Неподвижная земля

Спуск круто обрывался в длинную, просторную долину, замкнутую ослепительными на солнце меловыми горами, а в конце и был Сенек, совхозная ферма. Но съехать тут можно было — впереди виднелись следы колес. К этому времени мы обогнали автобус. Зина, увидев, что едет в нужном направлении, почувствовала храбрость и развила скорость.

На подъезде к поселку с одинаковыми стандартными домиками, вытянутыми в одну улицу, мы обратили внимание, что автобус стоит позади на дороге. Может, что-то случилось…

Вокруг катались на велосипедах казахские ребятишки. У одного, к великой, должно быть, его гордости, вместо обычного руля была закреплена автомобильная баранка.

К нам подъехала грузовая машина, обогнавшая только что автобус, и я спросил у шофера, в чем там дело, не надо ли за ними вернуться.

— Ай, нет, не надо, — ответил он, притормаживая, — Женщины… В гости едут — пыль стряхивают, платки надевают… Хотят, чтоб красиво было.

Потом, проезжая через поселок, автобус несколько раз останавливался и с каждым разом все больше пустел. А наш путь дальше вел — там, за поселком, были юрты, пять или шесть юрт. В том числе и юрта Мадена.

Самого старика дома не оказалось — он с утра отправился в степь, к отаре, но вот-вот должен был вернуться. На шум моторов вышел какой-то аксакал, спросил у Абдымурата, кто он.

— Меня зовут Абдымурат.

— А чей ты сын?

— Сын Бердыбека…

Аксакал кивнул:

— Бердыбека я знал, знал…

Долго ждать нам действительно не пришлось.

Высокий и сухощавый Маден держался прямо, а он уже переступил порог шестидесяти трех лет. Седых волос у него не было, черные. Слово «старик» к нему как-то не подходило. Единственно, — слух немного нарушился, говорить приходилось погромче.

И Маден, и Абдымурат снова подтвердили, что Кожабай мало знает про Кемилхана. Кожабай почти никуда не кочевал от пекарни на Куули-маяке. У пекаря такая работа, хлеб каждый день нужен людям, отлучаться пекарь не может. И в Аксу он работает в пекарне, хоть и вышли ему года.

Когда речь зашла о Кемилхане и Бердыбеке, я спросил, как будет по-казахски проводник. Мои собеседники не сразу ответили. Может быть, это слово не часто употребляется потому, что все они знают дороги и тропы и нет необходимости, чтобы кто-то вел их от колодца к колодцу. Наконец Абдымурат подумал и сказал: жолбашчы. Глава дороги, хозяин дороги. Примерно так.

Кемилхан, самый старший из братьев, и Бердыбек, второй из них по старшинству, на протяжении нескольких лет нанимались проводниками в отряд С. Ю. Геллера, который базировался в Ералиево (тогдашнее название — Киндерли).

Отряд вел работы на очень разбросанной территории. Кемилхан и Бердыбек водили караван до Ташауза — через Устюрт и Заунгузские Каракумы, в Туркмению. В другой раз долго стояли лагерем во впадине Карагиё. С Геллером постоянно была жена. Ходила и ездила на работу в поле и делила все тяготы походной жизни.

Уже много позднее из других источников я выяснил — географ С. Ю. Геллер еще в середине двадцатых годов был одним из спутников академика Ферсмана, когда совет по изучению производительных сил Академии наук экспедицию за экспедицией направлял в Среднюю Азию и Казахстан.

Имя Геллера связано с открытием первой в Каракумах метеорологической станции в Зеагли. Он начинал в то время, когда еще не существовало точных карт для Каракумов и Мангышлака, и каждый отряд, каждая партия вели обстоятельную съемку.

В Карагиё необходимо было с точностью определить — впервые — глубину впадины. Кемилхан привел его на место — ниже некуда. Отметка — минус 131… Третья в мире из незатопленных и самая глубокая в нашей стране.

В заключении по отчету указывалось: «Геллер предложил создать в Карагиё гидроэлектростанцию, самотеком пропуская через нее воду из Каспия в количестве, которое может полностью испариться во впадине. Эта вода, проходя по системе самосадочных бассейнов, могла бы давать целую гамму разнообразных солей, необходимых для химической промышленности». Нечто вроде искусственного Кара-Бугаза. Идея — заманчивая и вполне осуществимая, но потом началось падение уровня Каспия…

Что вызывало к нему уважение многих людей, встреченных на каракумских, мангышлакских, устюртских переходах, — это тонкое знание жизни пустыни, безотказная готовность поделиться водой, хлебом и советом, если его попросят. И еще — умение слушать.

Кемилхана удивляло — зачем, например, начальник отряда на привалах у костра, за вечерним чаем подробно расспрашивает: вот, в очень давние времена и до последнего времени казахские кочевья в зимние месяцы можно встретить в таких местах, где нет ни одного колодца с пресной водой. Не пили же горько-соленую… Что же, — умели делать ее пригодной для питья? Вымораживали?..

На основе расспросов, на основе своих наблюдений и опытов он впоследствии разработал метод опреснения воды вымораживанием в промышленных масштабах. Проверка опытно-эксплуатационных установок в различных зонах пустыни вполне оправдала себя и по надежности, и по дешевизне.

Имя Геллера связано еще и… Но это уже — не с открытием, не с какой-то новой идеей, не с деловым предложением…

В одном из очерков А. Блинского я прочел, как однажды он весь день напролет ехал на юг Мангышлака, и на всем пути не встретилось «ни одной отары овец, ни одного косяка лошадей. Правда, в полдень промелькнула на горизонте цепочка верблюдов. Но кто знает, возможно, это был мираж, а может быть, — стадо Геллера».

Да, почти уже полвека в здешних песках рассказывают: однажды после окончания полевого сезона Геллер отпустил на волю вьючных верблюдов, и те со временем одичали, а их потомство ходит на свободе, стараясь держаться подальше от жилья и людей.

Не берусь подсчитывать, сколько тут процентов правды и сколько процентов легенды. Если о нем так упорно продолжают рассказывать, значит, оно есть в природе — стадо Геллера.

Для меня это столь же непреложно, как и то, что из конца в конец прошел эти пески человек из племени первопроходцев, а от колодца к колодцу его вели братья Кемилхан и Бердыбек, сыновья почтенного Тегисбая…

Для них — не было недоступных мест…

По следам старшего я и попал в Сенек.

— Кемилхан — после него, как и после Кулекена, не осталось фотографий — был такой же высокий, как Маден, и тоже долго не поддавался седине, порода у них одинаковая, у сыновей Тегисбая. Кемилхан до последних своих дней работал, не болел и умер как-то сразу, когда пришел его срок, — в Ак-Кудуке, там он много лет был зав овцефермой. Это уже после того, как он постарел, и ему трудно стало кочевать с геологами, с географами, которые не сидят на одном месте. А хороший проводник для всех изыскателей много значит. Тот же самый Геллер со знакомыми не раз передавал приветы Кемилхану. Геллер всем рассказывал, что добрая половина успеха его отряда принадлежит Кемилхану и его брату.

Маден слышал и о той истории со спасением людей, высаженных на остров Кара-Ада. Верно, что Кемилхан помогал Кулекену. Они вместе поскакали на пролив, где была лодка. Кулекен пошел морем, а Кемилхан с лошадьми двинулся обратно в Бекдаш… Позднее Кемилхан провожал часть спасенных в сторону Красноводска. Они на своем пути не могли миновать Куули-маяк, только Кожабай тогда там еще не жил, мальчик был. Он переехал в прибрежный этот поселок в тридцатых годах.

Кто были эти люди, Кемилхан не знал. Знал одно, — что им надо помочь… Впрочем, был там человек — тоже, как Геллер, исходил пустыню вдоль и поперек, прежде чем попал в руки белых. Худой, изможденный, и глаза у него были такие… Смотрит вроде на тебя, а тебя не видит. (Этот человек, выведенный в повести Паустовского под фамилией Шацкий, еще несколько лет назад был жив, глубокий старик; судя по рассказам знавших его в городе Ливны людей, он никогда не вспоминал о Кара-Ада.)

Кемилхана связывала с Кулекеном долголетняя дружба. Сестру ему отдал в жены, — в то время старый Тегисбай уже умер, и без Кемилхана, старшего в роду, это дело не могло решиться… Потом жизнь их развела. Но во многом они шли одинаковыми путями. Кемилхан ходил с «анджинирами», и Кулекен ходил с «анджинирами». И в то как раз время, когда будущее Мангышлака обретало ясные и зримые черты в мечтах энтузиастов, посвятивших жизнь освоению далеких пустынных краев.

О том, что я узнал в Сенеке, о новых подробностях, которые подтверждали предыдущие розыски, у меня было время подумать в кабине нашего «УАЗа», вторично — и теперь безнадежно — застрявшего в песке. Мы уехали в одиночку, раньше автобуса, и первый раз засели на песчаном подъеме, и нас вытащил случайный «ЗИЛ», а потом мы попробовали выехать в стороне — и забуксовали уже на самой вершине, где попалась неширокая полоска мелкого песка.

Зина повздыхала — почему она вчера, когда готовилась к поездке, не включила передний мост. Думала — обойдется… Правильно говорила ей мама, чтобы бросала она это шоферское дело. Семь лет назад Зина бедовала с автоколонной, десятидневный буран замел ее в степи под Семипалатинском. После того случая она полгода лежала в больнице, а потом долго не садилась за руль. Мама и слышать не хотела, чтобы она снова начала ездить.

Засели мы километрах в десяти от Сенека, и Зина в конце концов скинула туфли и побежала обратно в поселок за помощью, — дело шло к вечеру, и трудно было предположить, что кто-то появится на дороге и вытащит нас опять.

Я ждал, и наконец показался голубой автобус, как выяснилось — рейсовый, ходит из Аксу в Сенек. Шофер, сероглазый лезгин Мырза, вытащил нас и вывел на дорогу, на которой, по его словам, мы ни разу не забуксуем.

Обещание его сбылось. И все же, хоть дорога была хорошо видна, нам пришлось поплутать — уже в темноте — в поисках подъезда к Старому Узеню. Правда, сбиться окончательно мы не боялись. Надежными ориентирами нам служили газовые факелы на скважинах. Зина еще сказала, — как бы мы искали дорогу, если бы уже был построен завод, который начнет перерабатывать сопутствующие газы, и тогда факелы погаснут.

Через Старый Узень и через Новый, часам к пяти утра, мы вернулись в Шевченко.

VIII

А ведь началось с немногого — выяснить имя человека из бекдашских казахов, который заметил дымы над островом Кара-Ада, понял, что люди там терпят бедствие, и постарался принять меры к их спасению.

Но одна встреча тянула за собой другую, появлялись подробности — нужные и ненужные, возникала необходимость в новых поездках, и командировочные удостоверения пестрели отметками: Гурьев; Шевченко и Форт-Шевченко; Бекдаш и Кара-Ада (я очень жалел, когда сдавал ту командировку: на Кара-Ада даже прозаическая канцелярская печать отмечена крохотным изображением маяка); Красноводск… И снова — по тому же кругу…

В Красноводске поначалу не все складывалось так, как хотелось бы, и у меня выдался день — без всякой цели побродить по городу. Подумать только — я попал сюда впервые проездом в начале сентября 1942 года. Почти тридцать лет назад. А потом было то, что принято называть «вся жизнь».

Я прошел мимо старой аптеки, расположенной в одноэтажном здании — оно было построено сто лет назад, одним из первых в Красноводске, и, слава богу, его пока удалось отстоять от посягательств людей, которым кажется, что такой домишко не вписывается в современные ансамбли из стекла и бетона.

Мимо горсада я свернул на разноязыкий базар, где говор узбека из Ферганы мешался с армянским наречием переплывшего через море садовода из Нагорного Карабаха, вплеталась быстрая грузинская речь. А какой-то старик из Дагестана громко цхокал, отчитывая молодого парня, который, правда, не вступал с ним в пререкания, но, вопреки обычаю, сохранял на лице довольно независимое выражение.

На базаре в этот раз мне пришлось пожалеть, что оказалась стертой неповторимая надпись, запомнившаяся по прошлому приезду. На серой стене красными метровыми буквами было выведено: «МУСОР БРОСАТ ВьЯШИК».

От базара недалеко было до старого морвокзала (новый, куда теперь пристают суда, находится на другом конце города). Но ресторан на втором этаже работал. Хотя на часах было уже двадцать минут двенадцатого, дверь оставалась закрытой. Я постучал в стекло, и ко мне подошла женщина, которая в противоположном конце зала, у буфетной стойки, нарезала бумажные салфетки.

— А что это у вас закрыто? — спросил я.

Следовало ожидать, что она ответит мне грубостью. Но она даже чуть виновато улыбнулась и сказала через дверь, отодвинув занавеску:

— Да, закрыто пока… Буфетчицу и официантку увезли в милицию. У нас тут вчера драка была. Не знаю, сколько их там продержат, пока допросят.

На обратном пути возле горсада, мимо которого ведут все дороги, я поймал обрывок разговора. Говорила молодая, лет тридцати пяти, пышная, яркая армянка, а ее собеседник (условно его можно так назвать) лишь успевал ей кивать.

— Я могу один день в неделю дать отдых нервам? — говорила она, и ноздри у нее трепетали от непоказного волнения. — Хотя бы один день в неделю?.. Отдохнуть спокойно… — Очевидно, она жаловалась на кого-то, кто не позволяет ей сделать это.

Я прошел дальше, не дослушав. Но вид у женщины был такой, что если бы вдруг ее нервам действительно предоставили желанный покой, она бы почувствовала себя обойденной.

Стояло тепло, но облака то и дело наплывали на солнце, и море с утра успело принять множество самых разных оттенков — от светло-голубого до темно-серого, когда начинал ненадолго моросить дождь.

Из важных событий за весь день произошло то, что я купил в киоске возле горсада одиннадцатый номер журнала «Вокруг света».

Почему на моем пути появился Красноводск — об этом я уже писал. Писал и о поездке на колодец Суйли, к вдове Кулекена. Я собирался встретиться с Асеке и на этот раз, но Абдыхалык, красноводский редактор, сказал, что она — ушла… Потом и фельдшер Нуржуман, с которым я тоже повидался, добавил с грустью, что это был такой же самый случай, что и с Кулекеном: посочувствовать можно, облегчить немного страдания можно, а помочь — нельзя.

Непредвиденные обстоятельства, связанные как раз с покупкой журнала, требовали новых поездок, новых маршрутов, пока мне пришлось хотя бы мысленно вернуться в Форт-Шевченко — я прочитал в журнале добротный очерк «Лейла» идет в Гурьев». Его автор — А. Шамаро — поднял большой архивный материал, разыскал оставшихся в живых участников операции.

В ночь на 30 апреля 1919 года форт Александровский, занятый в ту пору белыми, был захвачен стремительным десантом кораблей Астраханско-Каспийской военной флотилии. Это было сделано в ответ на телеграмму Председателя Совнаркома Ульянова-Ленина от 24 апреля, где, в частности, говорилось: «…нельзя ли завоевать устье Урала и Гурьева», и дальше — известные слова об отчаянной нужде в нефти.

Захват Форта произошел настолько внезапно, что красным военморам удалось затеять успешную радиоигру с противником: сохранялась видимость, что Александровский по-прежнему в руках частей атамана Толстова. Так был перехвачен в открытом море паровой баркас «Лейла». На нем из Баку в Гурьев шел личный представитель Деникина, посланный им к Колчаку, — генерал Гришин-Алмазов. Сам генерал застрелился, не успев уничтожить документы совершенной секретности. Достаточно сказать, что в письме Деникина намечались планы совместного с адмиралом похода на Москву.

Я не стал бы пересказывать материал, добытый в упорных поисках (а я-то знаю, чего они подчас стоят) другим человеком, если бы меня не привлекло там одно обстоятельство. В Форте и до прихода белых находился на службе радиотелеграфист, белорус, родом из Могилевской губернии. Жил он здесь по-семейному, с женой, у них был грудной ребенок. Белые мобилизовали радиста, но после захвата Форта он принял сторону революционных моряков и доказал это делом: сам сидел на ключе во время оживленных переговоров с Гурьевом, где стоял штаб Толстова, и Петровском — о проходе «Лейлы». Радисты знают друг друга, и появление чьего-то чужого почерка могло их сразу насторожить и сорвать всю операцию. Для фортовского радиста это был риск, и немалый. Ведь красные вскоре оставили Форт — его трудно было удержать из-за оторванности от основных баз.

Теперь придется снова вернуться к «Кара-Бугазу». Но литература, как я уже говорил, в моих поисках все время вмешивалась в действительные события, и книга, и очерк — становились вполне реальными фактами.

История Кулекена связана с той группой заключенных, которую деникинцы высадили на острове Кара-Ада.

А была и другая.

Паустовский писал:

«…Остальные заключенные из Петровской тюрьмы… были высажены деникинцами на восточный берег моря, вблизи Кара-Бугаза. Эта партия заключенных пошла через пустыню в Красноводск… Незадолго перед этим белые были выбиты из Красноводска красными частями, наступавшими со стороны Ашхабада…

Заключенные шли в не затихавшем ни на один день песчаном урагане. Дул норд. Каждый час в конце страшного шествия, растянувшегося на несколько километров, падали выбившиеся из сил. Они кричали и звали передних, но остановиться надолго было равносильно смерти.

Первыми погибли женщины с детьми и матрос-инвалид, ковылявший по пескам на костылях. Передние уходили далеко, задние теряли их след, шли наугад в песчаную муть пустыни, шли до вечера, падали и лежали, зная, что помощи не будет ниоткуда».

Дальше там перечислялись люди, которые были среди этих трехсот. Грузин Халадзе, участник революционных событий в Персии. Штурман Бархударов — спокойный и отчаянный человек, он прославился тем, что из Астрахани доставлял оружие под самым носом у деникинских дозорных судов, а когда за ним погнались, он потопил пароход. Деникинские контрразведчики посчитали нежелательным и опасным старика Мухина, автора проекта «О социализации недр земли».

«Шествие мертвых» тянулось примерно в тех же местах, где много лет спустя остался один на один с пустыней шофер Дзуцев, где Кулекен гонял скот в Красноводск и где теперь провели высоковольтную линию на Бекдаш.

До города оставалось километров восемьдесят, и стало ясно, что им — не дойти. Начальство принял Мухин. Он, видимо, умел и действовать, а не только составлять проекты. Первый приказ его был: оставаться на месте и ждать помощи. А сорок наиболее выносливых пошли с ним к Красноводску. Через каждые три или четыре километра один из них оставался для ориентировки.

«До Красноводска дошли трое, — писал Паустовский. — Они упали на улице, но успели рассказать попавшимся навстречу красноармейцам о том, что случилось в пустыне. Через полчаса из Красноводска выслали верблюдов и помчались всадники отыскивать по живым вехам брошенных людей».

Спасти удалось, если быть точным, сто двенадцать человек. Это я выяснил из другого источника и ради этого, собственно, и завел разговор о захвате Форта в конце апреля 1919 года, о «шествии мертвых» к Кара-Бугазу и Красноводску — год спустя, в безлюдных совершенно местах, потому что прибрежные адаевцы в то время уже откочевали на летние пастбища.

В Бекдаше заведующий парткабинетом Танкабай Чампиков среди других материалов дал мне прочесть письмо — письмо из Махачкалы. Писал Иван Романович Калиновский — о том, что он в числе других ранней весной 1920 года шел на Красноводск, потеряв уже надежду дойти когда-нибудь до обжитых мест.

Я тогда — два с половиной года назад — запомнил фамилию и неожиданно столкнулся с ней в очерке А. Шамаро. Там была названа фамилия радиста, служившего в Форте: Калиновский. Правда, не указывались имя и отчество. Но трудно предположить, что в одно и то же время, в одних и тех же местах, с одними и теми же по существу событиями были связаны два разных человека, носивших одну и ту же фамилию.

Могло случиться, что в остросюжетных положениях, которые создавала гражданская война, Калиновский после успешного захвата «Лейлы» снова попал в руки деникинцев. Почему они его не расстреляли? Но не расстреляли же они штурмана Бархударова, вина которого была не менее тяжкой. Может быть, не хватило времени. А может быть, высадка на восточном каспийском побережье в системе наказаний почти приравнивалась к смертной казни.

Но… Я должен остановиться. Заманчиво, но нельзя слишком далеко вдаваться в область догадок. Я надеялся, что и это в конце концов выяснится. Ведь прошлое, которое кажется нам далеким, бывает и совсем рядом…

Совсем рядом…

Незримая, но и нерасторжимая цепь событий, человеческих взаимоотношений, поступков.

В самую первую мою поездку мы из Бекдаша отправились в Старый Кара-Бугаз. В начале повести я уже писал, что утро выдалось солнечное и тихое, но море не выглядело спокойным. Море, взлохмаченное недавним ветром, накатывало на берег, а вдали оно все было покрыто белыми буграми.

В провожатые мне дали Павла Лаврентьевича Соболева — из кара-бугазских старожилов. Он приехал сюда по вербовке в 32-м, еще холостым парнем. Пять или шесть лет спустя его послали в длительную командировку в Бекдаш, когда там было всего два барака. Из Бекдаша он ушел на войну — и на фронте, вспоминая о доме, представлял себе не живописные донские плавни, где прошло детство, а угрюмые, но свои, берега Каспия. Сюда он и вернулся после войны.

На всем протяжении берег — а дорога вела вдоль самой кромки воды — был выложен морской травой. Большей частью она была посохшая, темно-бурая, а та, что понабросана ночным штормом, ярко зеленела на солнце.

По дороге к нам подсел попутчик. Когда мы только перевалили гору Ала-Тепе и ехали по серому сыпучему песку, в стороне от дороги показались две юрты. Пестрая собака облаяла машину скорей по обязанности, чем от злости.

От этих юрт, махая обеими руками, к дороге бежал старик.

Жеткинчек притормозил.

— Нуреке это, — сказал он. — У нас на комбинате был, долго на сульфате работал. А с прошлого года вышел на пенсию и живет теперь, как нравится.

— Я его знаю, — отозвался Соболев. — Он в Сартасе работал, на северных промыслах… Тогда, в начале тридцатых, и потом всю дорогу…

Нуралы-ага попросил подбросить его до пролива. Там стоит его юрта, а сюда он приходил — искал потерявшегося верблюда. Да, нашел… Мальчик его пригонит.

На берегу во многих местах попадались выброшенные морем мертвые тюлени, двухпудовые осетры. Нуреке рассказал, он тут однажды нашел застывшую уже лису. Наверное, поленилась бегать, затаиваться, подкрадываться. Зачем, если рядом готовая добыча? Поужинала дохлой рыбой и отравилась.

Я спросил у Нуреке, не знал ли он в старые годы Кульдура — сына Алибая. Нуреке ответил, что несколько раз видел, тот приезжал к отцу и брату Шохаю. Шохай был человек оседлый. Он считался лучшим в Сартасе плотником.

Нуреке сошел, немного не доезжая пролива — в Ак-Тюбе, а мы переправились на другой берег (течение гнало скрипучий паром), пили чай в доме Алдана Джилкибекова, отца Жеткинчека, который никуда не захотел отсюда уезжать, живет тут постоянно — ведает паромной переправой.

После чая мы с Соболевым бродили по Старому Кара-Бугазу.

Если бы кто-нибудь задался целью — показать, как может пустыня без всяких войн и нашествий всего за четверть века уничтожить целый город, то трудно было бы найти для этого более подходящее место, чем Старый Кара-Бугаз.

Он представлял собой грустное зрелище, хоть умом ты и понимал: ничего тут нет сверхъестественного, нужно было — люди жили здесь, отпала необходимость — они ушли… От большого и когда-то оживленного, по рассказам, Дворца культуры осталась лишь бетонированная кинобудка, куда вела проржавевшая лестница. Среди этих разрушений, среди небольших барханов, наметенных на месте былых улиц, каким-то чудом выглядели два дома, сохранившиеся на окраине, сложенные из кирпича — двухэтажные, с непобитыми стеклами и неснятыми дверьми. Хоть сейчас въезжай и живи. (Так, впрочем, и поступают разные поисковые партии, когда Старый Кара-Бугаз оказывается на пути.)

Неожиданно мы натолкнулись среди песка на небольшой — полтора или два квадратных метра — участок, выложенный тщательно кафелем. Я спросил у Соболева, что здесь было раньше. Он осмотрелся, подумал и сказал: скорей всего — морклуб. Он же застал то время, когда суда еще проходили в залив через песчаный бар.