Зачарованный апрель

— Но здесь осталось место только на одного? — растерянно спросила миссис Уилкинс, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Да, и этот человек уже нашелся, — провозгласила Крошка.

Миссис Уилкинс растерялась. Ей не приходило в голову, что в замке может не оказаться места. Она рассчитывала поместить его в отдельной комнате, вместо того чтобы жить в одной, как приходилось делать дома. Даже огромная любовь ко всему миру, которая переполняла душу молодой женщины, могла не выдержать такого испытания. Для этого нужно было гораздо больше терпения и понимания, чем она могла найти в себе. Лотти считала, что если бы они с мужем могли спать раздельно и встречаться утром, вместо того чтобы всю ночь спать в одной постели, то стали бы большими друзьями.

Доброжелательность и готовность к общению были результатом неожиданной свободы, которую она почувствовала в замке, и могли исчезнуть после одной ночи, проведенной в обществе мужа: «Скорее всего, одного дня свободы будет недостаточно, чтобы у меня установилось такое настроение навсегда. Подумать только, что сегодня утром я так радовалась, что проснулась одна в комнате и могла делать что хочу. Как же быть?»

Она настолько погрузилась в размышления, что не заметила, как подали пудинг, и Франческе пришлось тронуть ее за плечо, чтобы привести в чувство.

«Если мне придется делить комнату с Меллершем, — думала миссис Уилкинс, небрежно накладывая себе еду, — я рискую потерять все, чего добилась. С другой стороны, если он займет свободную гостиную, то миссис Арбитнот и миссис Фишер не смогут никого пригласить в гости. Конечно, сейчас они еще не хотят этого делать, но немного позже им наверняка захочется сделать счастливыми кого-нибудь из своих друзей, и из-за Меллерша это будет невозможно».

— Это проблема, — сказала она вслух, нахмурив брови.

— Что именно? — поинтересовалась Крошка.

— Куда нам поместить Меллерша.

Леди Каролина удивилась:

— Что, разве одной спальни для него недостаточно?

— Вполне достаточно. Но тогда не останется свободных комнат для тех, кто приедет к вам.

— Ко мне никто не приедет.

— Может быть, у вас будут гости, — предположила Лотти, обращаясь к миссис Фишер. — О Розе я не говорю. Она наверняка будет рада жить в одной комнате с мужем, это видно по ее лицу.

— В самом деле… — снова начала миссис Фишер.

— Что? — быстро повернулась к ней миссис Уилкинс. Она надеялась, что на этот раз за ничего не значащей фразой последует предложение, которое сможет спасти их всех. Однако, как обычно, старая леди только пыталась напустить холоду. Она продолжила:

— Должна ли я понять это так, что вы хотите сохранить свободную комнату для личного пользования своей семьи?

— Он не моя семья. Он мой муж, и только. Видите ли…

— Я не вижу, — не удержалась миссис Фишер. Ей ужасно надоел этот оборот. — Зато прекрасно все слышу, хотя и без особой охоты.

Однако миссис Уилкинс пропустила этот выпад мимо ушей и пустилась в длинные рассуждения о том, где собирается устроить на ночь персону, которую называла Меллершем. При этом она то и дело вставляла ненавистные старой даме слова «видите ли».

Одно имя мистера Уилкинса вызывало у миссис Фишер отвращение. Она вспомнила многочисленных Альбертов, Джонов и Робертов, которых знала в юности. Простые имена не помешали им стать знаменитостями. Она считала, что от человека, крещенного Меллершем, нельзя ждать ничего хорошего, и вообще не понимала, о чем речь. В комнате миссис Уилкинс стояла лишняя кровать, и ведь именно миссис Фишер распорядилась поставить ее туда, как будто чувствовала, что это понадобится. Кроме всего прочего, старая леди была изрядно шокирована, что в продолжение всего обеда эта тема обсуждалась за столом. Место, где спали мужья, положено было знать только женам, в порядочном обществе об этом не говорят. Бывало, что жены сами не знали, где ночуют их половины, и это был самый неприятный момент в супружеской жизни, но об этом тоже говорить было не принято. То, что четыре дамы битый час рассуждали о комнате для мистера Уилкинса, миссис Фишер находила неделикатным и неинтересным.

Если бы не леди Каролина, ей давно уже удалось бы перевести разговор на что-нибудь другое, но она поощряла миссис Уилкинс и поддерживала беседу, такую же невыносимую, как и та, которая ее начала. «Без сомнения, в этом виноват последний бокал кьянти», — подумала миссис Фишер. Именно леди Каролина настаивала на том, что мистер Уилкинс должен жить в отдельной комнате. Она даже сказала, что любой другой подход будет чистой воды варварством. Старая леди испытывала мучительное желание напомнить всем, что, как сказано в Библии: «И двое станут плотью единой». В таком случае совершенно ясно, что и комната должна быть одна. Миссис Фишер промолчала. Такие тексты не могли ничего сказать той, что еще не была замужем. Однако ей пришла в голову мысль, которая помогла бы разом поставить на место миссис Уилкинс и спасти положение: сказать, например: «Ко мне приедет подруга». Была одна женщина, ровесница миссис Фишер, которая вполне могла позволить себе подобную поездку. Ее звали Кейт Ламли. В свое время они вращались в одном кругу, только Кейт никогда не приглашали на закрытые вечеринки; с нее довольно было и больших приемов. Это могло быть одним из ее достоинств. Такие люди всегда благодарны за приглашение и поэтому доставляют гораздо меньше неприятностей.

«Да, нужно действительно обдумать кандидатуру Кейт. Бедняжка никогда не была замужем, но таких, как она, в жены не берут. Пускай порадуется отдыху. У нее вполне хватит на это средств».

Мисс Ламли была состоятельной женщиной, не богатой, но достаточно независимой, чтобы позволить себе оплатить расходы на такую поездку. Таким образом, сразу решались обе проблемы: она заставит Уилкинсов довольствоваться своей комнатой и спасет миссис Фишер от одиночества. Духовного одиночества, естественно. Она ничего не имела против того, чтобы побыть одной днем, но не хотела оказываться наедине с тремя молодыми женщинами, которых совершенно не понимала. Миссис Арбитнот первое время казалась разумным человеком, но ее дружба с миссис Уилкинс все испортила. Миссис Фишер могла надеяться только на то, что приедет Кейт и поддержит ее.

После обеда все отправились в салон и уселись у камина. Миссис Фишер сразу после приезда обнаружила, что в ее гостиной нет камина, а вечерами бывает прохладно, поэтому пошла вместе со всеми. Когда дамы расположились у огня, Франческа принесла кофе, а леди Каролина закурила сигарету, с точки зрения пожилой леди, отравляя воздух в гостиной. Миссис Уилкинс, которая еще не остыла от разговора за ужином, с облегчением объявила:

— Ну, если и в самом деле эта комната никому из вас не нужна, я с большим удовольствием отдам ее Мел-лершу.

— Конечно, устройте его там, — кивнула леди Каролина.

В этот момент миссис Фишер наконец заговорила.

— У меня есть подруга, — начала она спокойным голосом. Сразу установилась тишина. — Ее зовут Кейт Ламли.

Все молча ждали продолжения.

— Возможно, — продолжала миссис Фишер, обращаясь только к леди Каролине, — возможно, вы знакомы с ней?

Нет, она не знала мисс Ламли, и пожилая женщина, не делая попытки обратиться к остальным, продолжала:

— Я собираюсь пригласить ее пожить здесь.

Первой тишину нарушила леди Каролина. Она произнесла, обращаясь к поникшей миссис Уилкинс:

— Значит, вопрос с Меллершем решен.

— Это действительно значит, что вопрос с мистером Уилкинсом решен, — произнесла миссис Фишер, — хотя я решительно не понимаю, о чем шел спор. Это единственное верное решение.

— Я боюсь, что вы очень расстроены, — продолжала молодая леди, по-прежнему обращаясь только к Лотти. — Может быть, он не приедет?

Она хотела только утешить собеседницу, но та нахмурила брови при мысли, что, возможно, еще не вполне освоилась в раю, и сказала с легким оттенком беспокойства в голосе:

— Я просто вижу его здесь.

Глава 13

Потянулись пустые дни, по крайней мере, такими они казались слугам.

Другие арендаторы Сан-Сальвадор приглашали гостей и сами ездили в Меццаго, устраивали пикники, катались на лодке, в экипаже Беппо, иногда даже пили шампанское. Весь дом звенел веселыми голосами.

Теперь же слуги зевали от скуки и обсуждали между собой странных леди, которые совершенно не интересуются удовольствиями. Удивительнее всего, что к ним в замок никогда не приезжали джентльмены. Об этом слуги могли шушукаться часами. За исключением старой миссис Фишер, новые хозяйки замка были красивы и должны были очень нравиться мужчинам, но они не только не искали их общества, но избегали даже друг друга и встречались только за столом. Кто сидел в саду, кто бродил по окрестностям, а старая миссис Фишер (самая странная из всех приехавших) предпочитала проводить время у себя в комнате и выходила только тогда, когда звонил гонг в столовой.

Поесть она любила, что правда, то правда, но никто в доме не мог понять, что же она делает в оставшиеся часы. Франческа иногда заходила в янтарно-желтую гостиную и заставала пожилую леди всегда в одной позе — та сидела за письменным столом, держа в руках ручку, но не писала и не дремала, а неподвижно глядела прямо перед собой, погрузившись в свои мысли. Вообще, за исключением обеденных часов, в коридорах замка было совершенно тихо и пусто.

Никто не мешал Франческе в свое удовольствие убирать, хотя раньше, когда приезжали гости, она вечно возмущалась неожиданными помехами. Никто не бродил по комнатам и не оглашал замок громким смехом, никто не засиживался в столовой до поздней ночи за разговорами и вином, никто не требовал дополнительной работы и не давал чаевых.

Одна кухарка была занята, как обычно, хотя и она ворчала на гостей. Все остальные слуги просто умирали от скуки и не знали, куда им девать время. Старая леди в полном одиночестве сидела в своей комнате, красивая темноглазая леди (так слуги прозвали Лотти) бродила по окрестностям, как говорил Доменико, встречавший ее иногда то тут, то там. Самая прекрасная из всех целыми днями лежала на верхней террасе в шезлонге совершенно одна, а еще одна красавица уходила на холмы, и тоже в полном одиночестве.

Каждый день солнце проходило над домом и вечером тонуло в море. Ничего не происходило. Это был первый год в Сан-Сальвадор, когда над замком повисла такая тишина и ровным счетом ничего не происходило.

Однако обитательниц замка можно было обвинить в чем угодно, только не в лени и апатии. Вне зависимости от того, предпочитали ли они сидеть, лежать, бродить по окрестностям или подниматься на холмы, они все напряженно думали. Что-то в атмосфере замка располагало к этому.

Правда, действовало это его качество только на приезжих, местные жители этим не страдали. Какая бы красота ни окружала их, мысли не выходили за рамки обычного. Они были проще и принимали все кругом как данность, не задумываясь о солнечной весне, цветущих деревьях и ласковом море, которое они видели с тех пор, как себя помнили. Эти люди жили в Сан-Сальвадор уже много лет, они привыкли к красоте апреля и замечали ее не больше, чем собака Доменико, вечно спавшая на солнце. Впрочем, возможно, у них просто было меньше проблем.

Новые обитательницы замка были вынуждены заново обдумать всю свою жизнь, и мысли эти были не слишком радостными, особенно у леди Каролины и миссис Арбитнот.

Лотти была совершенно счастлива просто сама по себе, без причины. Она ожила под ярким солнцем, в окружении невероятной красоты и была уверена, что дальше все будет еще лучше, что магия счастья, которой были наделены старые стены замка, коснется всех, кто теперь живет в нем, и тех, кто еще только должен будет приехать и понять, что оказался в самом средоточии любви.

Миссис Фишер, конечно, ни о чем таком не думала, но она находила прибежище в своих воспоминаниях. В Сан-Сальвадор они постепенно начинали казаться менее яркими, чем в ее собственной темной и мрачноватой гостиной, в доме, где она уже много лет жила со своими «девушками» (они назывались так, хотя успели состариться вместе со своей госпожой). Там каждая комната напоминала о том или другом событии, о знаменитых гостях, которых приглашал ее отец и с которыми он вел длинные беседы, пока она, совсем еще ребенок, слушала, притаившись в каком-нибудь уголке. Вероятно, воспоминаниям не хватало таких темных уголков, чтобы расцвести в полном блеске. Среди ярких цветов, под жарким солнцем, сияющим в небесной лазури, они почему-то тускнели, но все-таки это не давало ей чувствовать себя совсем несчастной, хотя иной раз миссис Фишер ощущала странную пустоту в груди.

Приезжие не могли остаться равнодушными к этой красоте. Слишком большим контрастом она была по сравнению с холодным и сырым мартом в Лондоне, да и не только мартом. Уже много месяцев, а то и лет они жили в сплошном тумане, который то и дело пронизывал мелкий, холодный дождь. Лондонцам так редко выпадает счастье видеть солнце, что они привыкают к серой пелене, вечно затягивающей небо. Они даже не подозревают, что на свете бывают иные места с другим климатом, где солнце светит одинаково ярко круглый год, а дождь, если он вообще бывает, хлещет бурным потоком, а не просачивается в каждую щель сырой моросью, наводящей на мысль о насморках и ревматизмах.

Другое дело Сан-Сальвадор. Здесь воздух был таким душистым, что сердце замирало. С ароматом, составленным из дыхания самых разных цветов, омытых росой и прогретых лучами солнца, могли бы поспорить лучшие парижские духи. В ровном золотистом свете даже самые обычные предметы казались прекрасными, а огромный старый замок и высокие холмы Перуджино на заднем плане просто поражали воображение. Целыми днями было тепло. Апрель — лучший месяц в Италии. В марте бывает холодно, а в мае — уже жарко, апрельская же погода — просто благословение.

Даже леди Каролина, которая путешествовала по всему миру и видела все, что стоит видеть, не могла противиться очарованию этого места. Возможно, дело было в том, что раньше, куда бы она ни приехала, сразу же попадала в вихрь светских развлечений и либо просто не видела солнца, танцуя на балах всю ночь и потом просыпаясь только к вечеру, либо, если предполагались прогулки и пикники на свежем воздухе, вынуждена была непрерывно и вежливо отбиваться от назойливых поклонников всех возрастов.

При этом у нее просто не было времени оглядеться вокруг. Она никогда не считала себя большой любительницей природы и, сидя в самой уединенной части сада, впервые поняла, что такое счастье. Самое главное — Каролина наконец, без назойливых поклонников, вечно толпящихся рядом с ней, в страстном желании любоваться ее красотой, могла в одиночестве созерцать красоту природы.

Что касается миссис Уилкинс, то она была совершенно очарована. Если так можно выразиться, она выпорхнула из клетки и воспарила к небесам с песней освобождения на устах. Никогда прежде молодая женщина не чувствовала себя настолько свободной. Она с детства была тихой мышкой, а выйдя замуж за Меллерша, совершенно утратила индивидуальность. Его склонность к порядку, серьезность и деловитость настолько парализовали девушку, склонную от природы к мечтам и раздумьям, что она чисто механически старалась выполнять его требования, но, с его точки зрения, все делала не так и за это подвергалась постоянной критике. Наконец, она сама стала считать себя неловким, бесполезным созданием. Теперь все осталось позади. Единственное, чего она слегка побаивалась, — как бы приезд Меллерша не вернул ее в состояние униженности, в котором она пробыла все последние годы.

Просто было не бояться его, когда он был за тридевять земель, в Лондоне. Все может оказаться сложным, когда он окажется рядом, а в особенности, когда придется жить с ним в одной маленькой комнате. При этом совершенно неизбежны будут семейные конфликты, незаметные для окружающих, но от этого еще более неприятные. Избежать их можно будет только в том случае, если обе стороны проявят добрую волю и смогут уступать друг другу настолько, насколько это вообще возможно.

Миссис Уилкинс впала бы в полную растерянность от таких мыслей, если бы не была так твердо уверена в том, что попала в рай и что, следовательно, все, так или иначе, уладится. Ей казалось, что стоит Меллершу провести под кровом замка хотя бы несколько дней, как он станет совсем другим человеком и начнет новую жизнь. Постепенно ощущение превратилось в уверенность, и она стала с нетерпением ждать письма с известием, что он приедет в самое ближайшее время.

Миссис Арбитнот тоже была тронута и взволнованна, но по-другому. Ее обуревали странные чувства, но об этом позже.

Миссис Фишер, благодаря своему возрасту, сопротивлялась очарованию природы, но у нее тоже появились странные чувства, о которых мы расскажем чуть позже, потому что сначала нужно посмотреть, что же вывело из равновесия двух разумных и осмотрительных дам.

Несмотря на то что леди Каролина привыкла к красивым местам и роскошным поместьям, — на это место она реагировала так же живо, как и миссис Уилкинс, хотя по-своему.

Это место имело на нее странное влияние, и, прежде всего, дело было в том, что молодую леди в первый раз в жизни тянуло найти тихий уголок и спокойно подумать.

Это началось в первый же вечер после приезда и имело самые неожиданные последствия. Ей в голову пришло одно слово, и, несмотря на все старания, оно не выходило из головы. Как ни странно, это было слово «мишура».

Удивительно, что простая вещь могла так надолго выбить человека из равновесия, но так оно и было. Леди Каролина всеми способами гнала от себя эту мысль. Но она только развивалась и крепла и оформилась в одно странное решение: что ее, превозносимая всеми, красота — не более чем маскарадный костюм, который скоро придется снять.

Это шокировало молодую леди. Она всегда считала свою внешность скорее проклятием, чем благословением, за исключением краткого периода, когда на нее смотрел тот молодой человек, что погиб на войне.

Он умел видеть не только внешнее, и хотя его радовало красивое личико, но куда важнее для него было, есть ли за ним душа. Больше ей не встречались такие мужчины, и она возненавидела свою красоту, но, подумав над тем, что пришло ей в голову, поняла, что привыкла к общему восхищению и не знает, на что будет похожа ее жизнь, если его не станет. Не то чтобы без этого нельзя было обойтись, но мысль была непривычной. Ее следовало хорошенько обдумать.

На следующий день после первого совместного обеда леди Каролина встала с чувством глубокого сожаления, что вчера так разговорилась с миссис Уилкинс. Многословие было ей свойственно не более, чем откровенность, а после того, что случилось накануне, она была уверена, что теперь обнадеженная женщина начнет ее преследовать и непременно заявится в сад. У нее просто замирало сердце при мысли, что из-за своей неосторожности она будет вынуждена еще четыре недели выносить постоянное общение с миссис Уилкинс и в особенности — ее хорошее настроение по утрам. Сама Крошка с утра всегда была не в духе и поэтому не выносила, когда ее радостно приветствовали или теребили, заставляли что-нибудь делать или хотя бы просто докучали праздной болтовней.

«Как я могла поощрять ее? — спрашивала она себя. — Было просто самоубийственно с ней заговаривать. Даже то, что я сижу здесь одна, выглядит как приглашение к беседе, ведь люди почему-то совершенно не выносят одиночества. А теперь, после того как я так глупо принялась расспрашивать ее об этом Меллерше, мне придется терять кучу драгоценного времени, чтобы избавиться от общества этой женщины! Она наверняка захочет еще поговорить со мной, и уверена, что я ей сочувствую. Ах, что бы мне вчера промолчать!»

Одевшись, она на цыпочках, изо всех сил стараясь остаться незамеченной, проскользнула в свой любимый уголок сада и тут же обнаружила, что бояться нечего. В саду был только Доменико, который поливал цветы, как всегда, стараясь оказаться поближе к ней, но при этом совершенно бесшумно и делая вид, что не замечает, что в саду кто-то есть. Доменико был деликатным человеком и в первый же день понял, что прекрасная синьорина хочет, чтобы ее оставили в покое. Он не мог избавиться от искушения хоть изредка любоваться ее красотой, но вовсе не собирался мешать своему кумиру. Таким образом, никто не вторгался в заповедный уголок леди Каролины, и ей не пришлось думать, как бы избавиться от непрошеных гостей. Она спокойно просидела в кресле полдня, стараясь собрать ускользающие мысли, иногда задремывая, пока не почувствовала голод.

Посмотрев на часы, леди Каролина обнаружила, что уже начало четвертого и что в этот день никто даже и не подумал позвать ее на ланч.

«Говоря по справедливости, избавились-то от меня, — подумала она. — Как мило и как ново. Наконец-то меня оставили в покое, и я могу спокойно посидеть и подумать. Но после того, как мы вчера мило поговорили, миссис Уилкинс могла бы хотя бы позвать меня к столу».

Крошка была голодна. Накануне миссис Уилкинс на редкость дружелюбно рассказывала о Меллерше и о том, как они устроются на ночь. Леди Каролина мало интересовалась этими вопросами, можно сказать, не интересовалась вовсе, но была мила и дружелюбна. И после этого ее оставили без ланча!

«Надо же, как я ошиблась. Я думала, что мне некуда будет деваться от незваных гостей, а получилось так, что обо мне совсем забыли!»

К счастью, она была не прочь немного поголодать. Она всегда считала, что еда отнимает у человека слишком много времени, а миссис Фишер к тому же всегда засиживалась за столом. У нее была привычка после еды долго грызть орехи и бесконечно отпивать по маленькому глоточку из одного-единственного стакана вина. Вставать из-за стола, когда не все еще закончили трапезу, было неудобно, поэтому приходилось терять время.

Случайно пропущенный ланч навел Крошку на мысль, что вместо него она может просто пить чай у себя в саду. Нетрудно было приучить прислугу в определенный час приносить поднос с чаем и легкой закуской, а такая замена экономила массу времени. Завтракать леди Каролина предпочитала рано утром, в постели, так что в столовую можно будет приходить всего один раз в день. Вечером Крошка всегда была в хорошем или, по крайней мере, в спокойном и довольном настроении, а значит, могла без особого ущерба для себя подождать, пока миссис Фишер покончит с десертом.

Годы светской жизни научили молодую леди терпимо относиться к чужим слабостям. Общество посторонних людей раздражало ее, но было настолько привычным, что даже это раздражение было вполне терпимым, лишь бы ее по возможности не трогали и, главное, не докучали ухаживаниями. Поскольку в данный момент в замке нет ни одного претендента на ее руку, терпеть вечерние сборы за столом стало проще, чем обычно.

Леди Каролину немного волновало, что скоро приедет муж миссис Уилкинс, но она надеялась, что он окажется исключением из общего правила или, хотя бы, не сможет из-за присутствия своей жены преследовать ее слишком часто. С некоторых пор Лотти не казалась ей человеком, которым можно с легкостью пренебречь, а значит, вряд ли Меллерш представлял серьезную угрозу ее спокойствию.

Крошка откинулась в шезлонге, положила голову на подушку и в который раз за это утро решила, что самое время подумать о том определении красоты, которое ни с того ни с сего пришло ей в голову накануне. Никогда в жизни она не занималась этим и не предполагала, что сам процесс обдумывания чего-либо так сложен. Мысли разбегались, и, начав размышлять о своем прошлом и том странном слове, которое пришло ей сегодня в голову, она не заметила, как полностью сконцентрировалась на проблеме приезда мистера Уилкинса. Она рассматривала ее со всех сторон. Это было просто, хоть и не очень приятно. Кроме общих трудностей, которые сулило появление мужчины в дамском обществе, у нее были еще собственные опасения, подтвержденные опытом. Из вечернего разговора с Лотти она уже немного поняла характер этого мужчины и была уверена, что он неизбежно начнет за ней ухаживать. Конечно, такая возможность не приходила в голову его жене, а Крошка не могла говорить с ней об этом. Мистер Уилкинс мог еще оказаться исключением из общего правила. Она чувствовала, что в этом случае почти полюбила бы его. Увы, она серьезно подозревала, что чуда не произойдет и этот адвокат окажется таким же, как и джентльмены из высшего общества, на каждом приеме докучавшие ей своими комплиментами, наперебой приглашавшие танцевать и осыпавшие любовными записками.

Женатые мужчины не были исключением из общего правила. С ними было даже труднее, потому что, как только у них разгорались глаза, это замечали их жены, и леди Каролине приходилось выдерживать двойной взрыв внимания: с одной стороны за ней следили влюбленные глаза, а с другой — подозрительные.

Крошка вовсе этого не хотела, но так случалось всегда. Все жены считали, что она хочет заполучить себе их мужей, даже те, которым они вовсе не были нужны. Как ни странно, но женщины, которые не знали, как избавиться от своих спутников жизни хотя бы на один вечер, когда те мирно сидели дома, немедленно проникались возмущением, как только они бросались следом за юной красавицей, забыв обо всем, в том числе и о своем семейном положении.

Воспоминание о множестве подобных ситуаций и мысль о том, что один из мужчин может действительно оказаться рядом с ней, нагнало на Крошку скуку, и она немедленно снова заснула.

Проснувшись, она продолжила думать о том же. Ее интересовало, как поступит миссис Уилкинс в случае, если ее муж окажется таким, как все, и не испортит ли это ей отдых. Она, казалось, хорошо понимала других людей и легко ко всему относилась, но будет ли это так, если дело коснется ее мужа?

Крошка положила ноги на парапет, выпрямилась и начала думать, как поступить. Возможно, стоило поговорить с миссис Уилкинс и осторожно намекнуть ей, как обстоит дело. Если описать ей свое отношение к чужим мужьям, возможно, удастся все уладить. Она должна знать, что леди Каролина хочет побыть в одиночестве, хотя бы пока они здесь. Но такой разговор тоже был опасен. Он предполагал определенную степень дружеских отношений, к тому же, если мистер Уилкинс окажется достаточно хитрым и проникнет в сад, его жена подумает, что Крошка ее обманула. Было бы ужасно прослыть обманщицей из-за какого-то мистера Уилкинса, но некоторые женщины становятся очень странными, если дело касается их мужей.

Еще одно обстоятельство смущало молодую леди. С некоторых пор она начала очень неплохо относиться к Лотти. Ее опасения насчет людей, которые превратно понимали обычную вежливость и считали ее попыткой завязать дружеские отношения, редко когда не оправдывались. Лотти оказалась исключением из этого правила. Она не преследовала леди Каролину и даже не попыталась напомнить ей о пропущенном ланче. Такая самостоятельность заслуживала награды, и Крошка чувствовала, что сама будет очень сожалеть, если из-за нее между супругами возникнут разногласия. Она видела, что миссис Уилкинс очень ждет своего мужа, даже несмотря на некоторые опасения, связанные с общей комнатой. Меньше всего Каролина хотела стать причиной огорчения для молодой женщины, которая оказалась неожиданно деликатной и не заставила ее пожалеть о своем внезапном порыве.

В половине пятого Крошка услышала звон посуды за кустами дафний и решила, что ей принесли чай. Она выглянула и увидела, что чай накрывали для всех, даже не спросив, согласна ли она. Все знали, что Крошка здесь, но никто не спросил разрешения накрыть чай в ее саду и не принес ей прибор. Она решила, что Франческе нужно дать строгий приказ спрашивать о таких вещах, но сейчас она слишком проголодалась и решила выйти к столу. Каролина приближалась с ленивой грацией, которая была частью ее очарования, и думала о миссис Уилкинс. Как бы то ни было, эта женщина не стала навязываться, несмотря на вчерашнюю беседу. За это Крошка могла простить ей даже то, что она выходила к обеду в шелковой блузке. Ненавязчивость миссис Уилкинс была так прекрасна, что Крошка подошла к чайному столу в надежде поговорить с ней. Но Лотти за столом не оказалось.

Миссис Фишер разливала чай, а миссис Арбитнот пыталась положить ей спагетти. По итальянскому обычаю их подавали к каждой еде, вне зависимости от того, заказаны они или нет. Крошка заметила, что каждый раз, как пожилая леди предлагала что-то младшей, та в ответ предлагала ей спагетти, но не поняла значения этой игры. Ее интересовало другое.

— Где миссис Уилкинс? — спросила она, беря тарелку.

— Я не знаю, — ответила миссис Арбитнот в то время, как лицо миссис Фишер выразило полнейшее отсутствие интереса к этому вопросу.

Она сосредоточилась на еде, стараясь не обращать внимания на своих молодых соседок. Проделка с макаронами изрядно обидела старую леди. Она отлично понимала, что миссис Арбитнот заметила ее нелюбовь к этому блюду и старается по-своему ее уколоть.

Оказалось, что миссис Уилкинс никто не видел с самого завтрака. Пить чай без нее было скучно. Миссис Арбитнот матерински заботилась о Крошке и так уговаривала ее поесть, что та уже кипела от злости. Несмотря на голод, превосходно приготовленные спагетти не лезли Крошке в горло. Всю жизнь она находилась под материнским присмотром и невыносимо устала от постоянной заботы. Ей очень хотелось есть, и она не понимала, почему ее нужно уговаривать. Крошка попыталась ответить резко, но у нее снова ничего не получилось. Ее красота исключала проявление любых недобрых чувств. Поэтому она покорно ела и в то же время мечтала, чтобы ее заботливая соседка хоть на минуту отвернулась и перестала портить аппетит. В результате, для человека, который не ел с самого утра, Крошка съела очень немного и без особого удовольствия. Она и сама не сознавала, насколько расстроило ее отсутствие Лотти. Видимо, подействовало то, что она провела все утро в раздумьях о ней и о Меллерше. Ей хотелось немного поговорить с молодой женщиной и выяснить, что она за человек. Возможно, это помогло бы решить, как вести себя с ее мужем.

Однако Лотти не было, а миссис Арбитнот с ее навязчивой заботливостью не вызывала у леди Каролины желания пообщаться, поэтому она постаралась как можно быстрее покончить с едой.

Миссис Фишер сидела прямая, как памятник, и старалась не поднимать глаз от своей тарелки. У нее был странный, беспокойный день. С самого утра в замке не было ни души. Никто из трех ее компаньонок не вышел к ланчу и даже не предупредил, что не придет. Миссис Арбитнот почти случайно оказалась за чайным столом и до прихода леди Каролины вела себя очень необычно.

За долгие годы пожилая леди привыкла, что все вокруг идет согласно заведенному раз и навсегда порядку, и любое нарушение этого порядка выводило ее из себя: «Если в замке живет несколько человек, то простейшая вежливость требует, чтобы они в положенное время встречались за едой. Похоже, что здесь никто об этом не знает. В особенности та особа. То она опаздывает к столу, то вовсе не приходит. Судя по всему, здесь одна только я знаю, что такое хорошие манеры. Очень печально. Молодежь в нынешнее время ведет себя странно, даже самые лучшие из них».

Миссис Фишер считала миссис Арбитнот весьма достойной молодой женщиной и хотела хорошо к ней относиться, но некоторые из ее привычек были очень неприятны. Например, на каждое предложение за столом она откликалась, точно эхо. С точки зрения миссис Фишер, если один человек предлагает чаю, то ответ может быть только «да, с удовольствием выпью еще чашечку», или «нет, спасибо, что-то не хочется», или еще что-нибудь в этом роде. Однако миссис Арбитнот ухитрялась каждый раз добавлять «а вы?», превращая ответ в вопрос. Этот номер она проделала за первой совместной трапезой и сделала то же самое за завтраком и чаем — двумя трапезами, на которых миссис Фишер изначально собиралась играть роль хозяйки. Она считала, что и по возрасту, и по опыту имеет право занимать это место. Разве когда-нибудь эти молодые женщины встречались с такими же великими людьми, которых знала она? Разве они знали, как нужно поступать? Она терялась в догадках, почему миссис Арбитнот ведет себя так неуважительно.

Впрочем, гораздо больше старую леди беспокоило другое: она весь день не могла найти себе места. Стоило ей взять книгу или начать писать Кейт Ламли, как тут же что-то заставляло ее встать и идти на балкон любоваться морем. Затем она возвращалась обратно, читала или писала несколько строчек и снова поднималась. Весь день прошел впустую, а миссис Фишер ненавидела тратить время зря. Никогда в жизни с ней не бывало такого. Даже в юности миссис Фишер не любила слоняться без дела, даже в детстве не помнила, чтобы когда-нибудь ее тянуло порхать с места на место без малейшей возможности сосредоточиться хоть на чем-нибудь полезном.

Дело было не в том, что она так и не дописала письмо Кейт, оно могло подождать. Другие думали, что ее приезд — дело решенное, и это было только к лучшему. На самом деле миссис Фишер предпочла бы, чтобы комната была оставлена за ней, но Кейт не приезжала. Главное то, что теперь мистер Уилкинс наверняка не сможет занять пустующую комнату и ему придется устроиться так, как положено, то есть в одной комнате со своей женой. Угроза приезда мисс Ламли была по-своему даже лучше ее присутствия.

В том состоянии беспокойства, в котором находилась миссис Фишер, ей не хотелось встречать старых знакомых. Для ее достоинства было унизительно целый день слоняться туда-сюда, она не хотела, чтобы кто-нибудь это видел. Они с Кейт были знакомы уже много лет, но эти отношения давно уже превратились из искренней дружбы в привычку двух старых, одиноких людей. Довериться ей, тем более пытаться объяснить то, чего миссис Фишер сама не могла понять, было совершенно невозможно.

Хуже всего, что старая леди не могла найти утешение даже там, где привыкла искать его уже много лет. Она привезла с собой книги своих великих покойных друзей, но не могла сосредоточиться ни на Браунинге, который долго прожил в Италии и, казалось, был самым подходящим на сегодняшний день писателем, ни на Рёскине, чьи «Камни Венеции» она привезла с собой, чтобы перечитать в очередной раз.

Даже интереснейшая книга, которая нашлась в гостиной миссис Фишер и рассказывала о домашних делах германского императора, и та не смогла привлечь внимания пожилой леди. Между тем в ней были любопытные сведения о его рождении и о том, что во время асcouchers[7] произошло с его правой рукой. Книга была написана в девяностых годах, до того, как император стал величайшим грешником в Европе (по крайней мере, старая леди была совершенно уверена в этом).