Помоги проекту - поделись книгой:
На самом же деле Хлопко был обыкновенным разбойником, а шайка его была невелика. Проблемой же стало большое число шаек. Боролись с ними не московские рати, а местные дворяне и стрельцы. Для этого создавались специальные мобильные отряды, в которые входили конные дворяне и боевые холопы, а также стрельцы, посаженные на телеги, реквизированные у местных крестьян.
В России во время обычных крестьянских восстаний, как при Стеньке Разине и Емельке Пугачёве, так и в 1902—1907 годах, крестьяне первым делом начинали громить помещичьи усадьбы и делить дворянское добро. Соответственно, каратели приходили в сёла и начинали там вести суд и расправу. Борьба же с разбоями в 1602—1604 годах велась, в основном, вдоль больших дорог. Крестьяне же страдали от разбойников не меньше, чем помещики. В приходных книгах Новодевичьего монастыря сохранился перечень жалоб крестьян из Оболенских сёл летом 1604 года. Крестьяне жаловались, что у них был «хлебный недород по три года», что много людей в их сёлах умерло, жёны и дети их нищенствовали, а многие из крестьян «сошли кормитца в украинные города, а дворы тех крестьян пусты, а которые крестьяне остались, и те от разбойников разорены, а иные в разбойных вытех по язычным молкам на правеже замучены».
К 1605 году число разбоев явно пошло на убыль. Однако голод, мор и разбои нанесли экономике страны огромный вред. Царю Борису не удалось выполнить обещания и улучшить жизнь людей. Наоборот, жизненный уровень понизился, а в обществе возникла напряжённость. Противники Годунова распускали дичайшие слухи и винили во всех бедах России царя.
В начале 1604 года в Кракове появился самозванец, выдавший себя за сына Ивана Грозного Дмитрия. Он утверждал, что вместо царевича был зарезан другой мальчик, а его спрятали неизвестные люди.
Слухи о появлении в Польше царевича Дмитрия проникали в Московское государство не только из Польши, но и через Ливонию, от малороссийских и донских казаков. Первое официальное объявление, данное московскими властями, гласило, что царь, узнав о самозванце, приказал выяснить его личность, и оказалось, что это был чернец Чудова монастыря Григорий, в миру Юрий Богданович Отрепьев. Путая монашеское имя и мирскую фамилию (прозвище), историки называют его Григорием Отрепьевым.
По официальной версии дьякон Григорий, служивший у патриарха, впал в ересь. Патриарх Иов велел отослать его обратно в Чудов монастырь и предать церковному суду. Суд постановил сослать Григория на Белое озеро в Кирилло-Белозерский монастырь. Отправить Григория «в места не столь отдалённые» было поручено дьяку Смирному-Васильеву. Но дьяк Семейка Ефимьев, приходившийся свояком Григорию, уговорил Смирного-Васильева отложить дело «в долгий ящик». Хитрый Гришка тем временем утёк за рубеж.
Царь Борис велел вызвать дьяка Смирного-Васильева и спросил, где монах Григорий, но тот «аки мёртв перед ним стояша и ничего не мог отвещати». Царь Борис хоть и был разгневан, но поступил довольно умно. Суд над дьяком из-за какого-то беглого монаха давал повод к слухам о спасённом царевиче. Поэтому царь решил провести ревизию — на свою беду дьяк ведал казёнными деньгами. Ревизия выявила, что Смирной-Васильев здорово проворовался. За такое дело выводят на правёж и бьют палками. Так вот дьяка вздули так, что тот отдал Богу душу.
Но в остальных мероприятиях против самозванца московские власти действовали крайне бестолково. Царь Борис срочно приказал привезти из монастыря мать царевича Дмитрия инокиню Марфу, в миру Марию Нагую. Марфу поместили в московский Новодевичий монастырь. По одним сведениям, царь Борис и патриарх Иов ездили туда сами на допрос Марфы. Другие источники утверждают, что Марфу привезли ночью в царский дворец, и Борис вместе со своей женой допрашивали её. Когда Марфа сказала, что не знает, её это сын или нет, то царица Марья выругалась и бросилась на неё со свечой, чтобы выжечь глаза, но Борис защитил инокиню от своей разъярённой жены. Разговор кончился очень неприятно для Годунова: Марфа, сославшись на уже умерших людей, сказала, что сын её был спасён и отвезён за границу.
По царскому указу пограничные воеводы роздали сопредельным магнатам и воеводам грамоты о побеге и самозванстве Отрепьева. Но эти грамоты только дали возможность самозванцу уличать показания московских властей в лживости и противоречиях. К примеру, в 1604 году остерскому воеводе была послана грамота от черниговского воеводы князя Кашина-Оболенского. Там говорилось, что царевич Дмитрий сам зарезался в Угличе шестнадцать лет тому назад, ибо это случилось в 1588 году, и погребён в Угличе же в соборной церкви Богородицы. А теперь монах из Чудова монастыря, сбежавший в Польшу в 1593 году, называется царевичем. Москвичи, бывшие при самозванце, доказывали полякам, что в Угличе в 1591 году убили другого ребёнка и похоронили его в соборной церкви Св. Спаса, а не Богородицы, да и церкви такой в Угличе вообще нет, доказывали также, что царевич прибыл в Польшу в 1601 году, а не в 1593-м. В 1605 году пришла грамота, что царевич умер в Угличе 13 лет тому назад, а князь Татев писал из Чернигова, что это случилось 14 лет тому назад.
На Боярской думе царь прямо объявил, что подставка самозванца — это дело рук бояр. Эта фраза стала хрестоматийной и кочует из одной книги в другую, но, увы, пока никто из историков не попытался выяснить, кого конкретно имел в виду Борис. В целях пропаганды царю было выгодно объявить Лжедмитрия ставленником польских панов или иезуитов. Ведь и те, и другие ему помогали, и действовал самозванец в их интересах. «Внешнее» происхождение самозванца было на руку московским властям, с учётом неприязни русского народа к полякам и иноземцам вообще.
Однако Борис выбирает самый невыгодный в пропагандистском плане вариант — своим недругам внутри и вне страны он показывает, что измена проникла в высшие эшелоны власти. Значит, Борис знает, о чём говорит, и знает поимённо устроителей смуты. Во все времена и во всех странах за такими обвинениями следовали репрессии. Но никаких репрессий на бояр и князей не последовало. Ни жестоких — с виселицами, колёсами и колами, ни мягких — ссылок в деревню, отстранения от должности или лишения чинов.
Как же так? Знать тех, кто предал царя, предал государство, навёл на страну ляхов, и оставлять их на руководящих постах? Тут могло быть лишь два варианта: или царь Борис сошёл с ума, или бояре — организаторы самозванческой интриги — уже не играли никакой роли в управлении государством. Тогда ими могли быть только Романовы с родственниками. Они и так были наказаны. Большинство братьев Никитичей умерли в ссылке, а старший брат уже давно не был Фёдором Никитичем, а стал иноком Филаретом. Правда, Иван Грозный вытаскивал из монастырей и казнил многих вельмож, принявших постриг. Но Борис был умнее и прекрасно понимал, что, скажем, четвертование Филарета ничего уже не исправит, но сильно повредит престижу царя в глазах народа. Поэтому Борис и не стал уточнять, кто именно затеял дело с самозванцем. Бояре же, надо думать, правильно поняли Годунова и не стали задавать глупых вопросов. Расставим точки над «i»: в конце 1604 года большинство бояр не любили Бориса, но, с другой стороны, в Москве не было и бояр, любивших Романовых и желавших их возвращения.
Наши историки до сих пор не могут толком ответить на вопрос: почему беглый монах с четырьмя-пятью тысячами разношёрстного войска мог успешно воевать с лучшими воеводами и огромными ратями Московского государства? Болтовня о том, что народ-де не любил царя Бориса, не мог простить ему отмены Юрьева дня, надеялся на доброго царя Дмитрия и т. д., право, несерьёзна. Она годна лишь для сентиментальных девиц да интеллигентов-образованцев, охотно распевающих: «...кавалергарда век недолог...», но не представляющих, чем кавалергард отличается, к примеру, от гусара. На самом деле никого из народа, то есть крестьян, посадских и т. п., кого современные историки понимают под народом, ни в войске самозванца, ни у царских воевод не было. И там, и там воевали профессионалы — дворяне, боевые холопы, стрельцы, гусары, казаки и др.
Династию Годуновых погубили недооценка противника и полнейшая безграмотность в стратегии войны, как царя, так и его воевод.
Посмотрим на карту. Кратчайший путь из Польши в Москву лежит через Смоленск, Вязьму и Можайск. Ареной всех предшествовавших русско-польских войн традиционно была смоленская земля. По этому маршруту в 1609 году двинулся на Русь король Сигизмунд, в 1610 году — Жолкевский, в 1611 году — Ходкевич, в 1618 году — королевич Владислав, а в 1812-м — Наполеон.
Однако в 1604 году Лжедмитрий и Мнишек пошли кружным путём через Чернигов и Новгород Северский, то есть на 300— 350 километров южнее, чем это обычно делали завоеватели, шедшие с запада на Москву, Сделано это было не случайно. На берегах Десны и Сейма ещё со времён Ивана III строились многочисленные крепости и остроги, предназначенные для защиты южного «подбрюшья» России как от поляков, так и от крымских татар. Естественно, что сидеть в маленьких гарнизонах было скучно, шансов на чины и награды было мало. Туда отправляли опальных и проштрафившихся дворян и стрельцов. Дисциплина в крепостях и острогах была низкая, жалованья на жизнь не хватало, и служилые люди часто промышляли разбоем. Появление царевича Дмитрия для большой части служилых было манной небесной. А серьёзно, каким другим способом они могли получить богатство, чины, покинуть остроги, вокруг которых постоянно рыщут злые татары и не менее злые ляхи, и переселиться в хоромы в Москве?
Находясь в четырёхугольнике Чернигов-Стародуб-Кромы-Рыльск, самозванец мог спокойно проигрывать сражения, нести сколь угодно большие потери и... продолжать войну до бесконечности. Ведь оружие и порох Лжедмитрий свободно получал из Польши, оттуда же шли толпы грабителей-шляхтичей. С Дона и Днепра к Лжедмитрию шли казаки. Наконец, в упомянутом четырёхугольнике хватало и охотников до приключений из русских служилых.
Русскому командованию вести борьбу с самозванцем в этом четырёхугольнике было абсолютно бесперспективно. Но не будем корить Бориса Годунова за невежество в военной стратегии, когда подобные глупости совершали и наши маршалы в Афганистане и Чечне. Российские политики и военные, видимо, физически не способны понять, что не всегда ответный удар целесообразно наносить в том же месте и теми же средствами, что и агрессор. Во многих случаях куда эффективней нанесение асимметричного контрудара. Наша армия не смогла победить в Афганистане и никогда не сможет победить в Чечне. Принести нам победу в Афганистане могла только... индийская армия, которая за месяц разобралась бы с Пакистаном. А для этого СССР нужно было только предоставить Индии современное вооружение и гарантировать ядерный зонтик на случай вмешательства США. Равно как и сейчас, войну в Чечне можно выиграть только в Москве, Баку и Тбилиси, для чего наше правительство может жёстко надавить на чеченскую диаспору в центральной России, а также на господ Шеварднадзе и Алиева, дабы те по-настоящему перекрыли все краны снабжения боевиков.
Аналогичные возможности были и у Годунова. В феврале 1605 года герцог Карл Зюдерманландский (правитель Швеции, с марта 1607 года — король Карл IX) предложил царю Борису наступательный союз против Польши. Годунову надо было опередить герцога Зюдерманландского и заключить со Швецией союз ещё в 1604 году. При этом ни под каким видом не следовало пускать шведские войска в Россию, как это сделал позже Василий Шуйский. Шведы давно зарились на Лифляндию, Курляндию и другие земли, принадлежавшие Речи Посполитой. И для наступления туда у шведов был превосходный плацдарм в Эстляндии. Кроме того, шведы имели сильный флот, который мог высадить десант в любой точке польского побережья. Царь Борис же, выставив небольшой заслон против Лжедмитрия, мог бы с основными силами идти из Смоленска на Оршу, Минск, Гродно и далее... Разгром Польши был бы неизбежен. Минусом этого предприятия было бы серьёзное усиление шведского королевства, что было бы нежелательно, но вполне терпимо, так как шведы никогда не собирались идти на Москву, да и Швеция, став протестантской страной, из орудия папской экспансии на Восток давно уже превратилась в непримиримого врага католицизма. Плюсом было бы приобретение пограничных земель Речи Посполитой, заселённых русскими православными людьми. А голова Отрепьева стала бы мелкой разменной монетой в переговорах победителей и побеждённых.
И это не фантазии автора, а объективная реалия. Вторжение поляков в Россию и глупость Бориса отсрочили польско-шведскую войну до 1621 года. В 1621 году шведский король Густав появился с флотом в устье Западной Двины и высадил двадцатитысячный десант.
Увы, Годунов не нанёс ответного удара Польше, а пытался усовестить короля и панов, отправляя к ним послов всех рангов. Так, к примеру, русский посол Постник-Огарёв вручил королю Сигизмунду грамоту: «в нашем государстве объявился вор-расстрига, а прежде он был дьяконом в Чудове монастыре и у тамошнего архимандрита в келейниках, из Чудова был взят к патриарху для письма, а когда он был в миру, то отца своего не слушался, впал в ересь, разбивал, крал, играл в кости, пил, несколько раз убегал от отца своего и наконец постригся в монахи, не отставши от своего прежнего воровства, от чернокнижества и вызывания духов нечистых. Когда это воровство в нём было найдено, то патриарх с освящённым собором осудили его на вечное заточение в Кирилло-Белозерский монастырь; но он с товарищами своими, попом Варлаамом и клирощанином Мисаилом Повадиным, ушёл в Литву. И мы дивимся, каким обычаем такого вора в ваших государствах приняли и поверили ему, не пославши к нам за верными вестями. Хотя бы тот вор и подлинно был князь Дмитрий Углицкий, из мёртвых воскрешённый, то он не от законной, от седьмой жены».
Годунов требовал, чтобы король велел казнить Отрепьева и его советников. Огарёву от имени короля объявили, что Дмитрий не получает никакой помощи от польского правительства и помощники его будут наказаны. Поляки ответили вежливо, но сами смеялись над дуростью московитов.
Годунов ввязался в бесперспективную войну с самозванцем. Победить в ней ни одна сторона не могла, по крайней мере, теми методами, какими эта война велась. Развязкой в патовой ситуации стала смерть Годунова.
13 апреля 1605 года в три часа пополудни царь Борис закончил трапезу и поднялся из-за стола. Внезапно у него хлынула кровь изо рта, ушей и носа. После двухчасовой агонии царь скончался. По обычаю его постригли в монахи под именем Боголена.
Судя по всему, царь умер от апоплексического удара. Но среди современников распространились слухи об убийстве или самоубийстве Годунова. Исключить вероятность отравления царя нельзя, хотя тут напрашивается естественный вопрос: кто это сделал? Если бы умер кто-нибудь другой, то тогда, разумеется, отравителем объявили бы царя Бориса. Тут же никто из современников и позднейших историков не приводит имён подозреваемых. Версию самоубийства следует исключить. Борис всю жизнь трогательно заботился о своей семье. Неужели он мог решить оставить её на произвол судьбы в столь сложный момент? Заметим, момент был сложный, но не критический. Если бы Борис выздоровел, то война с самозванцем затянулась бы на неопределённый срок.
О смерти царя Бориса бояре объявили народу лишь на следующий день и немедленно начали приводить жителей к присяге. Текст присяги достаточно любопытен: «Государыне своей царице и великой княгине Марье Григорьевне всея Руси, и её детям, государю царю Фёдору Борисовичу и государыне царевне Ксении Борисовне». Форма присяги была та же самая, что и царю Борису: повторено обязательство не хотеть на Московское государство Симеона Бекбулатовича, но прибавлено: «И к вору, который называется князем Дмитрием Углицким, не приставать, с ним и его советниками не ссылаться ни на какое лихо, не изменять, не отъезжать, лиха никакого не сделать, государства не подыскивать, не по своей мере ничего не искать, и того вора, что называется царевичем Дмитрием Углицким, на Московском государстве видеть не хотеть».
Из самого текста присяги видно, насколько непрочно было положение новой династии. На всякий случай первой помянута царица Марья Григорьевна, хотя царевичу Фёдору было уже 18 лет. Современники писали о Фёдоре, что он хотя «был молод, но смыслом и разумом превосходил многих стариков седовласых, потому что был научен премудрости и всякому философскому естественнословию». Однако царю Фёдору Борисовичу явно не хватало решительности. Корону и жизнь можно было спасти, окажись на его месте восемнадцатилетний Александр Невский или Пётр I.
Присяга новому царю в Москве прошла спокойно. Также без затруднений присягнули в Новгороде, Пскове, северных городах, Поволжье и Сибири, то есть везде, кроме района театра военных действий. Однако чувствовалось, что московская знать не намерена поддерживать Фёдора.
К началу 1605 года все наиболее значительные деятели из рода Годуновых: Дмитрий Иванович, Григорий и Иван Васильевичи и другие — умерли, а молодые Годуновы не имели авторитета ни у знати, ни у народа. Царица Марья Григорьевна также не пользовалась популярностью, все помнили её отца, палача Малюту (Григория) Скуратова.
Одним из первых шагов нового царя был вызов из армии больших бояр Мстиславского и братьев Шуйских. Приехав в Москву, Василий Шуйский в очередной раз выступил перед толпой народа, призывая его верой и правдой служить династии Годуновых. Шуйский поклялся самыми страшными клятвами, что царевич Дмитрий давно умер, что он сам своими руками положил его в гроб в Угличе, а путивльский «вор» — беглый монах и расстрига Гришка Отрепьев, подученный дьяволом и посланный в наказание за грехи.
Новым главнокомандующим в армию царь назначил князя Михаила Петровича Катырева-Ростовского, а его помощником — боярина Петра Фёдоровича Басманова. Катырев-Ростовский получил боярство одним из первых сразу после коронации Бориса. Он ничем ещё не успел себя проявить на военном поприще, и назначение это было продиктовано чисто местническими интересами. До опричнины Катыревы-Ростовские занимали высокое положение в Боярской думе. Поэтому Катырев, получив боярство, начал местничать с главой Думы Мстиславским. По тогдашней табели о рангах Катырев стал первым воеводой большого полка, а Басманов — вторым воеводой большого полка.
Главной надеждой царя Фёдора стал талантливый воевода П. Ф. Басманов. Назначение его в большой полк вызвало негодование родовой знати. Второй воевода полка правой руки князь М. Ф. Кашин-Оболенский отказался подчиняться приказу царя Фёдора, он «бил челом на Петра Басманова в отечестве и на съезд не ездил и списков не взял».
Поначалу войско дружно присягнуло царю Фёдору Борисовичу, но вскоре Катырев и Басманов потеряли управление над армией. Воеводы Василий и Иван Васильевичи Голицыны отказались подчиняться им и начали агитацию в пользу самозванца.
В конце концов 7 мая 1605 года большая часть царского войска под крепостью Кромы перешла на сторону самозванца, а остальные попросту разбежались. Далее события пошли лавинообразно. 31 мая население Москвы взбунтовалось. Царь Фёдор, его мать и сестра были взяты под стражу и посажены под домашний арест в старый дом Бориса Годунова. 10 июня во двор Годуновых пришли дворяне Молчанов и Шерефединов с отрядом стрельцов. Годуновых развели по разным комнатам, а затем убили царя Фёдора, а его мать Марию задушили.
Так погибла первая «выборная» династия Годуновых.
КОРОЛЬ СИГИЗМУНД И ЦAPЬ ВЛАДИСЛАВ
Предположим, что Отрепьев бежал бы не на Запад, а на север, к шведам, или на Юг, к турецкому султану или персидскому шаху. В любом случае он стал бы лишь мелкой разменной монетой в политической игре правителей означенных стран. В худшем случае Отрепьев был бы выдан Годунову и кончил жизнь в Москве на колу, в лучшем — жил бы припеваючи во дворце или замке под крепким караулом и периодически вытаскивался бы на свет Божий, дабы немного пошантажировать московитов.
Именно поляки устроили разорение государства Российского, сопоставимое разве что с нашествием Батыя. В советских учебниках истории всё объяснялось просто и ясно. В XIV—XV веках польско-литовские феодалы захватили западные и юго-западные русские земли, а в 1605 году устроили интервенцию в Московскую Русь, взяв с собой за компанию шведов. Увы, эта версия годилась лишь для школьников, думавших не столько о Смутном времени, сколько о времени, оставшемся до перемены. Анализа же причин «польско-шведской интервенции» советская историография дать не сумела.
Нам же, чтобы хоть сколько-нибудь разобраться в ситуации, придётся совершить экскурс аж в конец XIII века.
В то время на юго-западе Руси Галицко-Волынским княжеством владел честолюбивый и умный русский князь Даниил Романович. С сильным русским князем даже начал заигрывать Рим. Папа предложил Даниилу корону в обмен на переход в католичество. В 1253 году Даниил короновался и стал первым русским королём, после чего желание сменить веру у него как-то пропало, то есть, попросту говоря, он надул святейшего отца.
Ещё раньше, в 1250 году, Даниил Галицкий выдал свою дочь замуж за великого князя владимирского Андрея Ярославовича. Этот династический брак был одним их элементов союза двух сильнейших русских князей против Орды. Но, увы, у Андрея был обиженный братец Александр, который по завещанию отца и по воле хана Гуюка получил Киев вместо столь желанного Владимира. Обиженный князь в разорённый Киев даже не поехал, а три года провёл в Новгороде, а затем поехал к хану Сартаку, сыну Батыеву, с жалобой на брата, мол, Андрюша с Даниилом нехорошее на тебя, великого хана, замышляют. Сартак поверил, отдал Великое княжество Владимирское Александру Ярославовичу, а на Русь послал знаменитую Неврюеву рать, опустошившую страну не хуже Батыя. Андрей Ярославович вынужден был бежать с женой в Швецию. А его брат через сто лет был причислен к лику святых!
В 1264 году Даниил Романович скончался, галицким королём стал его сын Лев. А за два года до этого произошло вроде бы незначительное событие, чуть было не перевернувшее историю Литвы, России и Польши: у великого князя литовского Миндовча умерла жена. Миндовч согласно языческим обычаям решил жениться на её родной сестре, несмотря на то, что она была уже замужем за нальщанским князем Довмонтом. Миндовч послал сказать ей: «Сестра твоя умерла, приезжай сюда плакаться по ней». Когда та приехала, Миндовч сказал ей: «Сестра твоя, умирая, велела мне жениться на тебе, чтоб другая детей её не мучила» — и женился на свояченице.
Довмонт сильно обиделся, но для виду покорился своему сюзерену. В 1263 году Миндовч отправил войско за Днепр на брянского князя Романа Михайловича. В одну прекрасную ночь Довмонт объявил войску, что волхвы предсказали несчастья, и с преданной ему дружиной покинул рать. Внезапно люди Довмонта ворвались в замок Миндовча и убили князя вместе с двумя его сыновьями.
В живых остался лишь один сын Миндовча Воишелк. Воишелк был женат на дочери Шварна, сына короля Даниила, и, естественно, обратился за помощью к тестю. Объединённое русско-литовское войско изгоняет Довмонта и его сторонников из Литвы.
При этом стоит отметить две любопытные детали. В битве с войсками Шварна и Воишелка погибает дравшийся на стороне Довмонта безудельный рязанский князь Евстафий Константинович. А сам Довмонт бежит вместе с остатками своей дружины в Псков. Там Довмонт крестится и получает православное имя Тимофей. Вскоре Довмонт становится грозой ливонских немцев и любимцем псковичей. Последний раз он разгромил рыцарей в 1298 году, а в следующем году умер.
После смерти Тимофей-Довмонт был причислен псковичами клику святых. В его житии сказано: «Страшен ратоборец быв, на мнозех бранях мужество своё показав и добрый нрав. И всякими добротами украшен, бяше же уветлив и церкви украшая и попы и нищия любя и на вся праздники попы и черноризцы кормя и милостыню дая».
После изгнания Довмонта власть в Литве переходит к Воишелку, причём Шварн вместе с дружиной по-прежнему остаётся в Литве. Воишелк прославился жестокими расправами над своими противниками. Приступы жестокости и даже садизма часто сменялись у него религиозным экстазом. Так, ещё до убийства отца Воишелк пытался уйти в монахи в Афонский монастырь.
Наконец в 1268 году Воишелк окончательно уходит в монахи, принимает имя Давид и поселяется в угровском Даниловом монастыре, а всю власть в стране отдаёт тестю. В итоге на короткое время власть в Юго-Западной Руси и Великом княжестве Литовском сосредотачивается в руках сыновей короля Даниила. Можно только гадать, как изменился бы ход истории, если бы Русь и Литва слились в одно государство под властью династии Данииловичей.
Но, увы, Шварн Даниилович вскоре умирает. Сыновей у него не было, и король Лев решает объединить два государства под своей властью. Однако Воишелк, обожавший Шварна, по каким-то причинам недолюбливал его старшего брата. Лев попытался договориться с Воишелком и приехал в его монастырь. Переговоры перешли в дикую пьянку, а пьянка, как на Руси, так и в Литве, обычно кончается дракой. В драке Лев убил Воишелка. Этот поступок окончательно поссорил короля Льва с литовской знатью. На съезде литовцы выбрали великого князя из своей среды.
Читатель может попрекнуть автора: а какое отношение князь Воишелк и король Лев имели к Смутному времени? Дело в том, что взаимоотношения Руси с литовцами и поляками в начале XVII века невозможно показать без 350-летней предыстории. Теперь мы видим, что хоть русские и литовцы воевали друг с другом, они не были в XIII—XV веках антагонистами. Литовцы приглашали русских князей (того же Шварна Данииловича и Евстафия Константиновича), а русские — литовских князей. В XIII-XIV веках большинство литовских великих князей женились на русских княжнах Рюриковнах. Русские православные люди терпимо относились к язычникам-литовцам. В свою очередь, литовцы испытывали чувство жгучей ненависти к католической церкви. К примеру, они с большим удовольствием жгли на кострах попов и рыцарей-крестоносцев, но вполне лояльно относились к своим литовским князьям, принявшим православие.
Следует заметить, что в истории Литовского княжества в XIII—XIV веках очень много белых пятен из-за скудности письменных источников. Так, историкам почти ничего не известно о перевороте 1315 года, в ходе которого власть в княжестве перешла к знаменитому Гедимину. По одной легенде, Гедимин был конюшим великого князя Витенеса, в заговоре с молодой женой которого убил своего государя и овладел его престолом. По другим данным, Гедимин был сыном Витенеса и после смерти отца занял его престол. Есть версия, что Гедимин был братом Витенеса.
Но бог с ним, с происхождением Гедимина. Гораздо хуже, что ни российские, ни украинские, ни польские историки до сих пор толком не знают, как Ольгерд, сын Гедимина, захватил Киев и большую часть современной Украины. Причин этому много. Тут и отсутствие литовских письменных источников, и явное нежелание советских историков внятно объяснить, как Киев попал к Ольгерду. Нас учили коротко и неясно, мол, пришли злодеи польско-литовские феодалы и захватили исконно русские земли.
На самом же деле и Киев, и вся Малороссия[25] перешли к Литве мирным путём. Осада Киева, штурм, резня горожан гарантированно нашли бы отражение в песнях, былинах, сказках и т. д. Но, увы, в фольклоре нет никаких следов насильственного присоединения малороссийских земель. Нет в фольклоре жалоб на притеснение местного населения «литовскими феодалами» в XIV—XV веках.
Так что же произошло на самом деле в середине XIV века? После страшного Батыева разгрома в 1240 году Киев запустел. Князья Рюриковичи из Северо-Западной Руси принципиально не желали ехать в Киев. Киевом эпизодически правили мелкие князья из боковых ветвей Рюриковичей, а большей частью он вообще был без князя. Знатные дружинники (бояре) постепенно покидали город и ехали во Владимир, Тверь и другие города Северо-Западной Руси. Наконец, в 1300 году[26] из Киева сбежал и митрополит Максим.
Киев и другие малороссийские земли находились под властью Орды и платили большую дань татарам. Но дань не спасала от набегов ордынских феодалов.
Поэтому Ольгерд с дружиной, скорее всего, был встречен хлебом-солью как в Киеве, так и в других малороссийских городах. Момент для ввода войск в Малороссию (1362 год) Ольгерд выбрал грамотно. После смерти ордынского хана Бирдибека в 1359 году ханы менялись с калейдоскопической быстротой: до вступления на престол Тохтамыша в 1381 году в Орде сменилось более 25 ханов. Сильной центральной власти в Орде в 60-х годах XIV века не существовало: когда-то грозная держава фактически распалась на несколько частей. Мелкие татарские ханы, кочевавшие к югу от Малороссии, лишились поддержки центра. В 1362 году войско Ольгерда в битве на Синих водах разгромило татар. Так Малороссия попала под власть Литвы.
А кто такой был князь Ольгерд? Отец его — князь Гедимин, а мать — Ольга Всеволодовна, княжна смоленская. Сам Ольгерд был православным и имел православное имя Александр. Другой вопрос, что тогда не только литовские, но и многие русские князья предпочитали называться национальными именами, а не церковными, например, тот же Ярослав Мудрый, который был крещён как Юрий.
Сам Ольгерд-Александр имел (последовательно) две жены Рюриковны — Ульяну, княжну витебскую, и Марию, княжну тверскую.
В начале 60-х годов XIV века Ольгерд посадил удельным киевским князем своего сына Владимира. Заметим, кстати, что родной брат Владимира, Андрей Ольгердович, отправляется в Псков и становится псковским князем. Конечно, статусы псковского и киевского князей различны, но этот факт хорошо показывает отношение русских к литовским князьям.
Наконец, вспомним нашествие в 1389 году хана Тохтамыша на Москву. Величайший полководец Дмитрий Донской, услышав о приближении хана, бросил столицу и отправился в Вологду «собирать полки». Как тараканы во все стороны рванулись родственники князя, митрополит Киприан и ближние бояре московские. Выражение «как тараканы» не является авторской гиперболой. Тот же Киприан бежал, не разбирая дороги, и оказался в Твери, с князем которой враждовал Дмитрий Донской, за что впоследствии и попал в опалу к великому князю. Так москвичи остались без князя и вынуждены были позвать литовского князя Остея, который храбро оборонял Москву. Тохтамышу удалось взять столицу лишь обманом. Любопытно, как развивались бы события, если бы Остей отстоял Москву?
Киевское княжество на несколько десятилетий становится владением Ольгердовичей — Александра Владимировича (умер в 1455 году) и Семёна Александровича (умер в 1471 году). После 1471 года Киевское княжество упраздняется, и в Киеве правит наместник великого князя литовского.
Итак, мы видим, что по крови православные литовские князья были больше чем наполовину Рюриковичи. Да и само войско Ольгерда, вошедшее в Малороссию, больше чем на половину состояло из жителей Белой Руси — Витебского, Минского, Гродненского и других княжеств. Сами же коренные «литовские феодалы» практически не интересовались пахотными землями Малороссии, их куда больше привлекали охота и бортничество.
Таким образом, переход приднепровской Руси под власть литовского князя практически никак не отразился на быте, вере и всем укладе жизни её жителей. Приднепровьем правили князья боковых ветвей Рюриковичей и некоторые Гедиминовичи, причём последние очень быстро обрусевали. Между прочим, сыновья Ольгерда-Александра Андрей, князь Трубчевский, и Дмитрий Корибут, князь Северский, со своими дружинами бились с ханом Мамаем на Куликовом поле под началом Дмитрия Донского. Дмитрий Корибут стал зятем князя Олега Рязанского. В XIX веке один русский историк остроумно заметил: «Победила не Литва, а её название».
В 1321—1324 годах в борьбе с литовцами погибли братья Андрей и Лев Юрьевичи, правнуки короля Даниила. С их смертью пресеклась династия Данииловичей. Власть оказалась в руках галицких и волынских бояр. Воспользовавшись нестабильностью в Галицко-Волынском княжестве, польский король Казимир III присоединил к Польше Галицкую Русь и восточную часть Волыни. Большая часть владений в этих областях была роздана польским панам. Западная же часть Волыни отошла к Литве.
В 1370 году умер, не оставив наследника, польский король Казимир III. Династия польских князей и королей из рода Пястов пресеклась. Другие «природные польские князья» погибли или вымерли ещё раньше: «А о польских нелитовского происхождения (рода Гедиминова) князьях природных мы можем одно сказать, что они все перемерли ещё при царствовании рода Пьястов».[27]
Польские паны избрали на польский престол венгерского короля Людовика из Анжуйской династии. При этом Людовик сохранил за собой и венгерскую корону. Людовику пришлось вести тяжёлые войны с Тевтонским орденом и с Литвой.
В 1374 году Людовик издал так называемый Кошицкий привилей, освобождавший панов и шляхту от всех государственных повинностей за исключением военной повинности в пределах страны и небольшой денежной платы. Он обратил бенефиции польского дворянства в наследственные владения. Кроме того, в этом привилее король обязался назначать на должности в областях только представителей местной знати.
Кошицкий привилей представлял собой первый привилей, выданный польскому дворянству — панам и шляхте — как сословию. До этого времени существовали лишь привилегии типа иммунитетов, выдававшиеся отдельным лицам. Время правления Людовика Венгерского отличалось крайним своеволием шляхты, грабежами, разбоями и другими проявлениям феодальной анархии.
Кошицкий привилей свёл уплату податей шляхтой и панами к чистой формальности, тем самым значительно уменьшив постоянные доходы короля и поставив финансы государства в зависимость от панов и шляхты. Для разрешения новых податей шляхта стала собираться на местные съезды — сеймики, которые скоро стали органами власти шляхты на местах.
После смерти Людовика Венгерского наступили годы бескоролевья (1382—1384). В эти годы шла усиленная борьба между отдельными феодальными группами, стремившимися захватить престол в свои руки. Наконец, в 1384 году на престол была возведена дочь Людовика Венгерского Ядвига.
Угроза Тевтонского ордена и ряд других внутренних и внешних причин вынудили к сближению польских и литовских феодалов. Присутствовал и субъективный фактор — Ядвига влюбилась в герцога австрийского Вильгельма, которого недолюбливали знатные паны.
В таких условиях в начале 1385 года возникла идея заключить польско-литовский государственный союз — унию. При этом великий князь литовский Ягайло, сын Ольгерда, должен был жениться на королеве Ядвиге.
Акт унии был подписан в Крево 14 августа 1385 года с литовской стороны великим князем литовским Ягайлом и его братьями Скиргайлом, Корибутом, Витовтом и Лугвеном. Они обязались принять католичество и крестить всё литовское население, обратить литовскую казну на нужды Польского королевства, помочь Польше вернуть земли, когда-либо и кем-либо у неё захваченные, и, главное, «навсегда присоединить к Польскому королевству свои литовские и русские земли».
В феврале 1386 года великий князь литовский Ягайло прибыл в Краков, где отрёкся от православия, принял католичество, женился на королеве Ядвиге и короновался под именем Владислава II. Став польским королём, он немедленно приступил к реализации условий Кревской унии. Наиболее существенным её пунктом была инкорпорация, то есть включение литовских, малороссийских и белорусских земель в состав Польского королевства. В связи с этим Ягайло потребовал от удельных князей присяжных грамот на верность «королю, королеве и короне польской», что по нормам феодального права означало переход этих князей вместе с подвластными им землями в подданство к польскому королю.
В 1386 году вместе с князьями литовских и белорусских земель присяжные грамоты подписали киевский князь Владимир, волынский князь Фёдор Данилович и новгород-северский князь Дмитрий-Корибут. Примечательно, что новгород-северские князья и бояре, в свою очередь, поручились за своего князя, обещая не поддерживать его в случае, если он вознамерится выйти из-под власти Польского королевства. Фёдор Данилович и другие волынские князья в 1388 году поручились за волынского князя Олехна.
Обратить население Великого княжества Литовского в католичество оказалось нелегко. Католиков там к 1385 году почти не было. Православие в Литве распространялось почти 150 лет, но очень медленно, поскольку, как писал С. М. Соловьёв, оно «распространялось само собой без особенного покровительства и пособий со стороны святой власти».[28] Так, к примеру, в столице Вильно около половины жителей исповедовали православие. В сельских же местностях Литвы население было почти на сто процентов язычниками. Соответственно, население Малой и Белой Руси было на сто процентов православным.
Католические миссионеры рьяно взялись за обращение в свою веру населения Литвы. Чтобы склонить феодалов к переходу в католичество, король 20 февраля 1387 года дал привилей литовским боярам, принявшим католичество, «на права и вольности», которыми пользовалась польская шляхта. Этот привилей даровал литовским боярам-католикам право неотъемлемого владения и распоряжения своими наследственными имениями. Крестьяне этих имений освобождались от большинства государственных повинностей, кроме строительства и ремонта замков. Почти одновременно был издан другой привилей, который разрешал всем литовцам принять католичество, запрещал браки между литовцами-католиками и православными, а православных, состоявших в браке с католиками, под страхом телесного наказания принуждал к принятию католичества. Имения католической церкви освобождались от всех государственных повинностей, а само духовенство — от юрисдикции светского суда.
Тем не менее, большинство православных и язычников в Литве сохранили свою веру. Православным остался даже родной брат Ягайло Скиргайло.
В 1410 году в битве под Грюнвальдом объединённое польско-литовско-русское войско наголову разгромило Тевтонский орден. Таким образом, во внешней политике уния себя оправдала. Но объединения Польши и Литвы в одно государство так и не произошло. Выиграли от унии больше всего крупные феодалы, влияние которых резко возросло в обеих странах. Едлинский привилей 1430 года вместе с подтверждением всех прежних прав панства и шляхты устанавливал также, что ни один дворянин в Польше не может быть арестован без суда: «Мы никого не заключим в тюрьму, если он не будет уличён по закону».
После смерти в 1434 году Владислава II (Ягайло) польский престол несколько десятилетий занимали его потомки. Их называли в Польше Ягеллонами, или Ягелонгинами.
В XV веке по отдельным областям Польши — воеводствам — стали собираться сеймики, представлявшие собой съезды местной шляхты, на которых она решала все касавшиеся её вопросы, и прежде всего — вопросы о новых налогах. Первое время король сам объезжал эти сеймики, но затем стал приглашать представителей этих сеймиков в какой-либо определённый пункт. Иногда по требованию короля уполномоченные шляхты собирались на общий съезд — так входил в обычай общий для Польши сейм. Эта система сеймиков стала основной опорой господства шляхты. Нуждаясь в больших средствах для войны с Орденом, король Казимир IV вынужден был постоянно обращаться к сеймикам и таким образом укреплять их политическое значение.
К концу XV века окончательно организовался так называемый «вальный сейм», то есть общий для всей страны. Этот сейм делился на две палаты: верхнюю — коронную раду, или сенат, где заседали можновладцы — прелаты и сановники Польского государства, и вторую палату — посольскую избу, в которой заседали депутаты от шляхты, избранные на сеймиках. Сеймики получили ещё большее значение. Они не только выбирали депутатов на вальный сейм, но также составляли для них обязательные наказы. В вальном сейме депутаты выступали не от своего имени, а как представители сеймиков.
Мельницким привилеем 1501 года королевская власть была поставлена в полную зависимость от сената. Значение короля свелось по существу к роли председательствующего в сенате. Сенат сконцентрировал в своих руках всю полноту власти в государстве. Однако успех крупных феодалов не был длительным. В 1505 году шляхта добилась издания Радомской конституции «Nihil novi» («Никаких нововведений»). По конституции 1505 года король не мог издавать ни одного нового закона без согласия как сената, так и посольской избы.
В январе 1569 года польский король Сигизмунд II Август созвал в городе Люблине польско-литовский сейм для принятия новой унии. В ходе дебатов противники слияния с Польшей литовский протестант князь Криштов Радзивилл и православный русский князь Константин Острожский со своими сторонниками покинули сейм. Однако поляки, поддерживаемые мелкой литовской шляхтой, пригрозили ушедшим конфискацией их земель. В конце концов, «диссиденты» вернулись. 1 июля 1569 года была подписана Люблинская уния. Согласно акту Люблинской унии Польское королевство и Великое княжество Литовское объединялись в единое государство — Речь Посполитую (республику) с выборным королём во главе, единым сеймом и сенатом. Отныне заключение договоров с иноземными государствами и дипломатические отношения с ними осуществлялись от имени Речи Посполитой, на всей её территории вводилась единая денежная система, ликвидировались таможенные границы между Польшей и Литвой. Польская шляхта получила право владеть имениями в Великом княжестве Литовском, а литовская — в Польском королевстве. Вместе с тем Литва сохраняла определённую автономию: своё право и суд, администрацию, войско, казну, официальный русский язык.
Согласно Люблинской унии вся Малороссия отошла к Польше. Фактически Люблинскую унию можно считать началом поглощения Малой и Белой Руси.
Огромную роль в истории Польши, Литвы и русских земель, входивших в их состав, сыграла Реформация. В начале XVI века северные и западные соседи Польши — Пруссия, Ливония и Швеция — приняли протестантизм. Несколько слов придётся сказать о Швеции, разумеется, в том объёме, который требуется для понимания событий Смутного времени.
К началу XVI века Швеция находилась в династической (Кальмарской) унии с Данией. Правил обоими королевствами датский король Кристиан II. В 1521 году шведский рыцарь Густав Ваза поднял восстание против короля Кристиана II. Датские войска потерпели поражение, и в 1523 году ригсдаг (парламент) избрал Густава Вазу королём Швеции. Новый король расторг унию. Вскоре датская аристократия свергла Кристиана II и с датского престола. Новый датский король Фридрик I признал Густава Вазу королём Швеции. На этом Кальмарская уния окончательно прекратила своё существование.
Густав Ваза испытывал крайнюю нужду в денежных средствах и попытался поправить дело за счёт церкви. Это привело его к конфликту с епископами и Римом. В Швеции получили свободу проповеди лютеранские священники. Первыми новое вероисповедание приняли горожане Стокгольма — с 1525 года богослужение стало вестись здесь на шведском языке, а год спустя Олаус Петри перевёл евангелие с латинского на шведский язык. В 1527 году на ригсдаге в Вестеросе король, поддержанный в первую очередь дворянством, настоял на секуляризации церковного имущества.
Официально реформацию приняли церковные соборы 1536—1537 годов. В 1539 году было введено новое церковное устройство. Король стал главой церкви. Церковным управлением ведал королевский суперинтендант с правом назначать и смещать духовных лиц и ревизовать церковные учреждения, включая сюда и епископства. Епископы сохранялись, но власть их ограничивалась советами-консисториями.
Реформация способствовала укреплению независимости шведского государства в форме централизованной сословной монархии.
Реформация в Швеции объективно была выгодна России. Теперь навсегда исключались крестовые походы на Восток, да и шведам, занимавшимся церковными делами, несколько десятилетий было не до войны с Россией.
Густаву Вазе удалось укрепить не только шведское государство, но и королевскую власть. Однако, сделав многое для централизации королевской власти, Густав, верный средневековой традиции, разделил королевство на четыре части, отдав их во владение своим сыновьям Эрику, Иоанну, Магнусу и Карлу. После смерти Густава в 1560 году его старший сын стал править под именем Эрика XIV, а три младших брата остались полунезависимыми правителями с не определёнными законом правами по отношению к королю.
А теперь вернёмся в Речь Посполитую. Польский король Сигизмунд I Август (1506—1548 гг.) вяло боролся с протестантами. Но следующий король Сигизмунд II Август (1548—1572 гг.) мало уделял внимания государственным делам, предпочитая им многочисленных любовниц и колдуний. Сигизмунд II почти безразлично относился к вопросам веры. Тем временем протестантизм[29] широко распространился среди польской и особенно литовской шляхты. Так, воевода[30] виленский и канцлер литовский Николай Чёрный Радзивилл стал ревностным протестантом и делал всё возможное для распространения нового учения в Литве. Он ввёл его в свои обширные вотчины и поместья, вызвал из Польши самых знаменитых протестантских проповедников и принимал под покровительство всех отступивших от католицизма. Радзивилл простых людей привлекал угощениями и подарками, а шляхту — почти королевскими милостями, и, таким образом, почти всё высшее сословие приняло протестантизм. С неменьшим успехом новая вера распространялась и в городах. Только сельское население в большинстве своём оставалось в прежней вере, особенно в русских православных областях.
В конце концов, Радзивилл решил перетянуть на свою сторону самого короля. Он уговорил Сигизмунда в Вильне поехать на богослужение в протестантскую церковь, построенную напротив католической церкви Святого Иоанна. Однако, как уже неоднократно бывало, случайность изменила историю Польши. Узнав, что Сигизмунд поедет в протестантскую церковь, доминиканец Киприан, епископ Литопенский, вышел к нему навстречу, схватил за узду лошадь и сказал: «Предки вашего величества ездили на молитву не этою дорогою, а тою». Сигизмунд растерялся и был вынужден последовать за Киприаном в католическую церковь.
В 1565 году Николай Чёрный Радзивилл скончался. Во главе протестантского движения стал его двоюродный брат Николай Рыжий Радзивилл. Однако у Рыжего не было ни ума, ни воли, ни авторитета брата.
Поделиться книгой: