Сказ о колдуне, царевиче и чудовище

— Редко. Заклятия охраняют наши границы, просто так через них не проскочишь. Да и чувствуют, опасно им здесь, истребят их без жалости. Таков закон.

— Понятно, — сурово сказал царевич со знанием дела. Потом подумал-подумал, и уточнил:

— А разные это какие? То дракон какой вылезет, то живность лесная в шкуре медведя с головой быка?

— Не про то я, Иван, — вздохнул Колдун. — Суть у них разная. Кто-то из них от рождения бешеный, хуже подбитого зверя. Таких не жалко. Некоторые сознательно выбрали путь зла, за что и получают по заслугам. Но вот сейчас мы дело с молодой Стрыдней иметь будем. Они не по своей воле оборачиваются, не по злобе. Это зачарованные, видать, поперек чужого интереса пошел человек. А может, и под проклятие попал.

— То есть мы убиваем без вины виноватого?

— Не факт. Может, этот человек дите сгубил, вот безутешная мать взяла на душу грех и пошла к чародею. А может, ты прав — безвинное оно. Повторю, что мы не знаем. Но в полнолуние, то бишь, завтрашней ночью, обращение завершится, и будет Стрыдня людей давить да их сердцами питаться.

— Да зачем убивать-то сразу? Разобраться ведь еще можно, помочь? — в голосе Ивана звучало отчаянье, которое Колдун понимал очень хорошо. Сам такой в юности был. Но помнил наказ Учителя и слово в слово повторил его сыну царскому:

— У Колдуна нет власти перестроить мир. Единственное, что нам остается — бороться со злом в каком бы обличии оно не было. Ни у тебя, ни у меня нет права делать только то, что велит совесть. Мы обязаны делать то, что необходимо.

Закрыл Иван глаза, привалился спиной к стене каменной. Руки трясутся. Выждал Колдун несколько минут и твердо, но тихо произнес:

— У каждого свой путь, помнишь? Мой — убивать чудовищ. Поэтому ты, Иван, сиди тихо, не высовывайся. Почует чудище кровь живую, само на нас выйдет. Здесь мы его и изловим.

Ближе к полуночи чудовище проснулось. Учуяв запах свежей крови, оно потеряло страх, выскочило из убежища, прыгнуло прямо в середину круга и попало в ловушку. Чародей вышел из тени и увидел Стрыдню. Тело гладкое, на человечье похоже, вроде даже на женское. Голова волчья и лапы с когтями огромными. Пасть огромная, зубы в три ряда — острые, кривые. Глаза желтые, а зрачки — как у змеи, узкие, поперек глаза идут. Нечисть рычала, пыталась вырваться из круга, но заклинания ее обжигали, не давали перешагнуть преграду.

Колдун покачал головой: «Сильный чародей работал. Еще сутки до полнолуния, а эта почти обратилась. Уже заклинания не пугают, кровь подавай».

Чудище взвыло, поняв, что из ловушки не выбраться. Колдун взялся за меч, прочитал про себя слова, дух укрепляющие. Собрался с силами и осторожно, будто приплясывая, начал подкрадываться к кругу.

И тут, откуда не возьмись, Иван с криком «За Алену!» вылетел с мечом и встал рядом с Колдуном. Увидело чудище царского сына, затряслось, уши прижало. Скулит, словно плачет живой человек от тоски смертной. Иван, глядя на это, опешил и оружие опустил.

— Отойди! — Колдун плечом отпихнул Ивана. Тот неожиданно схватился за его руки мертвой хваткой, дернул прочь от круга и оба упали. Колдун рухнул на спину, Царевич удерживал его, прижав грудь правой рукой. Но мелок он был против соперника. Колдун дернул его запястье и крепко зажал под левой подмышкой. В то же самое время без жалости оттолкнул левое бедро наследника престола и изо всех сил потянул руку юноши на себя. Сустав натянулся и царевич взвыл от боли. С недобрым прищуром книгочей, прижав Ивана локтем к полу и глядя в глаза горе-помощнику произнес: «Каждому чудищу на земле нашей подлежит смерть!», легко вскочил на ноги и снова поднял свой меч. Иван опередил его на долю мгновения, рыбкой нырнул в круг, где металась загнанная тварь. Колдун даже глаза прикрыл — не жить сыну царскому, без наследника страна останется, а виноват в этом он!

Но нет. Не нападает чудище на Ивана. Присмотрелся Колдун внимательнее — а глаза-то у чудища человеческими стали. Стрыдня дрожит, голову к коленям царевича прижимает, не шевелится. И слышит Колдун ее голос: «Руби голову, Иван. Лучше от твоей руки смерть принять, чем таким чудовищем жизнь проживать, да несчастье людям приносить». Разглядел в глазах Стрыдни Колдун столько страдания и любви истиной, которой даже проклятия не страшны, что опешил.

Бросил Иван меч, сел в круг рядом с чудищем, гладит ему голову:

— Ничего, Аленушка, не бойся, мы с тобой подальше от всех уйдем. В горы. Ты прятаться в пещере будешь, а я тебе еду добывать стану. Никто не догадается.

Сам плачет. Чудище ему руки лижет да щеки, по которым слезы горючие текут.

Посмотрел Колдун на это все и вышел из пещеры. Уж и ночь прошла, солнце начало приподнимать голову из-под земли, когда услышал он за спиной шаги: легкие — девичьи, а рядом уверенные, почти царские. Обнимаются оба, глаз друг от друга оторвать не могут.

Кашлянул Колдун для приличия. Иван встал между Аленой и чародеем:

— Сначала мне руби голову. Не позволю её убить!

Вздохнул Колдун, плечом легко отодвинул защитника:

— Рассказывай, девица, давно ты такая?

— Скоро две седмицы будет, как это со мной произошло, — и Аленушка зарыдала, вспомнив ту страшную ночь. И рассказала, как утром проснулась в крови, от одежды одни клочья остались, весь двор разгромлен. На следующую ночь, и на третью повторилось тоже самое. Испугалась, что либо отца поранит, либо Ивана, и решила бежать. В пещере этой пряталась. Днем людской облик принимала, а с заходом солнца чудищем становилась.

— Сама как думаешь, за что тебя прокляли?

— Не знаю, — Алена вновь залилась слезами. — Зла никому не делала.

— Понятно, что ничего не понятно, — задумчиво сказал Колдун. — Будем разбираться. А пока каждый час ты должна пить по глотку этого настоя, — чародей протянул девице коричневую склянку. — Так мы попробуем сдержать окончательное превращение. Потому что, если ты обратишься еще раз, спасти тебя станет невозможно.

Наказал Ивану следить, чтобы его зазноба ничего не пила и не ела, кроме лечебной настойки, а сам сел на коня и что есть мочи поскакал обратно в город, сразу в Настасьин терем. Хотели его стражи остановить, да сказал Колдун, что от Ивана вести есть, но скажет он их только царской невесте, ибо не для чужих ушей эти новости. Заинтригованная Настасья приняла его в светлице. Дождался Колдун, пока лишние люди выйдут и начал, не откладывая дела в долгий ящик:

— Расскажи-ка, красавица, как проклятие на Алену наложила.

Изогнула Настасья прекрасные, как две черные стрелочки брови, сверкнула зелеными глазами:

— Велю тебя, Колдун, казнить, за наговоры.

— Воля твоя. Только снял я проклятие с Аленушки. Через три ночи вернется оно к тому, кто его создал, и спасения не будет. Если не твоих рук дело, так прости за наветы. А если ты зло совершила, то быть тебе чудищем до последнего дня своего. За границы страны тебе не выйти — заклятия помешают. А здесь я тебе найду и убью. Сама знаешь — не жить тварям рядом с людьми в Долине благоденствия.

Закусила Настасья губы, страшно стало от слов этих. Созналась, что прочитала старую бабкину книгу, наложила проклятие на разлучницу. Давно догадалась, что равнодушен Иван к ее чарам. И она к нему страстью не пылала. Но ведь Указ о свадьбе издан, позор-то какой, что ее, первую красавицу, предпочел царевич дочери кузнеца. Вот и решилась.

— Дай книгу сюда, быстро!

Читал заклятие и соображал, как его снять до полнолуния. Сердце ликовало: можно это сделать, можно! Все ингредиенты под рукой и времени займет немного. И не мог избавиться от мысли, как сильна Настасья, если без опыта, без знаний такую силу пробудила да себе служить заставила.

Повнимательнее глянул на заплаканную и перепуганную красавицу.

— Так сильно царицей стать хочешь, что жизнь человеческую ни во что не ставишь? За что на смерть лютую девицу обрекла?

Закрыла Настасья лицо руками, зарыдала:

— Не знала я, что делаю. Прочитала, что в чудовище она превратится. Думала, увидит ее Иван, разлюбит.

— Любишь его так сильно?

Посмотрела Настасья на Колдуна внимательно и сказала, будто выдохнула:

— Нет. И царицей быть не хочу. Душно мне в покоях царских. Бабка у меня непростая была, всегда любила ее сказки слушать. Потом нашла эту книгу — сама в руки легла, поняла, что не выдумки это были. Хочу так же как она — владеть стихиями, чтобы ветер и солнце мне подчинялись. Чтобы могла я ворогов одним взглядом усмирить. Чтобы мудрость мне открылась вековая.

Долго думал Колдун, а потом молвил:

— Книгу я заберу, но с возвратом. Закажи у кузнеца — отца Алениного, три железных посоха и три пары железных башмаков. И уходи из царства. Как сломаешь эти три посоха да износишь железные башмаки, считай, что искупила содеянное. Тогда приходи за книгой. Ждать тебя будет. А если не сделаешь, как я скажу, найду тебя, хоть из-под земли достану, и убью.

— А если все сделаю, как скажешь, научишь меня делу колдовскому?

Посмотрел Колдун в глаза ее зеленые, и даже страшно стало — будто в омут с головой. Так бы и смотрел в них вечно. Очнулся от наваждения и с осторожностью произнес:

— Утро вечера мудренее. Ты сначала испытание пройди, а там видно будет.

Когда через три дня привел Колдун Ивана в дом отчий, счастлив был царь, но слегка растерян. Исчезла царская невеста, родителям написала, что пошла следы бабушки искать да исправлять содеянное. А бабка-то уже лет десять как померла. Сбрендила, видать, девка. Отец Настасьи с горя запил, а мать в большую задумчивость впала.

Царица так обрадовалась возвращению сына, что про Настасью-то и забыла. Уговорила мужа на свадьбу Ивана с Аленой: мол, не по правилам, но лучше пусть при нас да счастлив. Внуков нянчить будем. Не стал царь огорчать любимую супругу и принял Аленушку в дом как дочь родную.

Слово сдержал, одарил колдуна по-царски, хоть зубами скрипел, сундуки открывая. Поэтому Колдун на свадьбу не пошел — нечего царя раздражать лишний раз. Сидел в своей избе и пытался вспомнить, когда он перестал спасать, а начал только убивать. С горечью осознавал, что таким его сделало не слово, Учителю данное, а опыт, подсказывающий, что так проще и хлопот меньше. А следовало прислушаться если уж не к голосу совести, то хотя бы к доводам рассудка и не судить всех одним мерилом. Вот у Ивана хватило отваги рассмотреть в чудовище человека. Юный царский сын смог отвоевать право на любовь, спасти жизнь любимой потому, что сохранил способность видеть истинное за кажущимся; слушать сердце, а не указы.

Открыл Колдун свою книгу и в главе «Об истреблении тварей разных» решительно написал: «Прежде чем чудищ уничтожать, сначала пойми природу их превращения, и исцелить попытайся. Случается, что в душе твари есть что-то человеческое, за что зацепиться можно и заставить вспомнить свою суть светлую. Это — верный путь к спасению не только того, кто под шкурой чудища скрыт, но и охотника. В ком зла больше: в том, кто не может освободиться или в том, кто не хочет помочь? А посему, дабы самому не стать чудищем, гляди сердцем».