Агата Кристи. Свидетель обвинения

Вторник, вечер.

Арчибальд Кристи приезжает в Харрогейт и в сопровождении Макдоуэлла входит в отель «Харрогейт-Хайдро». Его проводят в кабинет менеджера отеля миссис Тейлор, где сообщают о живущей в гостинице миссис Терезе Нил, чье сходство с супругой полковника не подлежит сомнению. Это известие застает Арчи врасплох: он заметно нервничает, в ожидании миссис Нил садится в холле в углу и прикрывается газетой. Через несколько минут он видит, как в холл – в вечернем платье, завернувшись в белую шелковую шаль, – спускается его жена Агата Кристи. Агата подходит к мужу, и, когда полковник вскакивает ей навстречу, протягивает ему руку для поцелуя и говорит: «Добрый вечер! Меня зовут Нил, миссис Тереза Нил». И, как всегда, когда волнуется, теребит волосы и накручивает их на палец – так же, как псевдополицейский Троттер в ее пьесе «Мышеловка».

2.

Тут самое время задаться важным вопросом: сознательно – или бессознательно, в состоянии аффекта, – действовала Агата Кристи.

Если сознательно, то она просчиталась.

Смущенный вид Арчи, бегающие глаза, дрожащие руки она приняла за раскаяние; значит, она всё продумала хорошо, поступила правильно, Арчи за нее волновался, он одумался – и теперь бросит эту свою секретаршу и вернется к ней, к своей законной, любимой жене, с которой «счастливо проживет вместе всю жизнь».

Наивность и простосердечие автора множества детективных романов-ребусов поразительны. Арчи волновался не за нее, а за себя – как бы из-за бегства Агаты не всплыла история с изменой. И возвращаться к «законной, любимой жене» он вовсе не собирался.

«Внезапное исчезновение», задуманное Агатой и продолжавшееся одиннадцать дней, не дало результатов, – и это подтвердилось в интервью, которое в тот же вечер, во вторник 14 декабря, Арчи дал репортерам нескольких лондонских газет. «Никаких сомнений быть не может, это моя жена, – сказал Арчи. – Мне кажется, что в данном случае речь идет о полной потере памяти и утрате самоидентификации. Завтра я собираюсь отвезти миссис Кристи в Лондон и показать врачам. Я рад, что она нашлась, хотя меня она не узнаёт, она меня не знает и не знает, где в настоящее время находится. Хочется надеяться, что, отдохнув и успокоившись, она придет в себя. В любом случае, я рад, что все волнения позади. Выражаю полиции благодарность».

Расчет Арчи ясен: Агата ушла из дома не из-за внутрисемейных конфликтов, не из-за дрязг («Она знала, где и с кем я проведу выходные, и ничего не имела против»), а из-за болезни. О ее болезни муж, кстати, говорит не в первый раз: в своих многочисленных интервью в эти дни полковник не забывает сказать о неуравновешенном нраве супруги, о нервном срыве, якобы побудившем ее совершить побег, о потере памяти. А раз она больна, и так тяжело – потеря памяти, утрата самоидентификации, – то и совместная жизнь с ней невозможна, ее место – в больнице, а не дома. Значит, Арчи в полном праве с ней развестись и найти себе новую подругу жизни.

Предположение Арчи подтверждает и репортер лондонской газеты – он пишет, что на его вопрос «Вы Агата Кристи?» Агата Кристи ответила: «Да, это я, но у меня амнезия». Впоследствии репортер отказался от своих слов и признался, что всё это выдумал; в самом деле, трудно себе представить, чтобы Агате, избегавшей, в отличие от мужа, давать интервью и общаться с прессой, принадлежали эти слова.

В среду утром Агате и Арчи, а также Мэдж с мужем (сестра приехала накануне) с трудом удается вскочить в машину и уехать на вокзал, для чего пришлось (если только это не апокриф) прибегнуть к спасительному маскараду. Из отеля выбежали горничная и коридорный, загримированные под Агату и Арчи, десятки репортеров, собравшихся в то утро в холле «Хайдро», бросились за ними, – и чете Кристи удалось таким образом незаметно скрыться.

Чтобы избавиться от погони, пришлось, кроме того, пересесть по пути из лондонского поезда в манчестерский. Кстати о поезде. Редакция «Daily Mail» предусмотрительно заказывает специальный поезд, который подается на вокзал в Харрогейте, чтобы доставить чету Кристи в Лондон в целости и сохранности в том случае, если Агата Кристи и полковник А.Кристи согласятся дать по пути подробное эксклюзивное интервью газете. По приказу начальника станции поезд отгоняется на запасной путь, его возвращение в Лондон отменяется.

Только в Эбни-холл Агата и Арчи почувствовали себя в безопасности. Ни хозяева дома, ни Арчибальд Кристи с женой несколько дней не выходили на улицу, двери особняка были заперты, окна занавешены.

…Или всё же бессознательно?

Врачи подтвердили сказанное Арчи на пресс-конференции: «В результате всестороннего обследования пациентки было установлено, что у нее обостренная реакция на длительный физический и эмоциональный стресс, который привел к шоку и, соответственно, к бегству. Миссис Кристи страдает амнезией и, как следствие, – деперсонализацией, ввиду чего ее следует оберегать от излишних волнений, не давать нервничать, перевозбуждаться». Арчи, надо полагать, предпочел бы услышать рекомендации более жесткие.

К диагнозу светил невропатологии и психиатрии следует, тем не менее, отнестись с вниманием. Гипердиагностика если и имела место, то незначительная. Агата действительно не могла первое время вспомнить, что́ с ней было с того вечера пятницы, 4 декабря, когда она уехала из «Стайлз», и до вечера вторника, 14 декабря, через одиннадцать дней, когда, спускаясь к ужину, она увидела в холле гостиницы мужа. По возвращении домой она даже не узнала собственную дочь, лишь улыбнулась ей с отсутствующим видом.

С помощью известного невропатолога из манчестерского университета, доктора Дональда Кора, и лондонского психиатра, к которым ее направила Мэдж (Агата долго сопротивлялась), пациентка, хоть и не без труда и далеко не сразу, припомнила, как в субботу утром приехала поездом из Гилфорда на вокзал Ватерлоо, как пила кофе в станционном буфете, как ей попалась на глаза реклама водолечебницы в Харрогейте. Как она поехала на такси в универмаг «Уайтли», как потом отправилась в Харрогейт. А вот как покидала «Стайлз», куда поехала на «моррисе», где и почему бросила машину, откуда у нее кровоподтек на лице, как писала в Лондоне письмо Кэмпбеллу, – вспомнить так и не смогла.

Пребывание же в «Хайдро» она запомнила очень хорошо. Отчетливо помнила, как, сидя в холле, разгадывала кроссворды, как заказывала на завтрак половинку грейпфрута, тост, кофе и апельсиновый сок. Помнила, как выглядел ее номер, какая картина висела над кроватью, как она, вместе с другими гостями отеля, оживленно обсуждала поиски пропавшей писательницы. И как коридорная говорила ей, какой у нее усталый и печальный вид. «Загнанный», – выразилась коридорная; Агата тогда еще подумала: какие, однако, образованные девушки работают в английских гостиницах.

Из-за частичной амнезии – следствия, как установили врачи, продолжительной, начавшейся еще летом депрессии, которой потом долго страдала Агата, – так и осталось неизвестным, какие у писательницы были планы, куда она собиралась ехать, когда возвращаться (если в ее планы входило возвращение в «Стайлз»).

И, главное, какие цели она своим бегством преследовала? Досадить Арчи? Отомстить ему? Вынудить к ней вернуться, расстаться с ненавистной Нил? А может, встретиться со своим сообщником или любовником? Отработать на собственном опыте сюжет очередного детектива, который задумала и, не исключено, уже села писать? Привлечь к себе внимание? Вот уж что было на нее, всегда сторонившуюся публичности, совсем не похоже. Да и на бегство с любовником тоже – откуда ему было взяться, этому любовнику? Агата любила мужа – и не собиралась ему изменять.

Вообще, чем меньше говорили о внезапном исчезновении сама Агата, ее муж, ее секретарь и старшая сестра, тем быстрее рос снежный ком сплетен и домыслов, самых порой вздорных, высосанных из пальца. «Одной потерей памяти эта история наверняка не исчерпывается, нам рассказывают не всё», – загадочно говорили одни. «Автор “Убийства Роджера Экройда” слишком опытна, слишком предусмотрительна и коварна, чтобы “просто так” сесть поздно вечером в машину и, не сказав никому ни слова, уехать невесть куда. Нет, что-то тут не так…» – говорили другие.

* * *

После Рождества супруги разъезжаются.

Арчи временно остается в «Стайлз», а Агата вместе с Розалиндой и Карло переезжают из Саннингдейла в центр Лондона, в Челси, где у Агаты своя квартира. Розалинда ходит в местную частную школу и очень скучает по отцу.

С мужем Агата увидится теперь только спустя несколько месяцев, да и то – по делу и ненадолго.

Встреча эта будет последней.

20 апреля 1928 года Агата и Арчи разводятся, причем Агата – против воли: она по-прежнему любит мужа, да и развод в те годы считался для женщины ее круга процедурой унизительной, компрометирующей. Уход Арчи она считает предательством, носит с собой в бюваре выписку из Псалтыря: «Ибо не враг поносит меня, – это я перенес бы; не ненавистник мой величается надо мною, – от него я укрылся бы: но ты, который был для меня то же, что я, друг мой и близкий мой».[14]

Формальным основанием для развода был адюльтер, якобы имевший место в лондонской гостинице, – адвокаты поработали на славу, не подкопаешься. Имя Нэнси Нил – после исчезновения Агаты родители предусмотрительно отправляют ее в многомесячное кругосветное плавание – на бракоразводном процессе не упоминается. Спустя полгода Арчибальд Кристи женится на Нэнси, с которой счастливо проживет всю оставшуюся жизнь. Агата же еще долго будет страдать и продолжать любить Арчи.

И повторять вслед за Сомсом Форсайтом: «Ах, почему нельзя положить счастье в сейф, запереть его золотым ключом, застраховать от понижения».

Глава седьмая

Восток – дело тонкое

1.

Ничто так не помогает избавиться от тяжких душевных переживаний и травм, залечить расшатанные нервы и сердечные раны, как странствия по свету.

Хотелось новых впечатлений. И совсем не хотелось – писать. Много лет спустя Агата вспомнит, что писать себя – заставляла; если и писала, то исключительно ради денег.

«В эти годы из любителя я превратилась в профессионала. Я впервые ощутила бремя профессии – писать, даже когда не пишется, даже когда не слишком нравится то, что пишешь, и когда ты недовольна результатом».

Привычная сцена на пляже, где-нибудь на Тенерифе в феврале 1928 года. Агата, то и дело сбиваясь, повторяясь, запинаясь, диктует текст романа или рассказа миссис Фишер, которая печатает этот текст, уже окончательный, на машинке. Или раскрывает блокнот и набрасывает черновик следующей, еще только задуманной книги – «Тайны семи циферблатов» (выйдет книга только через год).

«Бандл и ее отец. Она едет в Лондон. Сбивает человека. Пытается его объехать. Но нет, она его задавила. Насмерть. Нет, не насмерть, считает Тайная шестерка».

А восьмилетняя Розалинда поедает мать своими огромными, голубыми, как у отца, глазами и бомбардирует ее бесконечными вопросами, не обращая никакого внимания на призывы Агаты помолчать хотя бы минуту.

Агата потом вспоминала, что сама не понимает, как «написалась эта проклятая книга», в которой героиня, Кэтрин Грей, – не чета автору: она жизнерадостна, уверена в себе, с оптимизмом смотрит в будущее. «Проклятой книгой» была «Тайна голубого поезда» – та самая, которую Агата бросила на полпути, когда в конце 1926 года пустилась в бега, и которую только теперь, наконец, дописала.

Критики, однако, с автором не согласились. «Поезд» был принят – нет, не так восторженно, как, скажем, «Убийство Роджера Экройда», но вполне благосклонно.

«Страшных сцен, из-за которых не спишь ночами, вы здесь не найдете, – пишет в разделе «Книги» газеты «New York Herald Tribune» Уилл Каппи. – Это добротный триллер, написанный в классической манере; триллер, который наверняка восстановит пошатнувшуюся веру читателя в проницательного сыщика, планомерно распутывающего запутанный клубок преступлений».

Оговоримся. Во-первых, то, что в тридцатые годы принято было называть «триллером», к сегодняшнему триллеру никакого отношения не имеет; в тогдашнем понимании триллер – это синоним детектива, вовсе не обязательно «крутого». И, во-вторых, «страшных сцен, из-за которых не спишь ночами», не найти и в других книгах Кристи: ее криминальные романы – бескровны.

1928 год, год развода и странствий, ознаменовался двумя важными событиями в жизни Агаты Кристи, или Мэри Уэстмакотт – под этим псевдонимом Агата с подачи вездесущего Эдмунда Корка, у которого, как у Петруши Верховенского, «голова как канцелярия», одно время печатает рассказы в лондонском издательстве «William Collins & Sons».

Во-первых, творчеством широко известной уже, особенно после одиннадцатидневного таинственного исчезновения, писательницы заинтересовались кинематограф и театр.

На экраны почти одновременно выходят два фильма («две фильмы», сказал бы Набоков), оба немые, английский и немецкий. Английский, «Кончина мистера Куина», снят по рассказу, печатавшемуся в 1924 году в журнале «Grand Magazine». Немецкий, «Die Abenteuer G.m.b.H.», – по роману «Таинственный противник». Ни того, ни другого фильма Агата не видела – пропустила, путешествуя. И ничего не потеряла.

А вот пьесу «Алиби» Майкла Мортона по роману Кристи «Убийство Роджера Экройда», поставленную в мае 1928 года в «Театре принца Уэльского», посмотрела. И пришла в ужас: Пуаро в весьма своеобразном исполнении Чарльза Лоутона был больше похож на юного Казанову, чем на немолодого, сдержанного, безупречно воспитанного бельгийца; Эркюль Пуаро в интерпретации Мортона – Лоутона мог похвастаться успехами не столько в раскрытии преступлений, сколько в «науке страсти нежной»; его темпераменту можно было позавидовать. О чем Лоутон и сообщил Агате Кристи, побывавшей на генеральной репетиции. «Изобразить на сцене темперамент, даже если ты им не обладаешь, – вещь полезная, – объяснял Агате Лоутон. – Мне, во всяком случае, темперамент очень помогает. “Давайте не будем его раздражать, – скажут люди. – Вы же знаете, какой у него темперамент”». Как бы то ни было, Агата Кристи, увидев на сцене своего (и нашего) любимого героя, его не узнала.

Во-вторых, в конце года, устроив Розалинду в частную школу-интернат «Каледония» в Бексхилл-бай-Си, Агата Кристи отправилась в многомесячное путешествие, и не на пароходе, как раньше, а поездом, Восточным экспрессом. Сказал же в финале «Голубого поезда» Пуаро: «Доверьтесь поезду, мадемуазель, – им управляет сам Господь Бог». От этого путешествия на колесах выиграли и пассажир, и средство передвижения; Агата Кристи прославит Восточный экспресс в своем романе (хотя слава эта, пожалуй, сомнительная), а сам экспресс, как вскоре выяснится, внесет в ее жизнь существенные перемены. И не только в жизнь, но и в литературу: путешествия Агаты Кристи на Восток и по Востоку дадут ей материал для таких первоклассных и в то же время экзотических детективов, как «Убийство в Месопотамии», «Смерть на Ниле», «Встреча в Багдаде».

Первоначально у писательницы были далеко идущие (в географическом смысле) планы: Агата собиралась добраться до Индии и даже до Ямайки, однако буквально за несколько дней до отъезда она по чистой случайности встретилась в гостях с морским офицером, который только что вернулся в Англию из Багдада. «Вы обязательно должны побывать в Мосуле, Басре и, конечно же, в Уре, – наставлял Агату моряк, будто цитируя рекламный буклет: – Басра считается Венецией Ближнего Востока, это один из самых живописных морских портов на свете, оттуда, между прочим, родом Синдбад-Мореход…» Долго уговаривать писательницу не пришлось – она всегда мечтала побывать в Багдаде и Басре, – и наутро Агата, человек азартный, умеющий – вся в Клару – принимать мгновенные решения, не слишком заботясь о последствиях, звонит в контору Томаса Кука, того самого, который «для вас в одну минуту на корабле приготовит каюту», и заказывает себе билет до Басры во втором классе Симплонского Восточного экспресса; экспресс отходит из Кале через четыре дня.

С утра до позднего вечера Агата, не отрываясь, зачарованно смотрит в окно поезда (Лондон – Париж – Лозанна – Милан – Венеция – Триест – Загреб – Белград – София – Стамбул – Алеппо – Дамаск) и думает о том, что, путешествуй она не одна, а с Арчи, ей бы не увидеть всей этой экзотики, неведомых прежде городов. Муж бы настоял, чтобы на окнах задернули занавески, опустили шторы, он бы ложился спать не позже половины одиннадцатого и ни под каким видом и сам бы не выходил на остановках, и жену бы не пускал.

Агата неприхотлива и некапризна – она любит путешествовать в «походных условиях». Роскошный стамбульский отель «Токатлиан» или отель «Восточный дворец» в Дамаске, где она провела три дня, не произвели на нее впечатления – живала и не в таких. Зато как же хороши были восточные рынки! Один базар в Баальбеке, где продаются медные и серебренные блюда с чеканкой, чего стоит! Какое удовольствие доставили ей поездка в Багдад в переполненном автобусе через пышущую жаром пустыню, или жизнь в лагере в Ар-Рутбахе, городке на иракской границе, где в комнате, кроме нее, ночевало еще пятеро, спать приходилось на узких скрипучих койках и довольствоваться крепким, по-восточному, кофе и консервированными сосисками, которые варились на примусе…

«Это то, о чем я всегда мечтала, – писала она позднее. – Всё, что еще совсем недавно окружало меня, составляло мою жизнь, куда-то отступило… Не было ничего, кроме чистого, бодрящего утреннего воздуха, песка, тонкой струйкой сыпавшегося между пальцев, встающего на востоке солнца, запаха верблюдов, вкуса сосисок и чая; даже птиц – и тех не было».

Из Багдада ее путь лежал на юг в Ур (Телль-эль-Мукайяр), некогда центр шумерской цивилизации, город в семистах милях от Багдада, между Тигром и Евфратом, в котором с 1922 года вел раскопки знаменитый английский археолог доктор Леонард Вули, полагавший, что в развалинах древнего Ура он отыщет следы Великого потопа и несметные сокровища, захороненные в двух тысячах могил на Кладбище царей.

Вули, человек мягкий, непритязательный, гостей не жаловал – отвлекают от работы, – но для Агаты Кристи было сделано исключение: миссис Кэтрин Вули, супруга (и повелительница) археолога, любила детективы, совсем недавно запоем прочла «Убийство Роджера Экройда», и сама – невиданная честь! – водила гостью по местам раскопок, демонстрировала ей еще не отправленные в Британский музей изделия многовековой давности из золота, серебра, бронзы. И была с Агатой, которая, как всегда, вела себя спокойно, рассудительно, с достоинством, на удивление мила и обходительна, хотя терпеть не могла женщин, отличалась ревнивым и вспыльчивым нравом – не случайно Агата называла ее (за глаза, естественно) «allumeuse» – «зажигательной женщиной», и спустя несколько лет вывела в «Убийстве в Месопотамии» (1936) в образе Луизы Лейднер, женщины с причудами, с резкой сменой настроений, которая развлекается тем, что сталкивает людей, и на всё готова, лишь бы привлечь к себе внимание, лишь бы «все вертелись вокруг нее, носились с ней»[15]. Раздражительная, бесцеремонная, всегда готовая сорваться, эта «Яго в юбке» подчинила себе мужа, он «землю готов целовать, по которой она ходит, экспедиция (действие романа происходит на раскопках) молится на нее».

Леонард Вули был вторым мужем Кэтрин, первый же недолго переносил «зажигательный» характер жены: не прошло и месяца после свадьбы, рассказали доброхоты Агате, как он застрелился у подножия пирамиды… Чем не голливудский блокбастер?

Агата нашла с четой Вули (что было совсем непросто) общий язык и пригласила их к себе в Лондон, где недавно купила дом (бывшие конюшни) на Крэсуэлл-плейс и перестроила его. В мае 1929 года Вули прожили в квартире Агаты в Челси три недели и, уезжая, взяли с нее слово, что в марте следующего года она вновь приедет к ним в Ур, и они, втроем, по дороге в Англию, отправятся путешествовать по Сирии и Греции, побывают в Дельфах, куда Агате давно хотелось…

И отправились – только не втроем, а вчетвером.

2.

До Ура Агата добралась лишь ранней весной 1930 года: в сентябре 1929-го умер Монти, потом заболела корью Розалинда, тяжело болела сама Агата.

По приезде Вули познакомили ее с ассистентом Леонарда, 25-летним выпускником Оксфорда Максом Мэллоуэном; у Вули он работал уже пятый год: ведал финансами, занимался доставкой в Англию найденных древностей, знакомил гостей с местными достопримечательностями, а также – обязанность самая ответственная – делал Кэтрин массаж и ставил ей пиявки от головной боли. «Худым темноволосым молодым человеком, очень тихим, слова от него не услышишь» – таким запомнился Макс Агате после их первой встречи. Про Агату Кристи Леонард и Кэтрин ему, конечно, рассказывали, но ее книг он не читал – Макс Мэллоуэн, как впоследствии выяснится, вообще беллетристику не жаловал, предпочитал древних авторов, а также справочную и научную литературу по специальности.

Догадавшись, что Макс счел гостью «весьма приятным человеком», Кэтрин поручила ему показать Агате местные красоты: Ниппур, Диваниах, священный город Наджаф, замок Укхаидир, мечеть в Кербале. Макс «взял под козырек», Агата же особого энтузиазма поначалу к этим экскурсиям не проявила, решила, что юному археологу не доставит большого удовольствия водить по пустыне незнакомую женщину, которая к тому же намного старше него.

«Это был мрачноватый, необщительный молодой человек, – напишет Агата, – и мне было перед ним немного неудобно; я даже думала, не отказаться ли от этой поездки. Я пыталась дать ему понять, что инициатором была не я, но Макс отнесся к заданию жены своего шефа вполне спокойно – в конце концов, подобные поручения он выполнял не впервые».

Да и выбора у него, в сущности, не было: не мог же он ослушаться Кэтрин Вули, про которую на раскопках говорили: «Если уж Кэтрин что скажет, считай, дело решенное, ее слово – закон».

И на следующий день жители Ниппура, священного города в ста милях к юго-востоку от Багдада, с интересом смотрели вслед странной парочке: она старше него лет на десять-пятнадцать, он – и это в сорокаградусную жару – в костюме, галстуке и шляпе, она – в пышном платье с длинными рукавами, в перчатках, шарфе и тоже в шляпе, да еще широкополой. Это они так от солнца защищаются?

Макс, по обыкновению, молчал, лишних вопросов не задавал; на вопросы Агаты давал короткие, односложные ответы. И не верил своим глазам: его спутница нисколько не устала после полуторачасовой прогулки по Ниппуру, где также велись раскопки, ни разу не пожаловалась, а ведь в Диваниах пришлось сначала ехать пять часов на машине, а потом еще столько же времени брести по каменистой дороге, а на следующий день вставать в пять утра и после посещения старинной шиитской мечети в Кербале ночевать на матах, на полу местного полицейского участка.

Окончательно же сражен был юный археолог, когда в Ухаидаре, куда они заехали на обратном пути посмотреть на дворец падишаха, Агата попросила остановить машину на берегу соленого озера, отогнать ее от берега, Максу велела отвернуться и, скинув платье и туфли, погрузилась в ледяную воду. Макс пришел в такой восторг, что, недолго думая, бросился в озеро за ней следом. Расплата не заставила себя ждать: нет, Макс и Агата не утонули и не простудились, но за то время, что они купались, подул сильный ветер, машину по крышу занесло песком, и откапывать ее пришлось бы не один час. И ни за что не откопали бы, если б не местный бедуин, который, отлучившись всего минут на сорок и отказавшись от воды («Когда что-то случается, нам пить не хочется»), пригнал «форд» со спасателями.

«Было чудовищно жарко, – вспоминала Агата. – Я улеглась на песок в тени за машиной – и тут же погрузилась в сон. Макс потом мне говорил, уж не знаю, правду он сказал или нет, что тогда-то он и решил, что я буду ему прекрасной женой».

А ведь со дня их знакомства не прошло и недели.

Кэтрин была крайне недовольна их опозданием: в первоначальный план путешествия в Грецию через Сирию пришлось внести коррективы. Агате же экспромт нравился, повышал настроение; если в пути случалось что-то неожиданное, непредвиденное – она приходила в восторг; тем более, если рядом находился такой невозмутимый, надежный и пунктуальный спутник, как Макс Мэллоуэн, полная ее противоположность. И не только надежный и пунктуальный – но и, как выяснилось, очень образованный: в Алеппо Макс увлеченно, со знанием дела рассказывал Агате о тысячелетней истории города.

В Афинах Агату ждали плохие новости: сестра писала, что у Розалинды тяжелое воспаление легких, и перепуганная мать, ругая себя на чем свет стоит, спешно собирается в дорогу. Верный Макс, который должен был в Афинах расстаться с Вули и с Агатой, провожает ее до Парижа, не отходит от нее ни на шаг (в Афинах она вдобавок подвернула ногу), выполняет все ее просьбы, он чуток, внимателен и заботлив – не чета рисующемуся, неизменно увлеченному собой Арчибальду Кристи.

За время неблизкого пути из Греции во Францию они сдружились, рассказывали друг другу о себе, о прожитом. Отец Макса, по происхождению австриец, был человеком упрямым и несговорчивым; всю жизнь он прожил в Англии, одно время занимал крупный пост в Министерстве продовольствия, занимался арбитражем в фирме «Unilever». Мать, Маргерит Дювивье, француженка, женщина обаятельная и начитанная, особенно в поэзии, сочиняла стихи, писала картины, читала лекции по изобразительному искусству. У Макса, таким образом, не было ни капли английской крови, – а между тем выглядел он, любитель шотландского виски и крикета, истинным британцем: твидовый пиджак, трубка, кепи, сдержанный юмор.

Макс кончил закрытую школу Лансинг-колледж в Суссексе, где, маленький, неказистый, не способный дать сдачи, стал излюбленной жертвой «дедовщины». Больше остальных, по его словам, измывался над ним старшеклассник по имени Ивлин Во, с которым, впрочем, потом, уже в Оксфорде, Макс подружился; крупнейший английский сатирик ХХ века, Во не раз оправдывал, учась в Лансинге, репутацию самого жестокого и безжалостного садиста. Помимо «дедовщины», юный Мэллоуэн страдал в колледже еще от двух вещей: от необходимости по нескольку раз в день ходить в школьную часовню молиться – Лансинг принадлежал к Высокой церкви, и участвовать в ненавистных парадах и строевых упражнениях – военной подготовке в колледже придавалось первостепенное значение.

В Лансинге Макс близко сошелся с юным аристократом, выходцем из набожной католической семьи, блестящим и остроумным Эзми Ховардом, который оказал существенное влияние на Макса и всю его дальнейшую жизнь. Умирая в швейцарской клинике, Эзми взял с друга слово, что тот примет католичество, и Макс слово сдержал. Впоследствии, когда папским престолом ему было отказано в браке с англиканкой, Макс с католической церковью порвет. Вот что он со временем напишет Агате:

«Моя любовь к Вам – это идеальное продолжение моей дружбы с Эзми, я думал, что у меня никогда ни с кем не будет столь же близких отношений».

По окончании колледжа Макс поступает в Оксфорд, который после Лансинга – напишет он в мемуарах – «был шагом из чистилища в рай». Но и в «раю» эмоциональный, инфантильный, обидчивый, не уверенный в себе юноша со своими сверстниками сходится плохо, сторонится их. Учится сначала в Хертфорд-колледже, потом в Нью-колледже. Проявляет недюжинные способности к языкам, учит арабский, зачитывается «Республикой» Платона, стихами Китса, Декартом, Стивенсоном, арабскими сказками «Тысячи и одной ночи». Археологией Мэллоуэн заинтересовался далеко не сразу, лишь после знакомства с Леонардом Вули.

В дороге Агату и Макса ожидало не слишком приятное, разорительное приключение. В Милане они вышли из вагона купить апельсинов, и поезд ушел без них; пришлось нанимать машину и поезд догонять, на что были потрачены последние деньги. Выручила мадам Дювивье: мать Макса встретила их в Париже и ссудила Агату суммой, необходимой для продолжения путешествия.

По приезде в Лондон Агата сразу же пишет Максу письмо:

«Оказалось, моей Розалинде было гораздо хуже, чем писала сестра. Когда я ее увидела, я ужаснулась: кожа да кости, от слабости не держится на ногах. Ах, Макс, знали бы Вы, какой это был ужас!..»

В конце письма Агата приглашает Макса, когда он вернется с раскопок в Англию, приехать в Эшфилд, что тот в самом скором времени и делает. Живет в Эшфилде несколько дней, а накануне отъезда – кто бы ждал такого от тихого, воспитанного, робкого Макса – уже поздно вечером заявляется к Агате в спальню и делает ей предложение. Агата не верит своим ушам, теребит от волнения волосы, облизывает губы и… отказывает. Ссылается на разницу в возрасте, и в самом деле немалую, в действительности же выходить замуж во второй раз попросту боится: история с Арчи слишком еще памятна…

«Я ужасная трусиха, – пишет она Максу спустя несколько дней, – и очень боюсь, что меня обидят».

А в «Автобиографии» отметит:

«Если бы, когда мы с Максом впервые встретились, мне пришла в голову шальная мысль выйти за него замуж, – я бы, пожалуй, остереглась и эту мысль отогнала».

Макс расстроен. Слова Агаты о том, что она считает его «своим близким другом», которому доверяет как никому, неутешительны, – он хочет большего.

Но мистер Мэллоуэн упрям и настойчив: из Лондона он пишет Агате чуть ли не каждый день. На вопрос Макса, готова ли Агата прожить всю оставшуюся жизнь с человеком, который выкапывает мертвецов, Агата весело отвечает: «А я люблю покойничков!» Их переписка как-то незаметно превращается из дружеской в любовную, письма Агаты начинаются с недвусмысленных «мой дорогой», «мой хороший», его – «mon ange»: Макс вслед за Арчи называет Агату «мой ангел», только по-французски. К тому же и сестра, и Карло, и Розалинда, и даже «сама» Кэтрин Вули – все, с кем она советуется, – говорят: «Да, соглашайся». И летом Агата и Макс договариваются в сентябре того же, 1930 года, пожениться.

«Когда ты уезжаешь, – пишет жениху в это время Агата, – меня всегда охватывает паника. Когда ты рядом – я чувствую, что всё в порядке, мне хорошо и спокойно, и это чувство я испытываю с первого же дня нашего знакомства. Но вдруг я спускаюсь с небес на землю и говорю себе: “Идиотка! Ты что, ума лишилась?! Что бы ты сказала, если бы кто-то другой на твоем месте вел себя так же, как ты сейчас?” Я так не доверяю жизни и людям (не сердись на меня, Макс!), что на принятие решения у меня уходит много времени. Я должна свыкнуться с мыслью, которая никогда раньше не приходила мне в голову».

Макс руководит чтением Агаты, составляет ей список книг, которые она должна прочесть. Одновременно с этим и он пересматривает свои читательские вкусы и привычки: должен же жених знать, что пишет невеста. Невеста же предлагает своим читателям нового, совершенно непредсказуемого сыщика; сыщика слабого пола наподобие мадемуазель де Скюдери; героине Гофмана, как и мисс Марпл, за семьдесят, она тоже старая дева и точно так же, расследуя преступления, «никогда не изменяет долгу и добродетели»[16].

В «Убийстве в доме викария» (1930), про которое «Saturday Review of Literature» отозвалось кратким, но звучным комплиментом: «Ее не превзойти», на авансцену впервые выходит старая дева, высоконравственная и при этом «заинтересованная в чужих делах» мисс Джейн Марпл. Впрочем, не впервые: первый раз мисс Марпл появляется в рассказе 1928 года «Ночной клуб по вторникам»; появляется – и тут же забывается: ее роль в рассказе – эпизодическая.

Во второй свадьбе Агаты – как, собственно, и в первой, столь скоропалительной, что не хватило времени даже заказать подвенечное платье и озаботиться свидетелями, – было, пожалуй, что-то от детектива. Прежде чем обвенчаться в Эдинбурге, в церкви Святого Колумба, Агата и Макс, сославшись на прихотливые, уходящие вглубь веков шотландские законы, проводят в ожидании оглашения несколько недель на острове Бродфорд-он-Скай, куда в августе, за месяц до свадьбы, Агата выезжает вместе с Карло, ее сестрой Марией и Розалиндой. Шотландские законы, впрочем, тут ни при чем; в Бродфорде-он-Скай Агата поселилась, чтобы помолвка как можно дольше сохранялась в секрете, чтобы скрыться от навязчивой прессы.

«Инстинкт мне подсказывает, – пишет Агата Максу в Лондон с шотландского острова, – что такие события должны скрываться: вид счастливых людей не воспринимается благодушно, завистников, слава богу, хватает. Очень может быть, многие из тех, кто наблюдал со стороны за Отелло и Дездемоной, с удовлетворением сказали бы: “Бедняги, ничем хорошим это для них не кончится”».

При оглашении сорокалетняя невеста сократила свой возраст на три года, 26-летний жених, напротив, приписал себе пять лет, что, впрочем, не вызвало подозрений: до времени облысевший, усатый Макс выглядел старше своих лет.

На свадьбе – еще одно непредвиденное обстоятельство – не присутствовали Мэдж с мужем: Макс им не приглянулся, они сочли, что женится он по расчету, «на деньгах». И то сказать: все расходы на свадебное путешествие по Италии, Хорватии, Черногории и Греции взяла на себя Агата, к тому времени женщина уже весьма состоятельная, а не довольно прижимистый – в отца – Макс, любивший, когда его обвиняли в скаредности, говорить: «Просто я умею считать деньги».

Забавно сравнить путевые дневники молодых: Макс записывает факты, Агата – впечатления; Макс пишет бисерным почерком, Агата – крупным, неразборчивым, с завитушками; Максу хочется смотреть древности, Агате – лишь бы купаться, часами не вылезать из воды…

Путешествие – особенно по Греции – выдалось не из легких: 14-часовую прогулку на мулах по дороге в храм Аполлона в Андритсене «раем на земле» могла назвать, пожалуй, только азартная и неутомимая Агата Кристи. Впрочем, приуныла в конце этой «увеселительной прогулки» и она:

«Мной внезапно овладело острое чувство тоски и сожаления, что я вышла за Макса, ведь он, по сравнению со мной, еще так молод. Добрались – скорее мертвые, чем живые. Макс так мне помогал в дороге, что я, в конечном счете, рада, что стала его женой. Лишь бы только такого путешествия по горным тропам больше не было!»

Было, от чего приуныть: предстояло долгое – полугодовое – расставание с мужем: Макс должен был возвращаться в Ур, причем – требование Кэтрин – без жены. Повторилась история с первым мужем: Арчи после свадьбы возвращался на фронт, Макс – на раскопки.

И опять, уже во второй раз (первый – с Арчи, во время войны), молодые вступают в долгосрочную переписку, их роман надолго становится эпистолярным. Содержание этого эпистолярного романа Агата очень точно передаст, описывая переписку рассказчика и Софии Леонидис в романе 1949 года «Скрюченный домишко»:

«Ее письма, как и мои, не были любовными, скорее переписка двух близких людей – обмен мыслями и мнениями, соображения по поводу каждодневных событий… И всё же чувство наше друг к другу становилось всё глубже и сильнее».[17]

По возвращении в «лондонскую конюшню», как Агата называла свой дом на Крэсуэлл-плейс, ей опять не пишется. Два года назад не писалось от несчастья, покинутости, теперь – от счастья. А вот пример уже не дружеского, а откровенно любовного письма:

«Я люблю тебя безумно, – пишет она мужу в декабре 1930 года, через четыре месяца после разлуки в Афинах, где закончилось их свадебное путешествие, – я готова осыпать эту страницу поцелуями, как это делают дети! Самыми нежными поцелуями…

Знаешь, Макс, я впервые за несколько лет возвращаюсь в Англию без ощущения тяжкой тоски, как будто я сбежала из своей страны в поисках солнца, а теперь вновь возвращаюсь в туман и дождь, к горьким воспоминаниям обо всём том, что хочется поскорей забыть. Но на этот раз совсем другое дело! Да, в Лондоне, как обычно, дождь, но как же здесь хорошо и привычно. Ты снял с моих плеч такой тяжкий груз, что мне кажется, его никогда и не было! Мои раны остались, они никуда не делись, но больше они уже не откроются».

Глава восьмая

«В восемь завтракаю. В девять размышляю»

1.