Помоги проекту - поделись книгой:
Таким образом, вассалитет был многообразным понятием. Экономическую основу его составлял фьеф – вторая составляющая феодальных отношений. В XI веке этот термин, происходящий от латинского
К XIII веку феодальные отношения, благодаря наследованию и пожалованиям, настолько усложнились, что барон мог получить замок в качестве фьефа от одного сеньора, большую часть своих земель – от другого, какие-либо фьефы, приносящие доход, – от третьего, четвертого и так далее. В Англии, где Вильгельм Завоеватель присвоил себе всю землю, поначалу существовала стройная пирамида: король – единственный собственник земли, ниже его стоят главный ленник и другие крупнейшие феодалы, наподобие владельца Чепстоу: только они были прямыми держателями фьефов. Главный ленник передавал часть своих земель менее крупным феодалам и рыцарям, а те в свою очередь жаловали их кому-либо еще. Феодалы пользовались возможностью взимать рельеф с вассалов, получающих инвеституру; к концу XII века величина рельефа обычно соответствовала годовому доходу от фьефа. Согласно Великой хартии вольностей, размер баронского рельефа составлял 100 фунтов, а платежа, который вносил рыцарь, – не более пяти фунтов.
В Англии и Нормандии, если фьеф доставался по наследству несовершеннолетнему, сеньор получал доходы от него вплоть до совершеннолетия владельца, имея при этом единственную обязанность – защищать его. В других местах покровителем обычно становился старший родственник.
«Отчуждение», или продажа, фьефа противоречило смыслу феодальной системы с ее ролью наследственных связей, упором на рыцарскую верность и религиозными обычаями. И все же, как и следовало ожидать, возникла торговля фьефами. Человек мог унаследовать несколько фьефов и округлить свои владения за счет умелых приобретений. Небогатые рыцари часто продавали свою землю, нуждаясь в деньгах. В XII веке сделки с фьефами стали общепризнанным элементом системы – сеньор заботился лишь о включении своего имени в документ, чтобы его права не умалялись. В 1159 году Тьерри Эльзасский, граф Фландрии, выпустил грамоту, где речь шла об обмене надела одного из его вассалов на больший по площади участок, предположительно равный по стоимости и принадлежавший церкви Святого Николая в Верне:
Желаю, чтобы стало известным следующее: 451/2 меры земли, которые Леоний получил от меня в виде фьефа, а от него – его брат Ги, были уступлены Ги Леонию и Леонием – мне, теперь же я передаю их церкви Святого Николая в Верне, чтобы та владела ими свободно и вечно. Взамен я получил от церкви 91 меру земли, которую отдал сказанному Леонию в виде фьефа, он же отдал ее своему брату в виде фьефа.
Император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса в 1158 году выразил распространенное беспокойство по поводу трансформации феодальных отношений:
Мы слышали горькие жалобы от князей Италии… что фьефы, которые их вассалы получили от них, служат залогом для ссуд или продаются без разрешения сеньоров… тем самым они [сеньоры] остаются без причитающейся им службы, а честь империи и мощь нашего войска умаляются.
Прислушавшись к совету епископов, герцогов, маркграфов, графов… и прочих высокопоставленных персон, мы, по воле Божьей, издаем навечно этот указ: «Никто не может продавать или закладывать фьеф либо его часть или отчуждать его каким угодно образом без согласия своего сеньора, от которого, насколько известно, он получил этот фьеф…
Мы также запрещаем хитроумные уловки, при помощи которых продаются фьефы и деньги приходят под видом будто бы пожалования фьефа… Если заключается такой незаконный договор, и продавец и покупатель лишаются фьефа, который возвращается сеньору. Нотариус, который, зная обо всем этом, составляет такой договор, лишается должности… и ему отрубают руки.
Но эта тенденция, возникшая в связи с возрождением европейской экономики, слишком укрепилась, чтобы ее можно было остановить. В XIII веке торговля ширилась, деньги лились рекой, скоробогачей становилось все больше, и фьефы покупались и продавались, сравнявшись – фактически, если не формально – с любой другой собственностью. Барон, чье семейство владело землей сотни лет, с наступлением трудных времен продавал ее, полностью или частично, горожанину, который сделал состояние на банковских услугах или торговле тканями и теперь хотел вложить деньги в землю, чтобы уберечь свой капитал и примкнуть к знати.
В позднее Средневековье феодальная система столкнулась еще с одной проблемой: человек, располагавший несколькими фьефами, приносил оммаж разным сеньорам, что подрывало идеологическую основу системы, скрепленную клятвой верности нижестоящего вышестоящему. Когда Генрих I, сын Вильгельма Завоевателя, сумел сделать своим вассалом графа Роберта Фландрского, тот изложил свой вероломный план, объяснив, как выполнит договоренность в ущерб своему истинному сеньору, королю Франции:
Если король Филипп задумает напасть на короля Генриха в Англии, граф Роберт, если сможет, уговорит короля Филиппа оставаться дома… Если же король Филипп вторгнется в Англию и возьмет с собой графа Роберта, граф приведет с собой так мало людей, как сможет, не нарушая клятву, данную королю Франции.
Когда король Англии призовет графа Роберта, тот соберет, так быстро, как сможет, тысячу человек в своих портах и будет готов поплыть в Англию. Король же… найдет нужное число лошадей для этих рыцарей, так чтобы у каждого рыцаря было по три лошади.
Если же король Генрих пожелает, чтобы граф Роберт оказал ему содействие в Нормандии или в Мэне… граф отправится туда с тысячью рыцарей и будет преданно содействовать королю Генриху, как своему союзнику и сеньору, от коего получил фьеф.
Если в это время король Филипп нападет на короля Генриха в Нормандии, граф Роберт отправится с королем Филиппом, взяв с собой лишь двадцать рыцарей, прочие же его рыцари останутся с королем Генрихом.
Король обещает графу Роберту защиту, чтобы тот оставался целым и невредим… и дает графу Роберту фьеф в виде 500 фунтов английскими деньгами ежегодно.
Иными словами, граф Роберт получал «денежный фьеф» в размере 500 фунтов в год, обязуясь взамен сражаться на стороне короля Генриха с тысячью рыцарей, а если бы его одновременно призвал к себе король Филипп, граф сражался бы на стороне того и другого, лично явившись к Филиппу, но всего с двадцатью рыцарями, а девятьсот восемьдесят рыцарей послал бы Генриху.
Граф Роберт Фландрский намеренно ставил себя в неудобное положение, чтобы получить круглую сумму, но многие сеньоры оказывались в такой же ситуации просто в результате наследования. В XIII веке Жан Тульский оказался вассалом четырех сеньоров и предвидел осложнения из-за того, что он старался быть верным всем четверым:
Если случится так, что граф де Гранпре будет воевать с графиней и графом Шампанскими из-за своих личных обид, я лично приду на помощь графу де Гранпре и пошлю графине и графу Шампанским, если они попросят, рыцарей, которых я обязан выставить за полученный от них фьеф. Но если граф де Гранпре пойдет войной против графини и графа Шампанских из-за своих друзей, а не из-за своих личных обид, я лично прибуду к графине и графу Шампанским и пошлю одного рыцаря графу де Гранпре.
Важность дилемм, подобных тем, что встали перед Робертом Фландрским и Жаном Тульским, заключалась не в проблемах, которые создавала вассалу верность нескольким сеньорам, а в свободе выбора. Барон, служивший не одному сеньору, всегда мог найти выгодное для себя решение. Обычно барон, располагавший фьефом в виде хорошо укрепленного замка и обширных земельных владений, занимал достаточно сильную позицию, чтобы торговаться с кем угодно. Получая доход от штрафов, пошлин, налогов и сборов, он мог держаться в высшей степени независимо, как бы его положение ни выглядело с точки зрения закона.
Наиболее могущественные бароны, владельцы замков и фьефов, полученных от нескольких сеньоров, в XIII веке были серьезной силой и могли оказывать сопротивление королям и императорам. Даже могущественному королю Англии пришлось признать их права и закрепить это в Великой хартии вольностей.
Современники единодушно восхваляли Уильяма Маршала за «преданность», то есть безусловную верность обязательствам, связывавшим вассала и сеньора, даже когда это ставило под угрозу его отношения с королем. Уильям был рядом со своим сеньором, юным Генрихом, старшим сыном Генриха II, когда тот взбунтовался против отца, и отказался принести оммаж Ричарду Львиное Сердце, хотя получил от его брата Иоанна земли в Ирландии; в 1205 году он не стал сражаться на стороне Иоанна против Филиппа Августа, которому принес оммаж за земли в Нормандии. Однако старомодный феодальный кодекс, которого придерживался Маршал, входил в противоречие с новыми патриотическими веяниями. В 1217 году, будучи регентом при Генрихе III, он заключил не слишком выгодный мир с вторгшимся в Англию французским принцем Людовиком и мятежными английскими баронами и подвергся сильному давлению со стороны тех, кто хотел продолжать войну в надежде вернуть Нормандию английской короне. Конечно, Уильям с удовольствием возвратил бы Нормандию своему государю, однако ему, как барону, эта проблема представлялась отвлеченной: он не понимал, почему нельзя получать земли и от короля Англии, и от короля Франции. Несмотря на прославленную преданность Уильяма, власть государства была для него более слабой и менее реальной, чем власть феодала. Но уже наставали новые времена, смещались акценты. После смерти Уильяма Генрих критиковал его за осторожность, а в 1241 году, обращаясь к одному из его сыновей, даже назвал знаменитого рыцаря предателем.
В затянувшейся борьбе английских баронов с королем заметную роль играли экономические соображения. В этой области бароны добились немалых успехов – больше, чем в других, – извлекая выгоду из медленного, но неуклонного роста доходности поместий, наблюдавшегося в XII–XIII веках. Методы ведения сельского хозяйства и урожайность на протяжении раннего Средневековья оставались практически неизменными, но большинство феодалов смогли увеличить свой доход, вводя разнообразные усовершенствования, обычно за счет крестьян. Кроме того, развитие городов позволило многим из них найти рынок сбыта для излишков урожая и даже заняться товарным земледелием на постоянной основе. И все же рынок тогда был слишком слабым, чтобы давать достаточный стимул для резкого повышения эффективности сельского хозяйства, – это произошло значительно позднее.
Настоящую угрозу для барона и его привилегий представляла не столько королевская власть, сколько медленные, но неотвратимые экономические изменения. Торговцы тканями и другие коммерсанты, эксплуатировавшие своих рабочих, пожалуй, не менее жестоко, но более эффективно, чем бароны – своих крестьян, вырвались вперед в экономической гонке, сельские же феодалы, засевшие в своих гордых, но безжизненных в экономическом смысле замках, топтались на месте.
Некоторым не удавалось даже этого. Судьба Роджера Биго-младшего, унаследовавшего Чепстоу от своего дяди в 1270 году, служит хорошим примером того, что случалось с бароном, пренебрегавшим своими поместьями ради политики. После поражения баронов под Ившемом (1265) этот неисправимый мятежник отдал все, что имел, – всю свою собственность в Англии, Уэльсе и Ирландии – для свержения монарха. В конце концов ему пришлось бесславно капитулировать: в обмен на списание громадных долгов недальновидный Роджер отдал все имения королю и получил их обратно с условием, что после его смерти они отойдут короне. После смерти Роджера в 1302 году это случилось, в частности, с Чепстоу.
Так могущественный замок на реке Уай после двух с лишним столетий перестал быть баронской твердыней. В течение долгого расцвета феодализма он служил домом для могущественнейших аристократических семейств нормандской Англии.
Глава III. Замок как жилище
Пока военные инженеры совершенствовали систему земляных сооружений, палисадов, стен, башен, ворот, барбаканов и бойниц, внутреннее устройство замка также изменялось: он становился более удобным для проживания, появлялось все больше возможностей уединиться.
До нас почти не дошло описаний древнейших курганно-палисадных замков, и только в одном тексте встречаются указания на устройство жилых помещений. Хронист Ламберт Ардрский описывает деревянный замок на холме, возведенный в Ардре (Фландрия) в начале XII века:
Первый этаж – в уровень с землей; там были погреба и амбары, большие сундуки, бочки и кадки и другая домашняя утварь. Во втором этаже – жилые помещения и общие залы: здесь помещения пекарей, здесь кравчих, там большая горница сеньора и его супруги, где они спали, рядом с которой приют служанок и комната или спальня для детей. ‹…›
В верхней части дома устроены светелки, где спали сыновья хозяина дома, когда хотели, а дочери всегда должны были спать здесь; там же могли соснуть сторожа, всегда бдительно охраняющие дом. ‹…› Повсюду вели лестницы и переходы из этажа в этаж, из дома в кухню, из комнаты в комнату, из дома в лоджию… там любили сидеть и утешаться беседой; а из лоджии – в часовню, или капеллу, подобную Соломоновой скинии своей сенью и живописью[2].
Такое сложное внутреннее устройство в курганно-палисадных замках встречалось крайне редко – обычно жилых помещений было куда меньше. Как правило, сеньор с семейством принимали пищу и спали в здании на вершине холма, а кухня, помещения для слуг и солдат, кузница, конюшни, амбары и склады располагались в постройках у подножия холма. Бывало и по-другому: хозяин с домочадцами проживали у подножия холма, а замок наверху служил лишь сторожевой башней и убежищем в случае опасности.
Где бы ни проживал сеньор – на вершине или у подножия холма, в шелл-кипе или большом толстостенном замке (начиная с XIII века), – в его резиденции всегда имелся большой зал, обширное помещение с высоким потолком. Иногда он находился на первом этаже, но чаще (например, в Большой башне Чепстоу, сооруженной при Фиц-Осберне) – на втором, для большей безопасности. В ранних залах имелись боковые приделы, как в церкви: деревянные столбы или каменные колонны поддерживали потолок из дерева. Вскоре средневековые плотники стали использовать для поддержки крыши треугольные стропильные фермы, что позволило отказаться от приделов, – зал стал единым большим пространством. На окнах имелись деревянные ставни с железными засовами; стекла в XI–XII веках встречались редко. В XIII веке король или могущественный барон мог вставить «белое [зеленое] стекло» в несколько окон, в XIV столетии остекление распространилось повсеместно.
Если зал располагался на первом этаже, пол был из утоптанной земли, камня или гипса, а на втором этаже пол почти всегда был деревянным и опирался либо на деревянные столбы (как в Большой башне Чепстоу), либо на каменные своды. Ковры вешали на стены, либо покрывали ими столы и скамейки, но на полу – если говорить об Англии и Северо-Восточной Европе – они появляются лишь в XIV веке. Хронист Матвей Парижский рассказывает, как повели себя лондонцы, когда в 1255 году для Элеоноры Кастильской, супруги будущего Эдуарда I, отвели помещение, «увешанное шелковыми пеленами и коврами, наподобие храма, и даже пол был устлан коврами. Это сделали испанцы согласно обычаю своей страны; но такая чрезмерная спесь вызвала у народа хохот и насмешки». Полы устилали камышом, а в позднее Средневековье в ход порой шли цветы и травы, такие как базилик, мелисса, ромашка, пижма, калужница, маргаритка, сладкий фенхель, дубровник, иссоп, лаванда, майоран, мята обыкновенная и болотная, роза, фиалка и чабер. Камыш время от времени меняли и подметали при этом пол, но Эразм замечает, – видимо, в предшествовавшую эпоху это было обычным делом, – что под ним часто обнаруживались «пролитое давным-давно пиво, жир, осколки, кости, плевки, испражнения собак и кошек – словом, всяческая мерзость».
Вход в главный зал, как правило, делали в боковой стене, в дальнем конце зала. Если зал располагался на верхнем этаже, в него обычно попадали по наружной лестнице, пристроенной к стене донжона. В некоторых замках (Дуврском, Рочестерском) эта лестница была закрытой со всех сторон и находилась в пристройке, защищавшей вход в донжон, но чаще лестница имела только крышу. В донжоне Чепстоу, сооруженном при Фиц-Осберне, лестница шла внутри стены, от двери на первом этаже до главного зала на втором.
Обитавшее в замке семейство восседало на помосте из дерева или камня в парадном конце зала, противоположном входу, вдали от сквозняков и посторонних глаз. Владелец (и, возможно, его супруга) занимал массивное кресло, иногда снабженное балдахином, что еще больше подчеркивало статус. Для остальных ставили скамейки. Обеденные столы в большинстве своем стояли на временных опорах, которые убирались между приемами пищи; стационарный стол был еще одним символом престижа, который могли позволить себе только виднейшие феодалы. Все столы, однако, покрывались широкими кусками чистой белой ткани.
Для освещения использовались лучины или свечи из воска либо топленого жира, которые насаживались на вертикальные шипы железного подсвечника на треноге, вставлялись в петли либо в держатели или железные канделябры, закрепленные на стене. Масляные лампы в форме чаши, установленные на подставке или в железном кольце на стене, давали более яркий свет; в такие же кольца иногда вставлялись и факелы.
В позднее Средневековье, по сравнению с предыдущими столетиями, освещение улучшилось лишь незначительно, зато было заметно усовершенствовано отопление: появился камин, который лишь кажется простым изобретением. Он давал не только прямое тепло, но и отраженное – от задней стенки и пола самого камина, а также от противоположной стены помещения. Последнюю стали утолщать, чтобы она поглощала тепло и обогревала комнату, когда камин потухнет. Предком камина был открытый центральный очаг, использовавшийся в помещениях первого этажа еще в англосаксонское время, а иногда и позже. Такой очаг мог обогревать два жилых зала XIII века в замке Чепстоу, где нет следов камина. Если так, он, вероятно, располагался рядом с высоким столом и помостом, вдали от того конца зала, где сновали слуги. Центральный очаг делали квадратным, круглым или многоугольным, обкладывали камнем или плитками. Иногда для него сооружали заднюю стенку из плиток, кирпичей или камня. Дым уходил через напоминавшую фонарь башенку на крыше, имевшую боковые отверстия с наклонными ставнями для защиты от снега и дождя; эти ставни открывались и закрывались при помощи шнуров, как жалюзи. В XIV веке стали появляться башенки, которые вращались в зависимости от направления ветра. Кроме того, для отвода дыма на крыше ставили глиняные фигуры, изображавшие рыцарей, королей или священников: дым выходил из их глаз, ртов и отверстий наверху головы. На ночь очаг прикрывали особой крышкой, керамической или фарфоровой, под названием
Когда зал стали устраивать на втором этаже, камин в одной из стен вытеснил центральный очаг – тот мог привести к возгораниям наверху, особенно если пол был деревянным. Сперва очаг сместился к стене и стал снабжаться воронкой или колпаком для улавливания и регулирования отвода дыма, затем все, включая воронку, было встроено в стену. Эти ранние камины были сводчатыми, и там, где они находились, стена усиливалась при помощи контрфорса, служившего также дымоходом. К концу XII века на камин стали надевать специальный колпак-дымоуловитель из камня или гипса, который позволял делать каминную нишу не такой глубокой. От камина отходили вертикальные внутристенные дымоходы цилиндрической формы – открытые сверху или имевшие боковые вытяжные отверстия и защищенные конусообразным колпаком.
В Чепстоу, где два зала жилой части XIII века были построены на первом этаже, склон холма использовали, чтобы разместить служебные помещения более просторного Большого зала над служебными помещениями Малого зала. Нижнюю часть Большого зала, где был вход, разделили на две части, выгородив проход. Поначалу «выгородки» представляли собой две низкие деревянные стенки с входом по центру, прикрытым занавесом или переносной ширмой. Позднее там появилась дверь, открывавшаяся в обе стороны. Над этим выгороженным проходом обычно возвышалась галерея для музыкантов.
В дальнем конце прохода имелись три двери. Две вели в служебные помещения, разделенные коридором: одно использовалось как кладовая, где разливалось вино, другое – как кладовая для продуктов. Сразу после постройки замка это были примитивные каморки, но в XII веке они стали, как и в других местах, частью зала. Здесь стояли полки и скамьи, где сервировали принесенные с кухни кушанья. В Чепстоу кладовая для продуктов была снабжена сливом, выходившим к реке и, видимо, служившим для удаления отходов. Третья дверь, между двумя кладовыми, вела на лестницу, а та – к коридору, соединявшему два зала. В одном конце коридора располагались уборная для двух человек, чуланы и лестница, спускавшаяся в сводчатое подземное хранилище под Большим залом; в хранилище имелся проем для выгрузки провизии, которую доставляли по реке. Другой конец упирался в кухню, размещенную в отдельном здании на территории нижнего двора.
На протяжении XIII века кухни в замках по большей части все еще сооружались из дерева. В них оборудовали центральный очаг или несколько очагов для жарки мяса на вертеле либо варки в котле. Посудомойня располагалась отдельно, на улице. Неподалеку от кухни держали на привязи животных, предназначенных на убой. По случаю праздников устраивали временные кухни. Во время коронации Эдуарда I (1273), как писал современник, «бесчисленные кухни… [были] построены» в Вестминстерском дворце и «бесчисленные свинцовые котлы поставлены снаружи, чтобы готовить мясо». Лишь в XV веке кухня была перемещена в жилую часть.
В части двора, прилегавшей к кухне, обычно разбивали замковый сад с плодовыми деревьями и виноградниками, отдельными участками для трав и цветов, таких как розы, лилии, гелиотропы, фиалки, маки, нарциссы, ирисы, гладиолусы. Иногда был и рыбный пруд, куда пускали форель и щуку.
Каменные стены средневекового замка нередко белились внутри и снаружи. Внутренние помещения могли штукатуриться, закрываться деревянными панелями, украшаться росписями или драпировкой. Внутреннее убранство, как правило, начиналось в зоне помоста большого зала: часто это было единственное место с панелями и росписями. Распространенный прием заключался в том, чтобы нанести на стену линии, обычно красные, имитируя крупные каменные блоки; в каждом таком блоке изображался цветок. Комната королевы в лондонском Тауэре – речь идет о 1240 годе – была обшита и побелена, роспись воспроизводила каменную кладку, украшенную розами. Обшивка была самой простой – вертикальные деревянные панели, покрытые белой или другой краской. В Англии для этого использовалась главным образом ель, привозившаяся из Норвегии. В замках Генриха III залы часто были решены в зелено-золотой гамме или же за основу брался зеленый цвет с вкраплениями золота и серебра. Во многих комнатах имелись росписи: в зале Винчестерского замка была изображена карта мира, по нижней спальне Кларендонского замка шел фриз с головами королей и королев, в верхней спальне можно было видеть святую Маргариту и четырех евангелистов и, согласно указаниям, которые король дал строителям, «головы мужчин и женщин, превосходных и изысканных цветов». Драпировки из крашеной шерсти или льна стали предшественниками гобеленов, появившихся в XIV веке и служивших не только для украшения стен, но и для защиты от сквозняков.
В ранних замках семья владельца спала в дальнем конце парадной половины зала, за помостом; пространство для сна чаще всего отгораживалось занавесью или ширмой. Однако в Чепстоу при Фиц-Осберне уже появляется деревянная перегородка. В XIII столетии сыновья Уильяма Маршала убрали ее, и бывшая спальня стала частью зала. При них появилась каменная аркада, поддерживавшая новую комнату на третьем этаже, куда вела деревянная лестница. В последнее десятилетие XIII века эта комната была расширена и отныне занимала все пространство над залом.
На втором этаже жилой части замка Чепстоу, где находился Большой зал, также имелась спальня, а из Малого зала можно было попасть в три спальни, на трех уровнях. В замках, где зал располагался на первом этаже, спальню владельца и его супруги иногда устраивали в отдельном крыле, примыкавшем к парадной части зала, над хранилищем; из противоположного конца зала попадали в другую спальню, над кладовыми (продуктовой и винной), предназначенную для старшего сына с семейством, либо для гостей, либо для управляющего замком. Порой в этих спальнях второго этажа устраивали «глазки» – окошки, скрытые за отделкой, чтобы владелец или управляющий мог наблюдать за происходящим внизу.
Спальня владельца и его супруги на верхнем этаже называлась «солар», и впоследствии это слово стало обозначать любую комнату в личных покоях, независимо от ее расположения. Главным предметом мебели в ней была большая кровать с тяжелым деревянным каркасом и натянутыми переплетенными веревками или полосками кожи, на которые клали пуховый матрас, простыни, одеяла, меховые покрывала и подушки. Такую кровать можно было разобрать на части и взять с собой в другой замок или поместье – крупные феодалы часто объезжали свои владения. Кровать снабжалась льняными занавесками, которые отодвигались днем и задергивались на ночь, обеспечивая приватность и защиту от сквозняков. Слуги могли спать в одной комнате с хозяевами на соломе, выдвижной кровати или скамье. Остальная обстановка состояла из сундуков для носильных вещей, деревянных жердей, на которые вешали одежду, и одного-двух табуретов.
В замках крупнейших феодалов порой были отдельные спальни для хозяина и его жены, которая ночевала вместе со служанками. В 1238 году, сообщает Матвей Парижский, Генрих III едва избежал смерти: покушавшийся забрался к нему в спальню через окно и стал искать монарха с ножом в руке, но не нашел. «Король, по Божьему провидению, спал тогда с супругой». Одна из прислужниц королевы, не спавшая и «распевавшая псалмы при свете свечи», увидела незнакомца и подняла тревогу.
Бывало, что к спальне примыкала небольшая комната – «гардеробная», где стояли сундуки с предметами одежды, украшениями, пряностями, посудой; она служила также для одевания.
В XIII веке, когда увеличилось богатство сеньоров и появилась потребность в уединении, стали сооружать небольшие альковы – личное пространство для хозяина замка и его домочадцев. Альков, часто из дерева, располагался в парадной половине зала и имел выход в главную спальню. Он мог находиться на верхней площадке внешней лестницы, и тогда под ним, на первом этаже, помещалась маленькая клетушка. Как правило, в алькове было окно, а нередко и камин. В XIV веке альковы увеличились в размерах, превратившись в большие эркеры на верхнем этаже. Эркер, устроенный с особыми целями, мы находим в замке Стерлинг: во время осады, предпринятой в 1304 году Эдуардом I, он служил удобным наблюдательным постом для шотландской королевы и ее придворных дам.
В раннее Средневековье, когда лишь немногие замки располагали крупными постоянными гарнизонами, не только слуги, но также военные и различные распорядители спали в башне, подвалах, пристройках. Рыцари, охранявшие замок, ночевали на посту. Позже, когда гарнизоны увеличились и часто состояли из наемников, для солдат стали сооружать отдельные казармы, столовую и кухню.
У крупного феодала в замке обязательно была часовня, где он с семьей слушал заутреню. Нередко она помещалась в строении, примыкавшем к прямоугольному донжону, – на первом или втором этаже. В XIII веке часовня, как правило, находилась неподалеку от главного зала, чтобы из нее удобно было проходить к столу и в спальню, образуя либо Г-образную структуру с главным зданием, либо выступ напротив спальни. Очень часто часовню делали двухэтажной, при этом неф делился по горизонтали: хозяин с семейством восседал наверху, куда был доступ из спальни, слуги слушали мессу внизу.
Если не считать перегородок и проходов, которые вели в кухню, внутри жилой части средневекового замка не было никаких коридоров. Комнаты следовали одна за другой или соединялись винтовой лестницей, которая занимала мало места и могла вести в комнаты на нескольких этажах. Внешние переходы с односкатной крышей тянулись от спальни к часовне или гардеробной, в них могли быть окна, деревянные панели и даже камины.
Вода для умывания и питья имелась на каждом этаже в каком-либо одном месте. В дополнение к колодцу (внутри донжона или в непосредственной близости от него) на одном из верхних этажей иногда устанавливали цистерну или резервуар, откуда вода подавалась по трубам на нижние этажи. Руки мыли в умывальнике или раковине, устроенной в нише у входа в зал. Слуги наполняли водой резервуар наверху; грязная вода стекала по свинцовой трубе. Поступление и удаление воды регулировалось при помощи бронзовых или медных кранов.
Для мытья служила деревянная бадья с навесом или балдахином, обитая тканью. В теплые дни ее нередко ставили в саду, в холодные – в спальне, возле камина. Когда хозяин замка путешествовал, он брал с собой бадью и слугу, который отвечал за нее. В некоторых крупных замках и дворцах XIII века имелись помещения для принятия ванн; в Вестминстерском дворце при Генрихе III была даже проточная вода, холодная и горячая – последнюю подавали из резервуаров, куда выливали горшки, подогретые в особой печи. В ванной комнате Эдуарда II пол был выложен плиткой и устлан ковриками, чтобы ноги не чувствовали холода.
Отхожее место, или уборную, устраивали как можно ближе к спальне (и ставили туда вездесущий ночной горшок). В идеале уборная располагалась в конце короткого, изогнутого под прямым углом прохода, внутри стены или контрфорса. Если стены спальни были недостаточно толстыми, делали специальный выступ: он нависал надо рвом или рекой (как в жилых покоях замка Чепстоу) или был снабжен длинной трубой, почти доходившей до земли. Последний вариант часто оказывался опасным во время осады: через такую трубу осаждающие забрались в Шато-Гайар, замок Ричарда Львиное Сердце на Сене. Поэтому впоследствии трубу стали прикрывать каменной стеной. Отхожие места могли быть сосредоточены в одной башне, иногда многоярусной, со сточной канавой внизу для удобства очистки, в углу зала или солара. В некоторых замках труба промывалась дождевой водой из желобов или цистерны наверху либо грязной водой из кухни.
Генрих III, переезжая из одной резиденции в другую, заблаговременно отдавал распоряжения:
Поскольку уборная… в Лондоне расположена в неподобающем и нечистом месте, из-за чего там стоит дурной запах, мы повелеваем, во имя преданности и любви, связывающей Вас с нами, чтобы Вы никоим образом не забыли приказать устроить другую уборную… в более подходящем и чистом месте, которое Вы можете выбрать там, даже если это обойдется в сто фунтов, и она должна быть готова до праздника перенесения мощей святого Эдуарда, до того, как мы явимся туда.
Перед приездом в Йорк на бракосочетание своей дочери Маргариты с Александром III Шотландским (1251) король указал, что необходимо соорудить уборную шести метров в длину, «с глубокой ямой», рядом с его комнатой в архиепископском дворце.
В качестве туалетной бумаги часто использовали сено. Как повествует Джоселин де Бракелонд, аббату Самсону из Бери-Сент-Эдмундс однажды ночью приснилось, что некий голос велит ему встать. Он проснулся и обнаружил, что свеча, неосторожно оставленная другим монахом в уборной, вот-вот упадет на сено.
К концу XIII века замок стал намного более комфортабельным и удобным, предоставлял больше возможностей для уединения. Хозяин замка с супругой, некогда евшие и спавшие в большом зале вместе со своими домочадцами, постепенно перебрались в личные покои. Епископ Роберт Гроссетест считал, что склонность к уединению зашла слишком далеко, и советовал графине Линкольнской: «Если болезнь или усталость не препятствует этому, старайтесь принимать пищу в зале, перед Вашими людьми, ибо это принесет Вам немалую пользу и честь… Запретите обедать и ужинать вне зала, в личных комнатах, ибо это ведет к ненужным тратам и не приносит никакой чести господину и госпоже».
Столетием позже Уильям Ленгленд в «Видении о Петре Пахаре» делал такие же предостережения, что и епископ. Ленгленд винил во всем технические усовершенствования – после появления камина с дымоходом обитатели дома перестали собираться вокруг центрального очага, как в старые времена:
Глава IV. Госпожа
[Госпожа де Файель] вошла, с золотой диадемой на белокурых волосах. Кастелян приветствовал ее со вздохом: «Госпожа, пусть дарует вам Бог здоровье, почет и радость». Та ответила: «А вам пусть дарует Бог отраду, покой и здоровье». Затем он взял ее за руку и усадил рядом с собой… Он поглядел на нее, не говоря ни слова, слишком взволнованный, чтобы произнести что-нибудь, и побледнел. Заметив это, госпожа извинилась за отсутствие мужа. Кастелян ответил, что любит ее и, если она не смилуется над ним, все ему будет безразлично. Госпожа напомнила ему, что она замужем и он не должен просить у нее ничего, что может запятнать ее честь или честь ее господина. Он ответил, что ничто не удержит его от служения ей до конца его жизни.
Волосы у нее были светлые, в пышных кудрях, глаза ясные и веселые, продолговатое лицо, прямой и тонкий нос, а губы алее, чем вишня или роза летнею порою, зубы мелкие и белые, а упругие груди приподнимали ее одежду, как два маленьких волошских ореха. Она была стройна в бедрах, и стан ее можно было охватить пальцами. Цветы маргариток, которые она топтала своими ножками и которые ложились под ее стопами, казались совсем черными по сравнению с ними – так бела была эта девушка[3].
Госпожа де Файель и Николет – героини двух популярных романов XIII века. Рено де Куси поклонялся своей прекрасной даме, «лучшей, благороднейшей и умнейшей в мире», носил с собой ее рукав, чтобы в бою ему сопутствовала удача, слагал в ее честь песни и выдержал мучительные испытания, прежде чем добиться ее благосклонности. Прекрасная, совершенная, обожаемая, она посвятила свою жизнь любви, презрев узы законного брака. Что до Николет, то ее внешность воплощала собой средневековый идеал: белокурая, хрупкая, светлокожая, с мальчишеской фигурой.
Подобные дамы завораживали влюбленных в них мужчин в многочисленных романах XII–XIII веков, но неясно, до какой степени реальные хозяйки замков соответствовали этому описанию. Мы мало что знаем о характере и личной жизни тех, кто жил рядом со своими мужьями в Чепстоу и других замках. Несомненно лишь одно: хозяйка замка обычно была пешкой в политических и экономических играх, которые велись мужчинами.
Женщина могла владеть землей, наследовать, продавать и дарить ее, судиться за нее. Но по большей части она проводила жизнь под крылом мужчины: до замужества – отца, потом – мужа, пока не становилась вдовой. Если отец умирал до того, как дочь вступала в брак, ее брал под опеку его сеньор, который проявлял законную обеспокоенность ее будущим браком: ведь муж сироты становился его вассалом. Когда речь шла о наследнице большого состояния, брак становился очень выгодной сделкой для сеньора – претендент мог заплатить большую сумму. Но и без этого опека была желанной целью: опекун получал весь доход с имения подопечной до ее замужества. Многие судебные разбирательства в Средние века касались богатых подопечных, и даже состояния среднего размера разжигали алчность. В 1185 году Генрих II повелел составить перечень всех вдов и наследниц в королевстве, чтобы корона в случае чего могла выдвинуть претензии. Все подверглось тщательной переписи: перечень содержал сведения о возрасте, детях, количестве земли и скота, арендной плате, сельскохозяйственных орудиях и другом имуществе вдов. Вот типичная запись:
Алиса де Бофоу, вдова Томаса де Бофоу, под опекой сеньора короля. Двадцать лет, наследник – один из сыновей, всего их двое. Стоимость ее земель в Ситоне – 5 ф[унтов] 6 ш[иллингов] 8 п[енсов], вместе со следующим имуществом: два плуга, сто овец, два тягловых животных, пять свиноматок, один кабан и четыре коровы. За первый год, что земля была в ее руках, она получила плату за землю в 36 ш. и 8 п. и два фунта перца, и, кроме этой платы, держатели вручили ей 4 ш. и три воза овса.
Аббат Самсон из Бери-Сент-Эдмундс решительно выступил против Ричарда Львиное Сердце, сына Генриха II. Предметом соперничества послужила опека над богатой сиротой трех месяцев от роду. В конце концов король уступил, получив от аббата несколько охотничьих собак и лошадей. Но планы Самсона сорвались – наследницу увез ее дед, и прелату пришлось продать свое право на опеку архиепископу Кентерберийскому за 100 фунтов. Повзрослев, девочка выросла в цене: архиепископ, в свою очередь, продал это право Томасу де Бергу, брату королевского постельничего и будущему юстициарию, за 500 марок (333 фунта).
Дочь крупного феодала обычно покидала дом, отправляясь в замок другого благородного семейства или в монастырь, где могла провести всю жизнь, если не была замужем. Образование девочек, по мнению современников, явно выигрывало по сравнению с образованием, которое получали их братья. Эти различия шутливо преувеличивались авторами романов: по их словам, мальчики учились «кормить птиц, охотиться с соколом, обращаться с охотничьими собаками, стрелять из лука, играть в шахматы и триктрак» или «фехтовать, ездить на коне и состязаться на турнире», девочки же – «работать иглой и веретеном… читать, писать и говорить на латыни» или «петь песни, рассказывать истории и вышивать». Знатные дамы покровительствовали поэтам и сами писали стихи, некоторые усердно учились. Как и их мужья, женщины занимались охотой, включая соколиную (на своих печатях они нередко держат сокола), играли в шахматы.
Девичество было недолгим. Брачный возраст для женщин наступал в двенадцать лет, замуж выходили обычно в четырнадцать. Наследницы порой формально вступали в брак, будучи пятилетними, а обручались еще раньше, правда такие союзы могли быть расторгнуты до консумации. К двадцати годам у женщины уже было несколько детей, к тридцати она могла – если выжила после всех родов – овдоветь и снова выйти замуж или иметь внуков.
Брак крестьянской девушки еще мог заключаться с учетом ее личного выбора и симпатий (на селе, как правило, он следовал за беременностью), но брак благородной дамы был слишком серьезным делом, и сердечная склонность в расчет не принималась. Случались и исключения. Элеонора, сестра Генриха III, вышедшая за владельца Чепстоу, графа Уильяма Маршала II, в девять лет и овдовевшая в шестнадцать, стала затем женой Симона де Монфора, графа Лестера, в 1238 году. Церемония проходила в личной капелле короля в Вестминстерском дворце, причем Генрих сам подвел невесту к алтарю. На следующий год король поссорился с Монфором – тот, как признался Генрих, «подло и тайно осквернил» Элеонору во время ухаживания. «Ты соблазнил мою сестру до брака, и когда я узнал об этом, то отдал ее тебе в жены против воли, чтобы избежать скандала», – передает Матвей Парижский слова короля.
Однако существуют свидетельства о том, что многие браки оказывались счастливыми. Жоффруа де ла Тур, дворянин, живший в XIV веке, так описывает свою покойную жену:
…справедливая и добрая, знавшая все о чести… и о честном поведении, колокол и цветок всяческой доброты; и я так восхищался ею, что сочинял для нее песни, баллады, рондо, лэ и разные другие вещи, прилагая все свое разумение. Но смерть, что воюет со всем в мире, отняла ее у меня, что принесло мне много скорбных мыслей и великое уныние. Вот уже больше двадцати лет я преисполнен великой скорби. Ибо сердце истинного влюбленного никогда не забудет женщину, которую он по-настоящему любил.
Законной возможности развестись не существовало, но запрет на близкородственные браки давал основание объявить союз недействительным, тем более что он распространялся на дальних родственников и являлся основанием для расторжения уже заключенных браков. Церковь не всегда поддерживала его. Когда в 1253 году граф Роджер Биго, владелец Чепстоу и внук первого Уильяма Маршала, расторг брак с дочерью короля Шотландии, так как предположительно был ее родственником, церковь постановила, что он должен принять ее обратно, и Роджер уступил: «Поскольку так считает церковь, я спокойно и охотно соглашаюсь на брак, который ранее считал сомнительным и подозрительным».
Невеста приносила приданое и получала взамен брачный дар, размер которого мог достигать одной трети стоимости всех поместий мужа – иногда определенные земли, перечислявшиеся у дверей церкви в день бракосочетания и отходившие вдове после смерти мужа. Но и без этих формальностей третья часть земель мужа по закону принадлежала ей, и, если наследник умершего не спешил передавать их, она могла обратиться в королевский суд. Поначалу считалось, что брачный дар полагается по умолчанию, но понемногу возобладала другая практика – в день бракосочетания заключалось соответствующее соглашение.
Выйдя замуж, женщина переходила «в подчинение» или «во власть» мужа и не могла «возражать» ему, даже если он продавал унаследованные ею земли, обращаться в суд без него или составлять завещание без его согласия.
Некоторые права возвращались к женщине, когда она становилась вдовой. Иногда вдове даже удавалось отсудить земли, проданные ее мужем, «которому при его жизни она не могла возражать». Но в Англии до принятия Великой хартии вольностей король мог обязать вдову своего главного ленника вступить в новый брак; если же она не желала этого или сама выбирала себе мужа, то вынуждена была платить крупный штраф. Великая хартия вольностей ограничила права короля в этом отношении, но подтвердила, что вдова не должна выходить замуж без согласия своего господина, будь то король или его вассал. В другой статье Хартии указывалось, что воспитанницы короля, вдовы или девицы, не должны быть «унижены», то есть не должны выходить замуж за человека ниже их по положению.
Согласие было одним из условий брака, требовавшихся по закону, и брак мог быть расторгнут на том основании, что его заключили против воли какой-либо стороны. В 1215 году король Иоанн выдал юную леди Маргарет, дочь своего постельничего и вдову графа Девона, за Фалькеса де Бреоте. В 1224 году Фалькес отправился в изгнание, и Маргарет явилась к королю и архиепископу с просьбой о расторжении брака, заявив, что никогда не давала на него согласия. После ее смерти (1252) Матвей Парижский – он отозвался об этом браке так: «благородство соединилось с подлостью, благочестие с нечестием, красота с растлением» – процитировал латинское стихотворение, которое неизвестный автор посвятил этому союзу:
Закон соединил их, любовь и согласие на брачном ложе.
Но что за закон? Что за любовь? Что за согласие?
Закон вне закона, любовь, которая обернулась ненавистью, согласие, которое обернулось разногласием.
Хронист не упомянул о том, что Маргарет, которая была замужем за Фалькесом девять лет и имела от него по крайней мере одного ребенка, ждала его падения, чтобы потребовать расторжения брака. Фалькес умер в Риме в 1226 году, обратившись перед этим к папе римскому с просьбой вернуть жену и ее наследство.
Притом что права хозяйки были во многом ущемлены, она играла важную, иногда ведущую роль в жизни замка. Когда хозяин отсутствовал, будучи при дворе, на войне, в Крестовом походе или паломничестве, она управляла поместьем, отдавала распоряжения, решала финансовые и юридические вопросы. Легкость, с которой хозяйки замков брали на себя эти обязанности, указывает на знакомство с ними, подразумевающее участие в делах, когда супруг находился дома. Дама не только надзирала за слугами и кормилицами, но также приветствовала и развлекала гостей замка – чиновников, рыцарей, прелатов и прочих. Епископ Роберт Гроссетест советовал графине Линкольнской занимать гостей «живо, учтиво и в хорошем настроении», проверять, чтобы их «учтиво принимали, размещали и угощали».
Юридическая неполноценность не превращала женщин в безмолвные тени. Тогдашние авторы сатирических произведений описывали их как сварливых и драчливых. Знаменитый парижский проповедник Яков де Витри однажды поведал прихожанам о некоем человеке и его жене:
[Она была] такой несговорчивой, что, получив от него повеление, всегда поступала наоборот, и холодно принимала гостей, которых он звал к обеду. Однажды он пригласил нескольких человек и распорядился поставить столы в саду, близ ручья. Жена села спиной к воде, в некотором отдалении от стола, и неприветливо глядела на приглашенных. Муж сказал ей: «Будь весела с гостями и подойди к столу». Она же, напротив, отодвинула свой стул еще дальше от стола, ближе к берегу ручья у себя за спиной. Заметив это, муж рассерженно сказал: «Подойди к столу». Она резко отодвинула стул назад, свалилась в ручей и утонула. Муж прыгнул в лодку и начал искать жену, орудуя длинным шестом, но выше по течению. Когда соседи спросили его, почему он ищет жену выше по течению, а не ниже, как следовало бы, он ответил: «Разве вы не знаете, что она всегда поступала наоборот и никогда не ходила прямой дорогой? Я твердо верю, что она отправилась вверх по течению, а не вниз, как делают все».
Случай, произошедший в 1252 году, – мы знаем о нем от Матвея Парижского – свидетельствует о том, что средневековая дама могла настаивать на своем даже в присутствии такого грозного противника, как король. Изабелла, графиня Арундельская, явилась к Генриху III, протестуя против его претензий на опеку: малая часть права на нее принадлежала королю, а основная – ей. Графиня, «хоть и была женщиной» (по выражению Матвея Парижского), спросила: «Почему, мой господин король, вы поворачиваетесь спиной к справедливости? Ныне при вашем дворе никто не может получить ничего доброго и справедливого. Вы назначены посредником между Господом и нами, но не управляете как следует ни нами, ни собой… и, кроме того, угнетаете без стыда и страха всех благородных людей в королевстве». Король насмешливо спросил: «Что такое, моя госпожа графиня? Неужели благородные люди Англии… дали вам грамоту, позволяющую говорить за них и защищать их, поскольку вы так красноречивы?» Графиня ответила: «Вовсе нет, мой господин, благородные люди вашего королевства не давали мне грамоты, вы дали мне грамоту [имеется в виду Великая хартия вольностей], которую пожаловал мне ваш отец, а вы поклялись добросовестно соблюдать ее и не нарушать. ‹…› Я, хоть и женщина, и все мы, ваши естественные и верные подданные, выступаем против вас перед судом страшного судьи, к которому являются все; небо и земля будут нам свидетелями, ибо вы поступаете с нами несправедливо, хотя мы не виновны ни в каком преступлении против вас, – и пусть Господь, Бог отмщения, отомстит за меня». Если верить Матвею Парижскому, в ответ на эту речь король промолчал, «и графиня, не получив разрешения и даже не спрашивая его, возвратилась домой».
Несмотря на ограничения, налагаемые феодальным правом, женщины порой даже устраивали собственный брак. Изабелла Ангулемская, вдова короля Иоанна, обнаружила возможность заключить выгодный (или, во всяком случае, подходящий) второй брак и воспользовалась ею, оттеснив собственную десятилетнюю дочь Джоанну, которая была обручена с этим человеком в течение шести лет. Своему «дражайшему сыну» Генриху III она написала из Ангулема, куда отправилась, чтобы вступить во владение графством, такое письмо:
Сим уведомляю Вас, что граф де Ла Марш [отец жениха, скончавшийся во время Крестового похода]… покинул сей мир и господин Гуго де Лузиньян остался, так сказать, один и без наследника… при этом его друзья не разрешат ему связать себя узами законного брака с нашей дочерью по причине ее нежного возраста, но советуют ему спешно позаботиться о наследнике и предлагают взять жену во Франции. Если такое случится, все Ваши земли в Пуату и Гаскони, как и наши, будут потеряны. Находя, что этот союз, если его заключат, повлечет за собой великую опасность, и не получив никаких указаний от Ваших советников… мы сделали сказанного Гуго, графа де Ла Марша, своим господином и мужем; да свидетельствует Бог, что мы поступили так скорее ради Вашего блага, нежели ради нашего. А потому мы просим Вас, нашего дражайшего сына… ибо это принесет великую пользу Вам и Вашим людям, чтобы Вы возвратили нам то, что принадлежит нам по праву, а именно Ньор, Эксетер и Рокингем, и 3500 марок, которые Ваш отец и наш покойный муж завещал нам.
Однако Изабелле пришлось подождать и вдовьей доли, и наследства: Генрих не желал отказываться от них, пока Джоанна, которую тщательно стерегли, не вернется в Англию из графства Марш; Изабелла же не собиралась отпускать Джоанну, пока не получит земли и деньги. После вмешательства папы Изабелла и Гуго наконец отпустили Джоанну, вышедшую затем за шотландского короля Александра. Но Генрих, Изабелла и Гуго еще много лет препирались из-за этой вдовьей доли.
Хронист Ордерик Виталий рассказывает о другой женщине с пылким нравом:
Разум [Гийома] графа д’Эврё [ум. 1118] был от природы нетверд и к тому же ослаблен возрастом, и он, полагаясь, быть может более необходимого, на способности своей жены, целиком передал ей управление своим графством [Эврё]. Графиня [Эльвиза] была известна умом и красотой. То была одна из самых высоких дам Эврё, весьма знатного происхождения. ‹…› Пренебрегая советами баронов своего мужа, она решила вместо этого руководствоваться своими намерениями и своим честолюбием. Нередко она совершала отважные шаги, занимаясь политическими делами, и всегда была готова пуститься в смелые предприятия.
Многие средневековые дамы обладали выдающимися политическими способностями. Графиня Матильда Тосканская руководила одним из важнейших феодальных государств Италии XI века, в ходе величайшей политической схватки того времени решительно выступила на стороне папы против императора Генриха IV: название ее замка – Каносса – стало нарицательным. Бланка Кастильская правила Францией в течение четверти века (дело было в XIII столетии). В Англии супруги Вильгельма Завоевателя, Генриха I и Генриха II выступали в роли регентш, когда их мужья были в отъезде.
Несмотря на свое невыгодное положение в военизированном обществе, женщины не только защищали замки во время осады, но и вели войска в бой. Задолго до Жанны д’Арк они облачались в доспехи и отправлялись на войну. Внучка Вильгельма Завоевателя Матильда – «императрица Матильда», как ее называли по титулу первого супруга, германского императора Генриха V, – лично возглавляла армию, действуя против своего кузена Стефана Блуаского в ходе гражданской войны в Англии (XII век). Одержав победу в одном из сражений, Матильда, по словам враждебного к ней автора «Gesta Stephani» («Деяния Стефана»), «стала вести себя заносчиво, вместо того чтобы держаться скромно, как подобает благородной женщине, и принялась ходить, говорить и делать все круто и надменно, более чем обычно… и стала самоуправствовать или, скорее, упорствовать во всех делах». В «Деяниях Стефана» описывается также, как вела себя Матильда в Винчестере, когда король Шотландии, епископ Винчестерский и его брат, граф Глостер, «главнейшие люди королевства», и кое-кто из ее постоянной свиты преклонили перед ней колени, чтобы обратиться к ней с просьбой. Вместо того чтобы почтительно подняться, поздороваться с ними и удовлетворить просьбу, она отослала всех и отказалась выслушать их мнение. Позже она двинулась на Лондон с большими силами, когда же горожане стали приветствовать ее, она, как пишет хронист, послала за самым богатым человеком города и потребовала от него «громадную сумму денег, не учтиво и смиренно, но властно». Лондонцы возмутились, и она вышла из себя.
Позднее удача изменила Матильде – ей пришлось выдерживать осаду в Оксфордском замке. И вновь она показала свой нрав:
[Покинула] замок ночью, вместе с шестью сопровождавшими ее рассудительными рыцарями, и прошла около шести миль пешком, так что ей и ее спутникам пришлось до крайности напрячь силы, бредя по снегу и льду (ибо вся земля была белой из-за необычайно сильного снегопада, а на воде была очень толстая ледяная корка). И вот явный признак чуда: она шагала с сухими ногами, нисколько не замочив одежды, хотя, когда король [Стефан] и его люди собирались брать город приступом, вода поднялась выше их голов, и [Матильда] прошла сквозь королевские отряды, время от времени нарушавшие ночную тишину зовом труб и резкими криками людей, так что об этом не знал никто, кроме ее спутников.
В этой борьбе ей пришлось столкнуться с другой Матильдой, супругой Стефана, «хрупкой женщиной, решительной, как мужчина»: та повела свое войско на Лондон, приказав «яростно обрушиться на город со всех сторон и предать его грабежам и пожарам, насилию и мечу».
В XIII веке военным делами занималась Николь де Ла-Э, вдова линкольнского шерифа, «деятельная старая дама», как отзывается о ней хронист: она защищала Линкольнский замок, оплот сторонников короля, от французского принца Людовика и мятежных английских баронов в тот период, когда скончался король Иоанн. Ей удавалось отбивать все атаки вплоть до прибытия Уильяма Маршала со свежими силами.
Одной из самых отважных и независимых женщин была Алиенора, невестка императрицы Матильды, унаследовавшая обширную провинцию Аквитания на юго-западе Франции. Первый брак Алиеноры – с Людовиком VII Французским – распался из-за ее связи с Раймундом Антиохийским в Святой земле; но вместо того, чтобы удалиться в монастырь, она вышла за сына Матильды, двумя годами позднее вступившего на английский престол под именем Генриха II. Алиенора активно вмешивалась в политику, побуждая своих сыновей поднимать мятежи против отца, пока разгневанный Генрих не заточил ее в замке Солсбери. (В 1183 году туда послали Уильяма Маршала с извещением о том, что король освобождает ее.) После смерти Генриха она переезжала из города в город и из замка в замок, в Англии и во Франции, держа везде двор, а в восемьдесят лет сыграла решающую роль в борьбе за английскую корону, которая развернулась между ее внуком Артуром и ее сыном Иоанном.
Аквитания, родина Алиеноры, стала местом зарождения поэзии трубадуров, основателей западной поэтической традиции. Дед Алиеноры граф Гийом IX Аквитанский – первый трубадур, чьи стихи дошли до нас; некоторые считают, что благодаря Алиеноре поэзия трубадуров стала известна в Северной Франции и Англии. Ее дочь от первого брака Мария Шампанская покровительствовала поэтам, и, в частности, знаменитому Кретьену де Труа, из-под чьего пера вышел роман о Ланселоте и Гиневре. При дворе Марии в Труа (или при французском дворе) был создан труд, получивший широчайшую популярность среди знати, – «De Amore» («О любви»). Автор Андреас Капелланус (Андре Шаплен) без стеснения заимствовал у Овидия. Из этого трактата мы узнаем о манерах, нравах, разговорах и раздумьях благородных дам раннего Средневековья. Их изощренность и остроумие резко контрастируют с образом женщины как шестеренки в системе правосудия и объекта чувственных желаний куртуазных писателей.
Основной тезис трактата сформулирован в письме, посланном Марией Андреасу в ответ на вопрос, может ли быть в браке истинная любовь:
Мы заявляем и считаем твердо установленным, что любовь не имеет власти над людьми, состоящими в браке друг с другом. Ибо любовники свободно отдают себя, без понуждения и необходимости, тогда как людям, состоящим в браке, долг повелевает уступать желаниям другого и ни в чем ему не отказывать.
Кроме того, разве мужу прибавляет чести то, что он, подобно влюбленному, наслаждается объятиями своей жены? Ведь это не увеличивает силы его характера, и, пожалуй, они не получают ничего сверх того, на что и так имеют право?
Мы повторим это еще по одной причине: одно из правил любви гласит, что ни одна женщина, даже замужняя, не может получить награду от Короля Любви, если не станет служить Любви вне брачных уз. Другое же правило Любви учит нас, что ни одна женщина не может быть влюблена в двух мужчин. А потому Любовь не может признать своих прав на то, что происходит между мужем и женой.
Но есть еще один довод, по видимости противоречащий этому: между ними не может быть истинной ревности, а без нее не может существовать истинная любовь, согласно правилу самой Любви – «Кто не испытывает ревности, не может любить».
Одна из глав «De Amore» посвящена «любовным казусам», которые должны были выноситься на «суды по делам любви», устраивавшиеся придворными дамами Алиеноры и Марии и другими женщинами благородного происхождения (скорее всего, такие собрания были всего лишь прелестными фантазиями):
У одной дамы был любовник, но затем она, не по собственной вине, вышла замуж за почтенного человека и стала избегать своего любовника, отказывая ему в обычных утешениях. Но госпожа Эрменгарда из Нарбонны описала дурной нрав дамы в таких словах: «Принуждение, налагаемое брачным союзом, не исключает возникшей ранее любви, если только женщина не отвергает любовь всецело и полна решимости не любить больше никого…»
У одной женщины был муж, но затем они расстались вследствие развода, и бывший муж стал настойчиво искать ее любви. В этом случае госпожа ответила: «Если двое состояли в браке, но затем расстались тем или иным образом, мы полагаем, что любовь между ними безусловно безнравственна. ‹…›
Один рыцарь был влюблен в женщину, отдавшую свою любовь другому мужчине, но та весьма обнадежила его тем, что если она потеряет любовь своего любимого, то непременно подарит этому человеку свою любовь. Через некоторое время женщина стала супругой своего возлюбленного. Рыцарь потребовал от нее отдать плоды надежды, подаренной ему, но та наотрез отказалась, говоря, что она не потеряла любовь своего любимого. В этом деле королева вынесла такое решение: «Мы не осмеливаемся противоречить графине Шампанской, рассудившей, что любовь не может иметь никакой силы между мужем и женой. Поэтому мы советуем даме подарить любовь, обещанную ему». ‹…›
Графиню Шампанскую также спросили о том, какие подарки уместно получать дамам от их возлюбленных. Мужчине, спросившему это, графиня ответила: «Влюбленная женщина может свободно принимать от возлюбленного следующее: носовой платок, сетку для волос, золотую или серебряную диадему, брошь, зеркало, пояс, кошелек, гребень, муфту, перчатки, пудреницу, образ, чашу для умывания, небольшие тарелочки, подносы, стяг как напоминание… любой небольшой подарок, полезный для ухода за собой, или приятный на вид, или такой, который заставляет вспомнить о возлюбленном, если очевидно, что она принимает этот дар без малейшей алчности».
«Но… если женщина принимает от возлюбленного кольцо в залог любви, следует надеть его на мизинец левой руки и носить, повернув камень внутрь; это оттого, что левая рука менее склонна к бесчестью и постыдным соприкосновениям, и оттого, что все любящие обязаны держать свою любовь в тайне. Точно так же, если они обмениваются письмами, необходимо воздерживаться от того, чтобы подписывать их своим именем. Далее, если любящие по какой-либо причине оказались перед судом дам, судьи не должны знать, кто они такие, и дело рассматривается анонимно. И не следует запечатывать письма друг другу собственными печатями, если только им не случится владеть тайными печатями, о которых знают лишь они и их наперсники. Так любовь их навсегда останется неповрежденной».
«Куртуазная любовь» (это выражение появилось позднее) оставалась в Средневековье литературным идеалом, но принципы, определявшие отношение к адюльтеру, были явно благоприятны для мужчин. Церковь осуждала прелюбодеяние независимо от пола, но, как правило, короли, графы, бароны и рыцари имели любовниц и множество незаконнорожденных детей (у Генриха I их было двадцать с лишним, у Иоанна – пять, если говорить о тех, кого мы знаем точно). Женская измена – дело другое: неверная жена часто бывала опозорена и отвергнута, а ее любовника калечили или убивали. Прелюбодеяние с женой сеньора рассматривалось как измена. Во Франции при Филиппе Красивом два дворянина, обвиненных в связи с женами королевских сыновей, были оскоплены, привязаны к лошадям, дотащившим их до виселиц, и повешены как «не только прелюбодеи, но и подлые изменники, предавшие своих сеньоров».
Самые чувствительные вопросы чести (как и тот факт, что принималась во внимание исключительно честь мужчины) иллюстрируются двумя случаями, о которых сообщает Матвей Парижский. Некий рыцарь по имени Годфруа де Милле вошел в дом другого рыцаря, «намереваясь возлечь с его дочерью», но был схвачен с ведома самой дочери, «устрашившейся, что ее сочтут любовницей женатого мужчины», избит и оскоплен. Вершителей этого наказания, включая отца девушки, приговорили к изгнанию, а их имущество забрали в казну. Трудно сказать, как именно обстояло дело, – возможно, девушка и вправду защищалась от посягательства, – но Матвей Парижский не колеблясь называет ее «потаскухой» и «прелюбодейкой», а наказание рыцаря счел «чрезвычайно жестоким деянием… бесчеловечным, безжалостным преступлением». Примерно в то же время «некий видный собою клирик, настоятель богатой церкви», известный тем, что далеко превосходил соседей-рыцарей гостеприимством и пышностью приемов – это всегда ценилось среди аристократов, – был подвергнут такому же обращению за такие же действия. Король, как и Матвей Парижский, был глубоко удручен несчастьем клирика, велел издать указ о том, что оскопить за прелюбодеяние может только муж-рогоносец, чья честь была священной, в отличие от чести отца дамы, семейства или самой дамы.
Поделиться книгой: