Пятнадцать ножевых

— Чай тогда завари, — попросил я. — Пожалуйста.

Вот как душ включил, так всё и прошло. В смысле, напряжение. Вот вроде и ходил, что-то делал, разговаривал, с начальником ругался, а оно не отпускало. Кстати, а почему я с Лебензоном завелся? Тоже загадка. Подозреваю влияние студента, он, гад, втихаря партизанит из подсознания. Я бы старый на этого крикуна вообще не реагировал. Визжит — и хрен с ним, работа у него такая. А тут — умничать полез, послал открытым текстом.

Но Лебензон этот — дело вторника. А сегодня мне идти и знакомиться с родителями вот этой самой девушки, которая сейчас дрожащими пальцами засыпает чай в заварник. Чья инициатива? Моя? Её? Чего хотел от этого парень? Точно жениться? Или какие-то вопросы решить? Папаша Лизы, судя по рассказу Давида — заведующий кардиологическим отделением ЦКБ. В народе «Кремлевки». Поди лечит всех старцев из политбюро. Таких людей плотно пасет КГБ и я вступаю на очень-очень тонкий лед.

Что-то царапнуло, пока я размышлял о родителях Лизы. Какая-то мысль, что я должен был сделать и до сих пор не додумался. А надо. И тут до меня дошло. Из своей жизни я вытеснил маму Панова. Папа студента давно подался в эмиграцию, попив из козлиного копытца. А она живет в Орле, и хоть Панов последние года два немного отдалился от нее и даже на зимние каникулы не ездил, ограничиваясь короткими поездками на выходные, но связи не терял. Вроде она свою жизнь устраивает. Как там говорилось в социальной рекламе: «Позвоните родителям!». Надо прямо кровь из носу купить этот злосчастный талончик на межгород и напомнить о себе. Всё в порядке, мам, учусь, работать устроился, жениться не собираюсь, детей еще не заделал. Остальное она сама расскажет.

Вдруг дверь ванной открылась. Вошла Лиза. Ни говоря ни слова, стянула с себя платье, распустила волосы. Потом, покраснев, расстегнула черный бюстгальтер. Ничем не сдерживаемая грудь третьего так размера призывно колыхнулась. Да, про четвертый — это мне тогда показалось. Я сглотнув слюну, уставился на крупные розовые соски.

— Награда нашла героя?

— А так точно … ну можно? — Лиза все еще сомневалась, нервно мяла в руках бюстгальтер.

— Если осторожно!

Осторожно не вышло.

Подруга оказалась девушкой страстной и чувственной. Сначала стеснялась непривычной обстановки. Но потом развернувшись ко мне шикарным задом, разошлась, начала стонать в голос.

— Лиза, соседей перебудим! Утро же!

Мои недолгие призывы остались без ответа — девушка только ускорилась, подаваясь ко мне всем телом.

* * *

Мы сидели на кухне и пили чай с принесенными хозяйственной Лизой сушками. Я одеждой не заморачивался, всё равно сейчас надо лечь и поспать пару-тройку часов хотя бы, а Лиза напялила мою рубашку. Надо, конечно, сходить за продуктами. Типа, обрасти домашним уютом. Все эти печеньки, картошка с луком в ящике, легендарная докторская колбаса по два двадцать и молоко в тетрапаках. И пиво без этикеток. После случившегося моя девушка (ну да, кем же она может быть после такого?) большей частью молчала. Наверное, пыталась понять глубину морального падения и возможности продолжать существование после случившегося. Секс во время месячных! Такое бывает только на загнивающем Западе. Я тоже оценивал ощущения. Первый раз, как-никак. Да уж, молодость тут имеет явные преимущества. Впечатления от процесса намного ярче. Будо в том анекдоте про Вовочку — не знаю, как это называется, но теперь это мое хобби на всю жизнь!

— Так, давай пройдемся по сегодняшнему вечеру, — предложил я. — Я раньше с родителями девушек не знакомился, подкачать не хочется.

— Угу, — кивнула Лиза, что-то разглядывая в чашке.

— Ну-ка, посмотри на меня, — сказал я, и продолжил, когда заглянул ей в глаза: — Всё хорошо. Ты что, против экспериментов? — дождался робкого отрицания. — Тебе понравилось? И мне. Так что всё просто замечательно. Впрочем, если ты не уверена, можно и повторить.

Большой плюс всех этих душевых забав — не надо предохраняться.

— Воспользовался моей беспомощностью, гад, и нагло надругался, — засмеялась Лиза. — Оставим это в качестве эксперимента. Так что там про родителей?

— Предлагаю пройтись по основным пунктам и освежить память. Представь, что я ничего про них не знаю — где живут, кем работают, всё вот это. А ты мне расскажешь о них. Поехали!

Я сидел, подперев тяжелеющую от информации и дум голову, и вникал. Блин, эти люди с таким как я могут разговаривать только в одном случае: позвать отнести что-нибудь. Как я в это попал, жалкий провинциал без связей и славный смазливой рожицей и скрытым в штанах достоинством? Что-то тут нечисто. Может, они свингеры-извращенцы? Или сектанты-сатанисты и собираются принести меня в жертву? Нет, не про то я думаю. Глупости из будущего в голову лезут. Ладно, возьмем на веру предложенный вариант, что они просто хотят познакомиться с парнем своей дочери. Ну, знаете, полюбопытствовать забавной зверушкой. Не рассыплюсь. А вдруг они замечательные ребята и пожелают мне помочь просто так. Мне тоже смешно. Зав кардиологией в ЦКБ и преподаватель английского в Мориса Тореза? Ага, спят и видят, как меня облагодетельствовать.

Так как это не сватовство, а просто неофициальный визит, то остановились на обычных темных брюках с серым пиджаком и рубахе в тонкую голубую полоску без галстука. Скромно и со вкусом.

— Часы надеть не забудь, а то я смотрю, ты без них ходишь в последнее время, — напомнила Лиза.

Что там у меня? Патек Филипп? Ладно, покопаюсь в вещах, найду.

Тут я понял, что мне надо срочно поспать — притяжение подушки даже на кухне чувствовалось всё сильнее. И Лиза тоже засобиралась — помогать маме в рубке салатов и сервировке. За мной остался тортик и цветы.

* * *

Хотелось бы продолжить чем-то вроде «и приснился мне сон», а потом изложить как баба Ванга явилась в мою дрему и сообщила нечто важное. Но ничего похожего. Спал без сновидений, а ворвался в отдых старорежимный будильник, который явно надо запретить за то, что он приносит простому человеку невыносимые страдания. Как же не хватает будильника на телефоне, который тихо и ненавязчиво робко будил меня «Осенними листьями» в исполнении Майлза Дэвиса. А тут — шандарахнуло по голове, и никакой радости.

Пора собираться, однако. Хорошо, что Шишкина перед уходом решила проявить хозяйственность и нагладила мне штаны и рубаху. С этим хоть возиться не надо. Достал неисследованную сумку с вещами, начал смотреть. Трусы, майки, свитера, ботинки зимние. Шкатулочка лаковая, простенькая, средних размеров. На крышке три богатыря высматривают, кто тут неместный. Ширпотреб обыкновенный, такие идут на подарки 8 марта мелкому начальству. Внутри, однако, мечта модника этого времени. Особенно в части наручных часов. Аккуратно завернуты в носовые платки, три штуки. «Сейко» с оригинальным кожаным ремешком, как по мне, довольно скромные, корпус из нержавейки, на циферблате вместо тройки день недели с числом, вместо шестерки и девятки — безвкусные камешки, а вместо двенадцати — аж два. «Ориент», тут камешки на стрелках. Как это можно носить? Ужас же! Ого, а это прямо жемчужина. «Тиссо систар» с автоподзаводом, скромно, но это только на первый взгляд. Вот эти надену. А ширпотреб с блестяшками лучше продам. Мне такая красота и задаром не нужна. И заначка в шкутулочке плюсом, не иначе. Двести семьдесят пять рублей, тоже в носовом платочке. Если не шиковать бестолково, хватит надолго.

А часики все стоят! Давно не заводили. Зато у меня есть городской телефон, который, как известно, может почти всё, даже, по слухам, строчить доносы на своих хозяев. Про это толком не знаю, я советскую власть ругать не собираюсь ни по телефону, ни без него. А вот точное время узнать можно. Набрал «сотку» и безвестная дамочка доложила мне, что сейчас пятнадцать часов и тридцать две минуты. Ну и всё, вроде как и пора. Мне к пяти, но за это время надо доехать до Партизанской улицы в Кунцево, купить хороший тортик и цветы. Почему же я так спокоен? Потому что в отсутствие интернета и службы доставки мне в этом поможет московское такси. И отвезут куда надо, и подскажут. За деньги эти люди готовы на всё. И, заметьте, они даже не будут травить вам психику таджикским шансоном. Потому что почти все они — местные. Только радио «Маяк», только передача «В рабочий полдень».

Таксера я выловил возле метро. То, что надо: лет сорок, солидный. Такие точно всё знают. Он выслушал мои хотелки и озвучил коммерческое предложение:

— Червонец сверху счетчика, и сделаем всё по высшему разряду.

Это он загнул, конечно, я не гость с Кавказа. Поторговались, и сошлись на пятерке. Судя по плохо скрываемой под усами улыбке, примерно на это он и рассчитывал.

И что же мы заимели в конце пути? Тортик «Прага» из одноименного ресторана, шикарнейшие хризантемы в количестве девяти штук и я, стоящий перед серым номенклатурным домом с консьержем и волгами у входа.

Выдержав фейс-контроль у привратника, записавшего меня в гроссбух, поднялся на четвертый этаж. На лифте, конечно же. Если мерить высотой потолков, то это примерно шестой хрущевки. И зачем мне являться на столь ответственную встречу запыхавшимся?

Здесь, конечно, поражало все, начиная с двери. Дуб, не иначе. Скромная латунная табличка с надписью «проф. Шишкин Н.Е.». Прямо как предупреждение — ты уверен, что пришел куда надо?

Позвонил. Хорошая звукоизоляция, не слышно ничего. Я на секунду даже засомневался, может, не работает? Но пока я стоял с поднятой рукой, думая, нажать ли кнопку повторно, щелкнул замок, дверь совершенно беззвучно открылась и меня встретила дочь профессора, Елизавета Николаевна, одетая в приталенное синее платье, излучавшее флюиды капиталистического происхождения.

— Давай, подержу, — она забрала у меня принесенные дары, пока я снимал пиджак и разувался.

Что сказать, годная прихожая. Не очень крупная, десяток внезапно понаехавших родственников не разместить, но просторная. Ответвление слева ведет на кухню, справа две двери в комнаты, слева еще одна, а на горизонте обнаруживаются двери сортира с ванной и еще один поворот налево.

Умеет наше государство ценить свои научные кадры, особенно те, которые обслуживают руководящие организмы высшего ранга — не дай бог хирург не выспался в коммуналке и рука дрогнет. Паркет, двери, лепнина на потолке. Чтоб я так жил! Удивительно, что меня не только пригласили к этим ребятам, которые чуток равнее других, но и на порог пустили. Кому я тут пыль в глаза пытаюсь пустить швейцарскими часами и тортиком из «Праги»?

Успокоился я быстро. Роскоши я насмотрелся вдоволь. Да меня убили в частном доме с лифтом, в котором будка охранника круче этой квартиры! Улыбнулся Шишкиной, которая какая-то нервная была. Видимо, родители ей мозг на мой счет повыносили здорово:

— Я понял, Елизавета, зачем вы меня позвали, — и добавил, когда она вопрошающе широко открыла глаза: — Хотите в рабство захватить, чтобы я вам паркет натирал.

Эта шутка не сильно развеселила девушку. Пришлось вспомнить анекдот из будущего:

— Два друга — хирург и анестезиолог проработали в одной операционной двадцать лет вместе. И вдруг хирург умирает. Прямо на пересменке в больнице. Анестезиолог его оплакивает, хоронит. После чего во сне к нему является друг и говорит:

— Привет! У меня две новости. Хорошая и плохая. Начну с хорошей. Я попал в рай! Тут тоже операции проводят — черти грешников лечиться присылают. Начальников нет, историй болезни нет, планов по койкодням тоже нет.

Лиза начала неуверенно улыбаться. Ага, сдвинулся лед!

— Ну а плохая какая? — спрашивает анестезиолог.

— Я тут график на неделю смотрел. 15-го мы с тобой опять дежурим.

Подруга сначала улыбнулась. Потом до нее дошло, она звонко засмеялась.

* * *

А вот и мама. Интересно, она наблюдала в щелочку, когда я буду готов, или это уже инстинкт такой выработался? Что сказать? Видная женщина, со сложной прической. Я пригляделся — дочки вся в нее. Только если младшая сестренка Лизы еще не сформировалась, а старшая блистает молодостью, то здесь у нас вариант укоренившийся и достигший величия. Глядя на таких дам, иногда даже возникают сомнения, работает ли у них пищеварительный тракт тем же образом, что и у остального человечества.

— Андрей, познакомься, это моя мама, Анна Игнатьевна, — сказала у меня за спиной Лиза. Мне показалось, или у моей подруги в голосе писк прорезался?

— Здравствуйте, — молвила хозяйка и протянула мне руку. Смутить меня решила? Ну-ну. Я согнул позвоночник на нужный угол и изобразил чмоканье воздуха над рукой. Обучены, знаем.

— Рад знакомству, — я только ножкой не шаркнул. Шишкина тут же, как по сигналу, сунула мне в руку букет. — Это вам.

Анна Игнатьевна явила милость и цветы приняла. Впрочем, выражение лица у нее при этом было, будто я потырил в анатомичке кусок мертвеца и принес ей. Не впечатлилась, короче. Фигня, не страшно. В мою руку легла бечевка, которой была перевязана коробка с тортом. Я начал движение, чтобы вручить кулинарное изделие, но меня опередили:

— Спасибо, Андрей. Лиза, отнеси на кухню, пожалуйста. И цветы в вазу поставь.

Я хренею, дорогая редакция. Да тут снобизма на десяток нуворишей из моего времени хватит. Интересно, ей раньше чем с пятого раза зачет хоть кто-нибудь сдать может? Посмотрим на папу. Если и он из этой же породы, то девочку мне просто жалко. Или спектакль для меня, наглого провинциала? Надеется, что я испугаюсь и убегу? А если поймут, что это не прокатит, подкупить попробуют? Или угрожать будут? Но пообедать ведь дадут? Не сразу выгонят?

Я секунду постоял, наблюдая, как Анна Игнатьевна двигается по главному фарватеру прихожей и двинулся за ней. Отдельного приглашения, наверное, для меня не припасли. Путь наш завершился в столовой. Скорее всего, так можно назвать эту комнату. Посередине круглый стол, накрахмаленная скатерть, приборы… рупь за сто — серебро. Ну, и фарфор с хрусталем, наше всё в это время. Почему-то подумал: завались сейчас это великолепие, вот грохоту будет.

Я, не дожидаясь приглашения, сел у стены. Хорошие стулья, прямо вот веет качеством от них. Точно не в мебельном на углу куплены. Сидишь и потихонечку начинаешь чувствовать себя человеком. Но демонстрировать фронду было некому: хозяйка исчезла быстро.

Пришла Лиза, поставила какую-то снедь на стол, улыбнулась подбадривающе. А вот раньше рассказать, что мама тут самая главная и взглядом способна замораживать кубометр воды в секунду, нельзя было. Хотя что это меняет?

Поскучал минут пять, не больше. Надоело, встал, начал рассматривать картины на стенах. Я сам не специалист, конечно, меня все эти «измы» трогают мало. Ну картина, и что?

— Интересуетесь? — мужской голос за спиной. Вполне доброжелательный. Отыгрывает доброго полицейского? Или на самом деле нормальный? С виду ничего страшного. Простое лицо, прическа аккуратная, волосок к волоску. Виски седеть начали. Нос совершенно не аристократический, рабоче-крестьянский, картошкой. А вот взгляд пристальный, не совсем гармонирует с открытой улыбкой. Ну, простые ребята в ЦКБ карьеру не делают. Так что радушие может быть напускным.

— Не очень, — признался я Николаю Евгеньевичу. Имя я знал. А других мужиков вроде не намечалось. — Вот это на Кустодиева похоже, — показал на толстомордую купчиху возле самовара. — А он это или нет, не знаю.

— Копия, — признался Лизин папа. — Очень хорошая, но все равно, не оригинал. Поэтому и подписи художника нет. Здесь, — он показал на стены, — всё копии. Саврасов, Айвазовский, Кустодиев, Анненков. Но у меня в кабинете, — заговорщическим тоном признался он, — есть эскиз Фалька. Оригинал.

Фамилию я слышал, но кто, чего, и зачем — ни в зуб ногой. Я изобразил как мог, восхищение коллекционерским успехом хозяина. Собиратели, они… немного не от мира сего, когда дело касается предмета их страсти. Им кажется, что любой встречный способен оценить прелесть какой-то марки, картины, или монетки. То, что для подавляющего большинства населения клочок бумаги с плохой картинкой, раскрашенный вручную кусок холстины, или негодная монетка никакой ценности не имеют, они понять не могут. Еще и деньги за это платят несусветные.

Пришли мама с дочкой, начался обед. Куда дели младшую, я не спрашивал. Как-то не догадался. Может, опять на секции. Или на кружке. Или еще где-нибудь. Меня сразу взяли в оборот с двух сторон, допрос вели со всем тщанием. И ведь не сошлешься на пятьдесят первую статью Конституции. Да и нет, наверное, такого в местном основном законе, что можно не свидетельствовать против себя и близких. Пришлось рассказывать. Или придумывать. До успеваемости в третьем классе не дошли, но это просто по чистой случайности.

Впрочем, метать в себя салаты и холодные закуски из дефицитных продуктов я не забывал. И мясо оценил. Поинтересовался, кто готовил, отдал должное кулинарным талантам хозяйки. Это Анна Игнатьевна, всё она, золотые руки. Если что, то я только процитировал ее мужа. Ну, ему лучше видно. На вино я особо не налегал, бокал красного тянул по глоточку. Впрочем, остальные тоже цедили понемногу, не спеша.

Перед десертом я удостоился приглашения посмотреть на тот самый эскиз. А мне что, пойду, гляну. Кабинет у папы интересный, конечно. Книги в солидных переплетах, на столе — пресс-папье в виде довольно натуралистично изготовленного сердца. Тот самый предмет искусства я даже и не вспомню, пейзаж какой-то. А вот фотографии на стенах — впечатлили. На главном месте висела композиция «Мы с дружбаном пьем чай и травим анекдоты». По крайней мере, академик Чазов гоготал с чашкой в руках вполне искренне.

— Это у Евгения Ивановича на даче, — объяснил Шишкин-старший, заметив мой взгляд.

Ну, и провел микро-экскурсию по остальным персоналиям. Амосов, Петровский, Бураковский, даже Бакулев, и тот отметился. И со всеми рядом стоял, сидел и разве только не лежал хозяин кабинета. Фото на отдыхе и на рабочем месте, в группе и мелкими компаниями. Короче, я проникся. Фигура этот товарищ Шишкин, и совсем не мелкая. Что вверх не полез, так это только ум его показывает. Там, наверху, не очень уютно бывает. Приходится иной раз тыл свой подставлять, и не всегда по собственной вине. А уж с каким количеством сволочей в десна целоваться надо — трудно представить даже.

А так — квартиру в хорошем месте дали, работа в престижной больнице. Пациенты, конечно, сложные, но и к такому привыкнуть можно.

Посидели, послушал пару баек про старых докторов, тех самых зубров типа Бакулева, поулыбался вежливо. Ну и пошли назад в столовую, к десерту.

Вроде все шло хорошо, я ни одного промаха со своей стороны заметить не мог. Даже мама начала разговаривать чуть теплее. Не как с тараканом, а как с бродячим котом, наверное. Скорее всего, сочли неопасным. Типа, ладно, студент, живи, обхаживай нашу дочь, но на большее не рассчитывай.

С чего разговор соскользнул на тему Джуны, я уже и не помню. Кто-то что-то сказал — и вот уже радикально изменившаяся Анна Игнатьевна с придыханием рассказывает, какая эта Джуна молодец и какие у нее уникальные силы, которыми она излечивает почти всё, чем люди могут только болеть. И это во врачебной семье!

Наверное, я совершенно неприлично расслабился, потому что в здравом уме промолчал бы, стараясь не заржать в голос. Люди хотят верить во всякую ерунду, так зачем им мешать? Свои мозги всем не вставишь. Поэтому только временным помрачением рассудка можно объяснить, что после рассказа о научной комиссии, которой сама Джуна милостиво продемонстрировала превращение пресной воды в соленую я брякнул:

— Надо было не ученых приглашать, а фокусников. Они бы быстро объяснили такой феномен.

Папаша с Лизой вылупились на меня в удивлении, мамаша насупилась.

— Вы ничего не понимаете, Андрей, — заметила Анна Игоревна. — Джуна лечит, — она понизила голос, наверное, для того, чтобы я понял, какую важную информацию мне сейчас доверят, — даже членов Политбюро!

— Значит, дела в стране совсем плохи, если возле власть имущих появляются такие фигуры.

Я еще не договорил последнее слово своего совершенно невинного с точки зрения участников светской болтовни двадцать первого века замечания, как до меня дошло, что сделал я это напрасно. Ответ последовал незамедлительно:

— Очень жаль, что вам придется уйти. Но у Николая Евгеньевича совершенно нет времени, он работает над статьей, — морозоемкость взгляда и слов Анны Игнатьевны достигли рекордных пяти кубов в секунду.

Глава 8

В воскресенье я отлеживался и занимался домашними делами. Отмыл окончательно квартиру, прошел квест — постой в трех очередях, чтобы купить колбасу и сыр. Ну и остальные продукты. Олимпиада закончилась, в столице начал ощущаться привычный дефицит всего. Не такой конечно, как в регионах — с длинными очередями, но в магазинах клювом щелкать не приходится. Выкинули что-то — быстрый рывок. А еще второй — на кассу..

Где-то в обед позвонила Лиза. Попыталась, причем явно с чужих слов, провести со мной воспитательную беседу. Дескать, очень неаккуратно я высказываюсь, надо быть сдержаннее. И вообще, пока я ем — я глух и нем. Прям как с ребенком говорила. Я вспылил, предложил маман Шишкиной сходить к онкологам. И поинтересоваться, что бывает, когда больной раком идет не к врачам, а к шарлатанам. Джуна почему взлетела на кремлевский Олимп? У главы Госплана Байбакова умирала любимая жена от рака. Он перепробовал все способы лечения, но ничто не сработало. Отчаявшийся муж, схватился за соломинку — ему порекомендовали нетрадиционные методы. И Джуну. Он вызвал ее в Москву, пристроил в ведомственную клинику. Разумеется, она не спасла жену Байбакова. Но зато про Джуну написала Комсомолка. Дескать, целебное биополе, наука не все знает, такие дела… И пошла всесоюзная слава. Народ то нынче не избалованный информационным развратом. Верит почти всему, что пишут газеты.

Лиза обиделась на мою отповедь, кинула трубку.

Не успел я отойти от телефона — он опять разразился трелью. Звонила Томилина.

Елена стала расспрашивать меня, чем закончилось купание в Москва-реке. Не заболел ли я.

— Не важно, сколько ты проплыл… — пропел я в трубку переделанную рекламу Ментоса: — Со скорой свежесть ты ощутил…

— Ого! Да ты певец, — удивилась Лена. — И голос какой приятный, глубокий.

— Это ты так ко мне подкатываешь? Имей в виду! У меня будет много поклонниц-фанаток.

— И в каком же жанре планируешь выступать? — засмеялась Томилина.

— Уже купил электрогитару. Сейчас как вдарим роком по скучной советской эстраде. Сначала гастроли по Союзу, потом Штаты и Европа.

— Силен! Во вторник Лебензон тебе устроит гастроли и поклонниц с фанатками…

Трепались мы около получаса и я почувствовал после разговора какую-то легкость. Томилина была начитанной, подхватывала мои шутки…После ее звонка я сел и задумался. А что мне теперь, собственно, делать? Здесь, в прошлом. восьмидесятый год, СССР покатился под откос. Дальше гремящие девяностые, войны, экономическая разруха. Даже в Москве приятного будет мало. Я открыл паспорт Панова, еще раз посмотрел прописки. Да, Орел. Центр страны. Закончу ВУЗ я в следующем году. До распада Союза меня распределят в интернатуру какой-нибудь больницы. Лечебный факультет — это все, кроме педиатров и стоматологов. Совсем скоро придется выбрать специальность и долбить только ее.

Горбатиться в девяностых в разваливающейся областной больнице? Увольте. Это развлечение для мазохистов. Значит, надо устраиваться в Москве. Но как? Лизать задницу Шишкину, чтобы дали теплое местечко в ЦКБ? Пожалуй, Лизу, несмотря на ее маман, я смогу окрутить. И ее папа даже успеет выбить новой семье квартиру. Но что потом? Жить примаком? Противно.

Уехать зарубеж? Как только откроют границы — в Европу и Штаты рванет хренова туча моих коллег. Смогут устроиться — далеко не все. Неудачники, поджав хвост, вернутся обратно. Наши дипломы надо подтверждать, язык должен быть на высшем уровне — а ну как не поймешь пациента и неправильно составишь анамнез?

Мои размышления прервал новый звонок. Это был Давид.

— Мэн, дуй ко мне на Арбат! Тут таких цыпочек удалось подцепить!

— Да я…

— Знаю, что с Лизкой. Просто постоишь рядом, типа второй пилот. А потом разбежимся, как я подцеплю блондинку

— …а Лизуну потом настучат. Нет, Дава, давай без меня.