Помоги проекту - поделись книгой:
— Удачи. До Трубецкой дорогу помнишь?
— Помню, — почему-то буркнул я и пошел.
Настроение слегка упало. Просто не надо так много думать, как встраиваться в эту жизнь и что случилось с настоящим Пановым. Слона надо есть по кусочку. Вот и буду. Сначала в деканат, завтра — на занятия, потом — на работу. Не спеша. Тогда можно постараться не сойти с ума. Я свою прошлую жизнь просто так не могу забыть. У меня там семья была, работа, интересы, круг общения. И покой мне больше нравился чем это круглосуточное реалити-шоу. Хоть и в молодом теле.
В деканате я сдал справку секретарю и собрался уходить. Покрасневшая девушка кокетливо поправила воротник блузки, быстро проверила.
Надо же! Помню, у нас учился один рекордсмен по продолжительности студенческой жизни. Шестнадцать лет вроде институт заканчивал. Академки, повторные курсы, весь набор. Ну и поднаторел парень в обмане деканата капитально. За все пропуски справки сдавал. Ловили его на махинациях много раз — он и в общежитии дежурил, хотя жил дома, и кровь сдавал в Ярославле. Но вот однажды он сдал справочку, что лежал в больнице дней десять. А при проверке выяснилось, что документ из гинекологии. Он ее у своего приятеля украл, который там работал. В деканате сразу на числа и печать посмотрели, а диагноз пропустили.
Я уже выходил из приемной, когда секретарша позвала:
— Панов? Вот хорошо, что я вспомнила. Тебе к декану зайти надо.
— А он у себя? — кивнул я на дверь.
— Минут через десять будет.
— Шоколадку? — я оперся о стол.
— Давай! — девушка мило покраснела.
— А нету!
Сел на стул тут же, открыл дипломат. С пустыми руками к начальству не ходят. Хоть пустой листик носить с собой надо, тогда сотрудник кажется занятым. Вот и я побросал сюда документы и блокнот. Интересно, чем я думал, когда брал зачетку? Она мне до зимней сессии не нужна будет. Ну-с, студент, порази знаниями. Ну, первый курс молодчик, со всем рвением. И анатомия, и органика, и даже физика с медстатистикой — всё пять. Повышенную стипендию, значит, получал, целый полтинник. И гистология, на которой все спотыкаются, тоже отлично. А вот итоговая анатомия уже четыре. И понеслось. Всё я не смотрел, только выборочно, этапы большого пути. Самые суровые экзамены. Пропедевтика — четыре. Нормальная физиология — пять. Английский — пять. Биохимия — четыре. Фарма — четыре. Патанатомия — четыре. А вот и первая тройка, по патфизо. И по уху тоже. Ну, и все ленинские науки — на четыре.
Как там в том анекдоте? Чукча приехал домой из Москвы и говорит:
— Чукча в Москве был, чукча умным стал, все знает. Оказывается, Карл, Маркс, Фридрих, Энгельс — не четыре человека, а два, а Слава КПСС — вообще не человек.
— Здравствуйте, — услышал я голос у входа в приемную. Поднял голову, увидел входящего, тут же вскочил. Это же декан лечфака, Бажанов. Помню, как же, суровый дядька. Хотя есть и у него слабинка небольшая. Ходили легенды.
— Здравствуйте, Николай Николаевич, — сказал я. Спокойно и без прогиба, этого он не любит.
— Ко мне? — спросил он, уже открыв свою дверь.
— Это Панов, Николай Николаевич, — напомнила секретарша.
— Через минуту зайдете, — бросил он мне. — Виктория, если с кафедры будут звонить, скажите, я к пяти постараюсь освободиться.
Я открыл дипломат. Что-то там мелькнуло такое, когда я рылся там. Ага, вот она, упаковка жвачки. Риглис, мятные. Я с этой заразой завязал, когда пришлось заменить половину зубов на фарфор, всё боялся, что мосты отклеятся. И здесь начинать не буду.
— Это вам, Вика, — выдал я секретарше дефицитный презент.
— Спасибо, — ответила она, удивившись. Только что хамовато пошутил с шоколадкой, и вдруг такой подарок. Но взяла, быстро сбросив пачечку в приоткрывшийся на мгновение ящик стола.
Декан уже ждал. Его пиджак висел на плечиках, и не в шкафу, а прямо на вешалке. А профессор Бажанов протирал очки какой-то бархоткой.
— Проходите, Панов, — пригласил он, правой рукой потирая переносицу, а левой, с очками, показывая на стул напротив себя.
Я сел. Не на краешек, как стеснительный первокурсник, но и не развалясь, как хамло. Так, чтобы лопатки только касались спинки стула. Вроде и просто, но тренироваться надо. Помолчали несколько секунд. Мне инициативу проявлять и спрашивать «Чо хотел?» смысла нет. Он позвал, его и слово.
— Так что там случилось, Андрей Николаевич? — ничего себе, а ведь в бумажку не заглядывал. Зубр!
— Где? — включил я дурачка. Для начала немного полезно.
— В общежитии. С вами, — терпеливо объяснил декан. Даже бровью не шевельнул. Смотрит вроде доброжелательно.
— В воскресенье, Николай Николаевич, в общежитии случилось небольшое застолье. Ничего такого, начало учебы, — поднял я руки. — Понимаю, что немного не по правилам, но было что было, — ага, кивнул, просто слушает, не собирается рявкнуть и прервать. — Дело молодое, помните, как у Пушкина в эпиграфе к «Онегину» — и жить торопится, и чувствовать спешит.
— Это Вяземского стихи, — перебил меня декан. Сработало. Мужик обожает наше всё до офигения.
— Я знаю, — согласился я. — Но эпиграф к месту.
— Пушкина любите? — осторожно, будто рыбак поклевку ведет, спросил он.
— Люблю. Не специалист, конечно, всего наизусть не прочитаю, но многое помню.
— И какое же любимое? — не очень доверчиво поинтересовался он.
Есть легенда, что вот так спалился студент у него на экзамене. Заявил, что прямо фанат поэта, а на просьбу почитать что-то начал про лукоморье и сбился почти сразу. Смешная история. Но я не из таких. У меня внук в гимназии Пушкина учил. И я с ним, как же без деда.
— «Сеятель», наверное, — чуть помолчав, выдал я.
— Ну, давайте, — чуть удивленно и нетерпеливо, будто предвкушая что-то, скомандовал он.
— Свободы сеятель пустынный… — начал я вполне бодро, и он чуть прикрыл глаза и повторял беззвучно за мной, шевеля губами.
А я декламировал первую строфу и отчетливо понимал, что от второй я помню только первую строчку, «Паситесь, мирные народы!». А закончить чтение такого стихотворения посередине, скомкав его фразой «Ну и так далее» нельзя. К счастью, Николай Николаевич остановил меня почти на финише, на «но потерял я только время».
— Хватит, Панов, спасибо. Потерял время, да… Только не говорите, что оперу любите, а то я заподозрю вас в корыстном умысле.
— Нет, оперу я не очень. Так, по верхам, Верди, Россини, Пуччини. Но «Волшебную флейту» до конца, боюсь, не высижу. Не говоря уж о Вагнере каком-нибудь.
Был у меня печальный опыт. Жена говорила, что я даже подхрапывать начал.
— Да, так что же было в общежитии? — улыбнувшись, вернулся к теме беседы декан.
— А то, что какая-то… нехорошая личность подсыпала мне тарен, у меня на фоне острого отравления возникло помутнение рассудка, и в итоге я попал в больницу.
— Но сейчас все прошло? А то мне из милиции звонят, интересуются.
— Не всё, Николай Николаевич. Теперь мне нужна реабилитация, и довольно длительная.
— То есть в колхоз с младшими курсами не поедете?
— И рад бы, но не смогу, Николай Николаевич, — пожал я плечами.
— Ладно, скажите Виктории, чтобы внесла вас в приказ. Справку?..
— Сдал, — кивнул я вставая.
— Ну идите.
Выходя, я услышал, как он повторил вполголоса: «Но потерял я только время, благие мысли и труды».
Глава 4
Жизнь решила знакомить с окружением студента быстро и интенсивно. Не успел я выйти на улицу, как чуть взвигнув от резковатой остановки, возле меня тормознула белая «шестерка».
— Андрюша, привет, куда ты пропал? — выбираясь с водительского сиденья, закричала какая-то красотка.
Что делать? Улыбаюсь от уха до уха и иду навстречу. Похоже, специальные навыки парковки для навороченных тачек имеют давние традиции. Девушка мало того что чуть не заехала на тротуар, так еще и дверцу оставила открытой. А знакомая у Панова ого-го. Приметная. Блондинка, высокая, стройная, ноги, что называется, от ушей. И короткое белое платье в тон «шестерки» дает возможность всем желающим нижние конечности оценить во всех подробностях. Ну разве что верхние сантиметров десять скрыты от посторонних взглядов. А уж грудь… весьма выдающаяся, кабы не четверочка. Взор приковывает не меньше чем ноги. Я заглянул в вырез, пропал на целый день. Потом вылез, перекурил и еще разок нырнул… Эх, хороша молодость!
— Привет, — отвечаю я ей и обнимаю. Ненадолго, в щечку чмокнуть, но столкновение ее бюста с моей грудной клеткой продолжают приводить отдельные части организма в восторг.
Поцелуй в щечку, девушка быстро переводит в настоящий. В губы. Ой… Я с трудом отстраняюсь. Иначе все, пропал.
— Ты почему в понедельник теннис пропустил? — красотка улыбаясь, поправляет пепельный локон — Ракетка твоя у меня в машине так и лежит. Без тебя скучно было…
Девушка капризно надула пухлые губки.
Теннис? Я, конечно, знаю такой вид спорта, но не более. Не играл никогда. Надо срочно что-то придумать.
— Слушай, засада такая… — я попытался соорудить обиду со смущением на лице. — Отравился я тут. Не так чтобы сильно, уже иду на поправку…
Красотка хмурится, трогает мое лицо.
— А ты осунулся. Точно все прошло?
Ага. Любой похудеет на аминазине и больничной еде.
— Конечно. Врачи прописали то, се — иду на поправку. Но недельку-другую без меня поиграй, лады?
— Хорошо. Но ты помнишь, что в эту субботу мы идем к моим родителям знакомиться?
Вот засада!
— Помню, помню. Слушай, я тут записную книжку посеял — продиктуй еще разок свой домашний.
— Назубок должен помнить! — девушка улыбается, возвращается в машину за сумочкой. Там в ней начинает копаться. Как обычно бывает у женщины, ничего не находится, красотка в раздражении вываливает содержимое на сидение. На землю падает студенческий и я коршуном бросаюсь подбирать.
Елизавета Николаевна Шишкина. Есть контакт!
— На, держи.
Лиза протягивает мне бумажку с семью цифрами.
— Звони, сходим куда-нибудь вечерком.
На свиданку? Да с такой роскошной красавицей? Это я завсегда!
— Конечно. Подержи пока ракетку у себя. Скоро буду в строю.
— Я тебя люблю, — Лиза быстро наклоняется ко мне, целует. Да таким голосом можно и на амбразуру посылать, никто против не будет. И что тут отвечать? Ну только по классике. Иначе не поймут.
— Я тебя тоже!
Пока я ходил в деканат, Давид так и не приступил к приготовлению пищи. Авоська с картошкой лежала на полу нетронутая.
— Не передумал еще сходить нормально поесть? — спросил я своего соседа, задумчиво изучающего потолок нашей комнаты. Естественно, лежа.
— Комсомол всегда готов! Как подумал, что эту картошку надо мыть, чистить, жарить — вся эрекция пропала. Пойдем, тут есть местечко, где кормят почти неплохо.
Мужику собраться — только проверить, не с дырками ли носки, если он планирует разуваться. Через пару минут мы уже были на улице. Пошли по Пироговской в сторону переулка Хользунова. Вернее, Ашхацава вел, а я с ним. На перекрестке, возле пединститута, Давид кивнул во двор.
— Помнишь, мы на втором курсе учились, здесь виварий разбежался? — спросил Давид. — Весело тогда было. Педагогши визжат, аж уши закладывает, военные, — он махнул рукой, показывая на здание, явно принадлежащее минобороны, — примчались, мышей и крыс сапогами давить начали. Пока наши из вивария сообразили что к чему, спасать уже нечего было. Нас с пар по микробам посылали трупы собирать, — мечтательно закончил он.
Я даже не ответил ничего. Во времена моей учебы этот случай явно превратился в мелкую легенду вивария, я о нем точно не слышал.
Шли долго, у меня чуть ноги не отвалились. На вопросы, скоро ли, Давид односложно отвечал «Потерпи». Ресторанчик был почти незаметным, Из-за расположения во дворе вывеску получалось обнаружить с промежутка метров пять длиной, не больше. Я даже не ожидал такого в это время увидеть. Давид уверенно свернул к нему и открыл передо мной дверь.
— Заходи, не стесняйся. Ви бюдити прыятна удывлыны! — в его речи впервые появился кавказский акцент, настолько нарочитый, что я невольно улыбнулся.
— Спасыба, дарагой, — ответил я и прошел внутрь.
А здесь, однако, неплохо. Чистенько, на столах скатерти белые. Пахнет чем-то мясным. Из колонок музычка тихо играет. Вот здесь я был весьма приятно удивлен. Не ожидал. Всегда думал, что Коэна у нас начали слушать после того, как Пелевин дал ему охрененную рекламу в «Чапаеве». А тут на — в каком-то ресторане, в восьмидесятом, звучит песня про синий плащ.
К нам подошла официантка. Лет сорока, суровая такая, смотрит, будто мы ей по жизни должны, а она из последних сил идет к нам навстречу. Но передник чистый, накрахмаленный. А наколка в волосах даже с брошечкой какой-то. Вместо кокарды, наверное.
— Что будете? — спросила она, отвернувшись куда-то в сторону.
— Суп сегодня какой посоветуете?.. — поинтересовался Давид.
— С фрикадельками, — она вздохнула так тяжело, будто мясные шарики нарубили из ее любимой собачки.
— Две порции, — скомандовал мой товарищ. — Две котлеты по-киевски… Салатики… на ваш вкус, парочку…
Официантка кивала, соглашаясь, но с таким тяжелым выражением лица, что я всерьез начал переживать за ее душевное здоровье.
— Пить будете что? — спросила она.
Поделиться книгой: