Помоги проекту - поделись книгой:
– Расслабьтесь чутка. И поспите. Подежурю первый.
– Не надо бы, – сказала Алиса.
– Ты первая расслабься, русская, а то сидишь такая… Танцор балета вон все правильно делает.
– Танго.
– Не один хрен?
Марко сам вскрыл банку и всунул ей в ладонь.
Алиса перебралась на диван, устроилась в противоположном углу. Поджала ноги и по глоточку вытягивала слабую солоноватую жидкость. Хмель брал свое постепенно. Тоненькими слоями, словно кожицу с луковицы, стягивал с нее ответственность. Прямо сейчас она не должна сторожить. Не должна знать. Не должна принимать решения. Перевела замутившийся взгляд напротив, на мальчишку, который уже задремал под пледом. «Опять ведь проспит, едва не опоздает вернуться в казарму».
Алиса потрясла головой. Сделала еще глоток.
Не должна защищать.
Без луковичных слоев она чувствовала себя голой, как будто выставила перед всеми выпирающие ребра, сделанную по молодости татуировку под левой грудью, складку на животе, тощие бедра, отекшие колени.
Мальчишка заворочался во сне, и она захотела подвинуться, чтобы поправить сползший плед, но госпожа Мария которой, похоже, не спалось ночами, наклонилась и поправила сама. Алиса поджала колени к груди.
Марко разбудил ее в самый темный час. Потряс легонько за плечо. Алиса открыла глаза сразу, и он аж дернулся:
– Бре, русская. Ты как сыч. Думал, не спишь. У тебя глаза во сне приоткрыты, знаешь?
На кухне было душно, под потолком все еще висел пивной дух и призрак сигаретного дыма. Во рту было кисло. В глаза словно песка насыпали. Хотелось пить.
Марко подождал еще десять минут, пока Алиса наскоро чистила зубы, умывалась и напивалась водой из-под крана. Мика все так же свернулся на диване, госпожа Мария вернулась в спальню, и пока все спали, Марко забрал приемник и обосновался в комнате с буфетом.
– Наблюдательный пункт, – похвастался он.
– Выжидательный, – пошутила Алиса, а когда он в ответ вопросительно хмыкнул, махнула рукой. – Иди поспи. Станет полегче.
Она отодвинула штору так, чтобы из кресла была видна узкая вертикальная полоска со слоями неба, крыши и стены дома напротив. Сидела, отсчитывала время по повторяющемуся сообщению в эфире. В шестом часу чернильное небо начало разбавляться первыми лучами солнца. Чернота уступала место серому, а оно понемногу превращалось в звенящее голубое.
Три года назад самое первое белградское утро встречало ее таким же умытым звенящим голубым, отраженным в окнах югославских многоэтажек. Она только за полгода привыкла к тому, что новый день теперь всегда врывается в приоткрытое на ночь окно птичьим гомоном, кофейным запахом «первой утренней» из соседних квартир и вкрадчиво заползающим в щели жалюзи полотнищем теплого желтого света, которое накрывало ноги до колен, целовало и грело кожу. Два раза в неделю к этому добавлялся скрипучий механический голос.
Когда Алиса услышала его впервые, вздрогнула и прижала подушку покрепче. Такой голос люди слышат в кино, где по сюжету всем евреям приказывают собраться на главной площади с вещами. Такой голос Алиса слышала наяву, когда всем мусульманам Сараево или мирным жителям Алеппо предлагалось сидеть по домам для собственной безопасности. Но никто не стучал в ее дверь, не торопил взять всегда готовую дорожную сумку с вешалки в коридоре, и постепенно Алиса привыкла. Просыпалась под скрежет из динамика, который ездил на крыше облупленного фургона с проржавевшими боками, но подушку уже не сжимала. Через пару месяцев стала различать отдельные слова, а через полгода пазл вдруг сложился сам по себе. Алиса готовила чай, да так и встала с тяжелым чайником в одной руке и кружкой в другой. Расхохоталась так, что кипяток расплескала.
«
Мусорная мафия белградских цыган выезжала на очередной рейд.
«
Алиса подошла к окну, прислонилась плечом к стене и отодвинула штору подальше. Потянулась рукой к защелке фрамуги и приоткрыла створку, чтобы впустить в комнату вкусный утренний воздух. На раскуроченную машину внизу старалась не смотреть.
– Знаешь, как я поняла, что останусь? – спросила вслух.
Мика, который едва успел шагнуть на порог комнаты, остановился.
– Меня что, слышно? Я без ботинок.
– Я тогда села на первый спецборт, куда с синим жилетом пускали. Даже не спросила, куда. Нас с военного аэродрома повезли в центр, а я в окно увидела крепость. Упросила там меня и высадить. При себе ни денег местных не было, ничего. Села в кафе, а там карточки не принимают. И официант просто сказал, что заведение угощает, представляешь? А вокруг люди. Детей выгуливают, собак. Собакам мячики кидали, а дети просто так бегали везде, визжали. Кофе пьют за деревянными столами, на солнце щурятся, целуются. Как будто ничего в мире больше нет, кроме их кофе, детей и собак. А я сидела и думала: у вас же война была двадцать лет назад. Им всем по десять-двенадцать было, когда город бомбили. Их родители на мостах стояли, взявшись за руки, чтобы пилоты снаряды не сбрасывали. Ты, наверное, совсем маленький был?
Мика не ответил, и она продолжила:
– Как вы так это умеете, Мика? Кофе, солнце, собак, детей? Мы вот не умеем – русские. У нас поперек лба тянется вечная боль. Знаешь, такой бумажной ленточкой, как покойникам в церкви на отпевании надевают. Видел когда-нибудь? У нас эту ленточку родители детям надевают при рождении, а те – своим. Как семейную реликвию передают. Она в нас врастает и крепчает с каждым поколением, глубже в лоб въедается, до кости, до мозга. Мы так не умеем, с солнцем, собаками и кофе. Либо в Москве на модной террасе, с безбожным чеком за пафос, либо водку стопками, чтобы хоть на время давить перестало. Я тогда решила, что останусь. Может, тоже собаку заведу.
Она вытянулась вдоль оконной рамы во весь рост и скрестила руки на груди. Говорила, не оборачиваясь, и знала, что Мика стоит сейчас в дверях. Наверное, такой же, как всегда: прямой, звонкий. Сам как чашка крепкого кофе на террасе в солнечный день. Такой солнечный, что теплые лучше пробивались даже сквозь затуманенный деменцией разум хозяйки квартиры, которая доверчиво ела с руки Мики. Откуда он так умеет?
– Откуда ты знаешь… – начала Алиса, но вопрос не закончила.
Радио тихонько закашляло статикой, а затем раздался длинный высокий звуковой сигнал.
«
Алиса развернулась. Метнулась к приемнику. Чуть не столкнулась лбами с Микой. Выкрутила громкость. Из кухни послышалась тяжелая возня, и вот уже сонный Марко ввалился в комнату, запнувшись на пороге.
«
– Про Новый Белград молчат, – сказал Марко.
– И про Баньицу, – сказал Мика.
Алиса молча рисовала в голове карту города, пока голос перечислял объекты, которые успели занять повстанцы. После списка голос зачитал оставшийся текст о великой миссии сербского народа и уникальном сербском пути, о возвращении власти истинным хозяевам, о великих целях новой страны и единстве, которое должно было наступить для всех граждан и настоящих патриотов. Алиса мысленно делала синхронный перевод с птичьего языка публичных заявлений на человеческий.
«
Трансляция пошла по второму кругу. Значит, не прямая – записали заранее и зациклили в эфире. Что еще изменилось с тех пор, как диктор бесстрастно начитывал новости в микрофон?
Мика первым потянулся и выключил приемник.
– Это что? – спросил он и посмотрел на Марко.
– Это переворот, – ответила Алиса.
– Это справедливость, – сказал одновременно Марко.
– Я не понял.
– Я объясню. А Маки поправит, если нужно.
Марко поправлял много, но только слова, а не суть. С сутью согласился: это и правда переворот. Начало было похоже на очередной протест, на которые горожане за последние пять лет стали ходить почти с той же регулярностью, что и в кофейни и пекарни. В этих протестах уже привычно стали объединяться группы с разной повесткой дня, от оппозиционных политиков до «зеленых» активистов, от скинхедов до студенчества. Все, кто были недовольны решениями действующей власти. Вот только сейчас на сторону толпы встали те, кто раньше традиционно стояли за власть.
– У них армия, – перечисляла Алиса. – Может, не вся, но достаточно, чтобы выпустить на улицы военную технику. С ними полиция, жандармы. Кто-то должен был отдать приказ, значит, часть государственной машины в этом замешана. Это не переворот снизу вверх – извини, Маки, мне очень жаль. Это пауки из одной банки, которые жрут друг друга.
– Слышь, русская!
Марко хрустнул костяшками пальцев. Алиса только рукой махнула, продолжила:
– Удар спланировали, хотели занять разом все стратегические точки. Маки, ты говорил, и на Новом Белграде должны? Палату Сербия? Банки?
– Только не заняли, – сказал Марко. – Не все.
– Только центр назвали, – подтвердила Алиса. – Что-то пошло не так. Но все равно преимущество отыграли. Дальше будут выбивать сопротивляющуюся власть, откуда еще не выбили. Так, Маки?
– Власть здесь мы.
Алиса сдержала вздох.
– Ну, хорошо, хорошо. Старую власть.
Мика сидел, схватившись руками за голову. Запустил пальцы в темные волосы и массировал виски большими пальцами.
– Не понимаю, – повторил он.
Марко повернулся к нему и несильно ткнул кулаком в плечо:
– Чего не понятно, танцор балета?
– Маки, не надо, – сказала Алиса.
– В балете не учат, как родину любить?
– Маки!
Мика вскинул голову и посмотрел почему-то не на Марко, а на Алису.
– Я вас не понимаю, – сказал он. – Все, что вы говорите. Переворот. Армия. Стратегические точки. Любовь к родине. Из домов не выходить. А что делать с теми, кто не дома? Кто-то ведь застрял на работе? В школе? В гостях, в конце концов? Они же должны им что-то предложить? Какой-то выход?
Марко коротко заржал, но перехватил взгляд Алисы, оборвал смешок и пожал плечами.
– Я что-то смешное сказал? – сухо спросил Мика.
Марко промолчал.
– Мика. Ты пойми, пожалуйста. Они больше ничего никому не должны.
– Родине все должны!
– Маки, пожалуйста! Поставь чайник. Нам нужен кофе.
Когда он вышел из комнаты, Алиса поднялась, чтобы прикрыть дверь. Не стала возвращаться на место, вместо этого встала спиной к двери как часовой на вахте.
– Никакой родине никто ничего не должен, – сказала она, глядя поверх головы Мики. – Нет больше родины, кроме той, которую сварили в собственных головах люди, чьих имен мы, может, и не узнаем никогда. Сварили и скормили тем, чьими руками сейчас делают всю работу. А больше ничего нет. И…
– И?
Алиса махнула рукой, но Мика оказался неожиданно настойчив. Уперся в нее взглядом, прищурился, и она впервые увидела, как по его лицу промелькнуло что-то чужое, недоброе.
– И не будет. Может быть, долго.
– Ясно.
«
Мика встал, подошел к окну. Отдернул широким жестом штору до конца, и Алиса ничего не сказала. Открыл створку пошире. Глубоко вдохнул.
– Послушай, у нас есть крыша над головой. Продукты. Марко знает не все, но что-то знает. Свет есть, вода есть. Переждем, дождемся новостей. Посмотрим, где безопаснее. Может быть, найдем коридор, по которому…
– Замолчи, – тихо сказал Мика, не поворачиваясь.
Так тихо, что Алиса с первого раза и не услышала, продолжила на автомате:
– … по которому сможем…
– Замолчи!
Слово вылетело из раскрытого окна и заметалось подстреленной птицей по мертвой улице, натыкаясь на пустые окна и серые стены, пока не упало на остов машины и не замерло на обожженной крыше. Алиса коротко дернулась как от прицельного удара в диафрагму. Обожгло, выбило воздух.
– Пожалуйста, – уже шепотом сказал Мика, и теперь она слышала его очень хорошо. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, замолчи.
Алиса молча развернулась, открыла дверь и вышла из комнаты.
Глава 8
Время в горячих точках засчитывается солдатам в двойном объеме, день за два. Никто не знает, справедливо ли это. Привычное мерило – часы, минуты, секунды – больше не работает. Время начинает то тянуться расплавленной на летнем солнце жвачкой, которая вытянулась ниткой между горячим асфальтом и резиновой подошвой чьего-то кирзового сапога, то свистит мимо уха со скоростью пули, выпущенной из винтовки «галиль». На территории, охваченной войной, иное, неэнштейновское понятие времени. За сутки можно постареть на десять лет. Секундами исчисляют людей, с которыми больше не потравишь анекдоты и не выпьешь из одной фляжки. Годы мирной, цельной жизни перечеркиваются такими единицами времени, для которых и названия-то не придумали, потому что обычно человек их просто не замечает.
Часы на кухне госпожи Марии встали. Мика поискал ключ, но гвоздик, вбитый в боковину корпуса, пустовал. Сама госпожа Мария только винила Йоцу за то, что весь в делах и вечно все теряет, никакого порядка в этом доме.
Приемник вернули на кухню. По нему как заведенное крутилось одно и то же сообщение. Алиса настаивала оставить хотя бы минимальный звук, Мика был против. Марко внес в спор решающий голос, и Мика, забрав свою кружку, пошел сидеть в спальню. Теперь обращение к согражданам и призыв молиться за повстанцев тихо бубнил у ножки дивана. Алиса поднялась было со стула, но Марко поцокал языком:
– Посиди, русская. Поговорим.
Шторы оставались задернутыми, и только по узкой полоске сбоку можно было понять, что за окном день вступил в свои права. Выпили по две кружки кофе, а разговор не заканчивался. Алиса достала из рюкзака блокнот и делала быстрые пометки.
– Массовая забастовка таксистов два года назад?
– Это не наши, – уверенно сказал Марко. – Шушера эти таксисты. Мафия. Себе на уме. Только бы нагреться на чужих карманах.
– Тогда почему столько машин с шашечками на баррикадах?
– Может, у них гражданская позиция!
– Ты же только что сказал, что они мафия.
Марко зыркнул так, что Алиса добавила:
Поделиться книгой: