочем журнале.

Работа в похмельную голову лезла туго, буквально, как верблюд в игольное ушко. Какие-то посторонние мысли, не имеющие ни начала, ни конца, с грохотом пересыпались, как камни в бочке. Ругая про себя тлетворного Марека, он придвинул калькулятор и принялся высчитывать, когда Анюта работает в ночную смену. Посчитал раз, другой. Однозначности не получалось. Выходило так, что может быть работает сегодня, а может, и нет. Всё-таки месяц почти прошёл, график мог поменяться. Кто-то на больничный ушел, кто-то из отпуска вернулся… подмены, перемены…

«Чего я дурью маюсь? Надо позвонить да спросить!».

Охваченный внезапной решимостью, Илья снял трубку внутреннего телефона и набрал хорошо знакомый номер.

— Да, — подтвердил усталый женский голос с того конца линии, — она сегодня работает с восьми.

Илья почувствовал, как у него ёкнуло сердце. Поблагодарив и взглянув на часы, он убедился, что стрелки вплотную приблизились к семи. Так, в восемь, звонить ей ни к чему, пусть человек приведёт себя в порядок, чайку попьёт, пощебечет с тётеньками, глядишь, добрее будет. Однако и тянуть сильно нельзя, а то станет сонная и злая. Часиков так, в девять, будет нормально. Да позвоню-ка я ей, в районе девяти. Он встал, прошёлся по комнате, подошёл к вытяжному шкафу, зачем-то заглянул в него, ещё раз прошёлся. Принятое, наконец, решение, приятно щекотало нервы. Да, кстати, как там, насчёт чая? Илья вспомнил, что ничего еще сегодня не ел, только кофе попил днём. Сразу засосало в желудке. Порывшись в столе, где они хранили чайную утварь, он среди кучи сомнительной чистоты тарелок и стаканов обнаружил полиэтиленовый мешок с сухарями. Это Ольга, Володькина жена, движимая чувством заботы и бережливости, собирала дома недоеденные куски хлеба, обрезала их, сушила и отдавала мужу на работу. Кроме этого, Илья поживился остатками сахара, в жестяной банке из-под кофе и почти полной коробкой индийского чая. Поставив чайник на плиту, и взяв в руки сборник тезисов очередной конференции, он принялся ждать.

Назначенное Ильёй самому себе время давно миновало. На часах было уже около десяти, а он всё сидел, подперев голову руками. Решимость, внезапно овладевшая им два часа назад, куда-то вся испарилась, уступив место давешним бесплодным сомнениям. Он несколько раз клал руку на телефонную трубку и, помедлив, опять убирал. Внезапно, телефон зазвонил сам. В тишине, звонок грянул подобно грому, Илья аж подпрыгнул на стуле. Несколько секунд сидел неподвижно, глядя на заливающийся телефонный аппарат, затем выругался и взял трубку.

— Титанам науки, пламенный привет! — заорал оттуда Марек. — Как самочувствие, романтик? — и, не слыша ответа, забеспокоился. — Эй, титаньё! Илюха, ты где? Я туда ли попал?

— Туда, туда, трепло!

— Дерзишь? — удивился Марек — А, болеем, наверно? Головка бо-бо?

— А у тебя не бо-бо? Сводник проклятый.

— Хе… Нет. Мы тут с ребятами маленько поправились. У меня ещё осталось! Хочешь?

— Иди ты!

— Спасибо бы хоть сказал. Я тебя, между прочим, всю обратную дорогу, чуть ли не на себе пёр, лося такого!

(Вот как я дома оказался!)

— Что молчишь? — не унимался Марек. — Стыдно да? Ясно, от тебя благодарности не дождёшься… Ну, а как девочки? Девчонки-то понравились?

— Не помню я ни хрена! — досадливо сказал Илья. — Всё как в тумане…

— Ну, ты и учудил под конец, — Марек радостно забулькал, что у него изображало смех, — улёгся, понимаешь, поперёк кровати и уснул сном младенца. Дамы говорят, а мы где же спать будем? Я им говорю, вы вторую кровать подставьте и ложитесь с двух сторон от него. Ха-ха! Не захотели. Что с ним, говорят, таким делать? Пришлось будить, как не жалко было.

Илья поморщился от этих подробностей, как от зубной боли. Да, тоска! Обделался, можно сказать.

— А ты, чего тут так поздно? — спросил он, дождавшись пока Марек, закончит хрюкать и булькать.

— Да халтурка одна, понимаешь, наклюнулась. Есть возможность срубить по лёгкому, а я таких возможностей не упускаю. Ну ладно Илюха, заболтался я с тобой, пахать надо. Отец мой был примерный пахарь, и я, как говорится, работал вместе с ним… Ты, если что, заходи, я тут до утра буду. Привет Анютке! Кстати, как там у вас лямур? Возобновился?

— Как, как… никак. Сейчас вот собирался звонить. Да ты тут влез! Весь настрой сбил, черт!

— А-а… То-то я смотрю, ты такой вздрюченный! Не дрейфь! Позвони ей, скажи: люблю, мол, тебя как родную! Ха-ха… Всё, всё, исчезаю, потом расскажешь.

В трубке пошли короткие гудки. Илья встал, потянулся, сделал несколько размашистых движений руками, расправляя затёкшие плечи. Вот змей-то, надо же, как невовремя позвонил. Он прошёлся по комнате, посмотрел на приборы. Хотя, если по-честному, дело конечно не в нём. Всё! Хватит расслабляться! Решил так решил! Он подошёл к столу и набрал номер.

— Да? — ответил, не узнанный им, женский голос. — Да, она здесь. Минуточку…

Илья слышал, как её позвали: "Ань… к телефону!" Она сидела на другом конце длиннющей комнаты, возле бокса номер девять. Илья хорошо представлял себе, как она пробирается через баррикады установок, удивлённая столь поздним звонком. В трубке несколько раз, что-то грохнуло, видимо не очень аккуратно положили на стол.

— Откуда я знаю?.. — донесся до Ильи, голос отвечавшей ему женщины. — Тебе лучше знать, кто тебе звонит, — и многозначительно добавлено. — Мужчина!

— Алло? — это была уже она. Илья молчал.

— Слушаю вас!

— Анют, это я… — сказал Илья. — Узнала?

Слышно было, как она вздохнула.

— Ну?

— Что, ну? Сказать, что ли, больше нечего? (не так разговор пошёл, не так!)

— Слушай, дорогой!.. — голос её стал твёрдым. — Чего надо-то? Говори, мне некогда!

— Ладно, не злись. Что ты? — смешался Илья — Так просто спросил. Понимаешь… Ну, одним словом…