Неподвижная земля

Старик расколол один на три части и роздал внукам.

Самая младшая — дочка Жаныл — сморщилась и расплакалась от непривычного вкуса во рту. Но потом распробовала, и на лице у нее появилась улыбка.

Старшина, возившийся со своим вещмешком, тоже улыбнулся, подумал и добавил им еще несколько кусков сахару.

Ночью стойбище затихло.

Улегся огонь в очаге, и даже угли не вспыхивали. Полная луна повисла над барханами. В тишине слышался дружный, мерный хруст, лошади посапывали и пофыркивали.

Рахыш, недовольный присутствием чужих лошадей, как-то изловчился, дотянулся и лягнул пегого мерина. Тот обиженно и возмущенно вскрикнул. Рахыш — тоже, но у него в голосе слышалось явное злорадство.

Из густой тени к ним поспешно шагнул Касым. Вышел из юрты и старик. Они развели драчунов, и Касым вернулся на пост. Рядом с ним, спиной прислонившись к изгороди, устроился Абдрахман.

— Все тихо? — спросил он караульного.

— Тихо, — ответил Касым.

— А твой отец знает, что ты живой?

— Я писал ему в Джаныбек. Но если он куда-нибудь кочевал, письмо могло и не дойти. Но мы, наверно, будем там… Узнаю, где он, еще раз напишу…

— Напиши… Живой — должен писать отцу. А ты до утра будешь сидеть?

— Луна повыше поднимется, я тогда разбужу Халлыназара, после меня его очередь.

— Это который туркмен?

— Да.

— Ладно. Если твой диверсан придет, меня тоже разбуди.

Спать он пошел в ту юрту, где находились дети и женщины, — надежнее, чтобы снохи были рядом, когда на колодце так много молодых мужчин, тем более если кое-кто из них думает, что холостым лучше гулять, чем быть женатым. Касым еще какое-то время сидел один, посматривая, высоко ли поднялась луна.

Потом из большой юрты вышел, потягиваясь, боец-казах, который на протяжении всего вечера был вроде посыльного при старшине.

— Здесь… — негромко позвал он.

— Здесь. Я здесь, Сарсенгали, — отозвался тот.

— Иди спи. Я все равно не могу заснуть.

На рассвете и эта группа покинула Каркын.

Отдохнувшие лошади — тем более по утренней прохладе — шли резво. Проводником у них был старшина — он ехал впереди всех с командиром. Две юрты, обнесенные лохматой изгородью, и колодец в узкой лощине — все осталось довольно далеко позади, когда старшина обернулся и позвал:

— Касым!

Касым поторопил своего пегого, нагнал их и поехал рядом.

— Слушаю, товарищ старшина!

Это он произнес по-русски.

— Этот старик в Каркыне…

— Абеке?..

— Ну да, Абеке… Он правильно сказал, что когда-то хорошо знал твоего отца?

— Правильно, знал.

Старший лейтенант поинтересовался:

— А как ты думаешь, Касым… Вот Абеке — он стал бы укрывать чужих, если бы они пришли на колодец к нему за помощью? Или не стал бы?

Старшина не дал Касыму подумать, ответил за него:

— Нет, старик не стал бы. Нет… У старика два сына пошли на фронт воевать. Он сам говорил.

Они обогнули высокий складчатый бархан. Солнце еще не взошло, и всадники двигались, не отбрасывая теней. Было очень тихо.

Только временами слышался неясный шум — подвывал, собираясь с силами, далекий ветер.

V

В Каркыне Манал, подоив верблюдиц, вернулась к юртам.

— Может, придется долго искать, — сказала она Алибаю, который стоял возле изгороди, готовый в дорогу. — Я собрала тебе поесть.

— Что за подлец! — проворчал Алибай. — Он знал, что пришла пора воду таскать, баранов поить… В прошлый раз я поймал его чуть ли не под самым Еке-Утуном…

Абдрахман молча наблюдал за сборами.

— В сторону Еке-Утуна ты не ходи — предупредил он сына. — Я к вечеру поеду, как собирался. Если попадется мне атан, я сам пригоню.

Манал завернула в тряпочку чаю на несколько заварок — хорошо, чай оставили те, первые, что приходили к ним, — протянула Алибаю небольшой закопченный кумган, дала узелок с лепешками и вареным мясом. Все это он привязал к поясу и немного потоптался в нерешительности.

— Что хочешь спросить — спроси, — сказал Абдрахман.

— Ата… Можно я возьму ружье Джилкибая?

Старик вернулся в юрту и тут же вышел обратно с двустволкой и брезентовым патронташем.

— Возьми. Такой взрослый джигит, как ты, имеет право носить ружье. Только не жги зря патроны. Пороху теперь мало нам дают.

Алибай перепоясался еще и патронташем поверх кожаного ремня, стягивавшего чапан, закинул двустволку на плечо — дулами вверх.

Проводив его взглядом, старик сказал, вроде бы и не обращаясь к Манал, которая стояла рядом:

— Совсем большой парень вырос. Когда это случилось?.. А теперь вижу — год пройдет или два, женить надо.

— Девушку можно найти, если поискать, — тоже не обращаясь к нему впрямую с этим делом, откликнулась Манал.

Как и всякая женщина, она оживилась при разговоре о чьей-то женитьбе.

Хитрый старый атан отправился куда-то в бега, вместо того, чтобы работать. Наполнять небольшую водопоильную колоду пришлось верблюдицам, хоть и не их это было дело. Впряженные в мохнатый канат, они вышагивали в сторону от колодца — метров за семьдесят, прежде чем мешок из сыромяти появлялся на поверхности.

Абдрахман подхватывал каугу, опрокидывал, и кауга снова исчезала в черной пасти, а недовольные верблюдицы не спеша возвращались к колодезной насыпи. Одну из них вела Жаныл, вторую — Батыр, шестилетний сын старшей снохи, который во всем старательно подражал Алибаю.

Весь этот путь — туда и обратно — вместе с ними проделывали и верблюжата.

В небольшом загоне на склоне соседнего холма толклись и блеяли овцы — требовали, чтобы их поскорей напоили. Один только бородатый козел-вожак сохранял важное спокойствие.

Неподалеку обе девочки играли с козленком. На них от тандыра посматривала Манал. Она пекла лепешки.

Абдрахман снова наклонился, подхватил каугу и опрокинул в колоду. Поймав солнечный блик, шумно хлынула широкая светлая струя воды.

Верблюдицы стали приближаться к насыпи — в который уже раз. Старик, выпрямившись, заметил двух всадников. Знакомые — из тех, что совсем недавно ночевали в Каркыне.

— А-а, это вы, дети мои, — обратился к ним старик, когда они приблизились. — А я сперва подумал, уж не те ли, не чужие ли, о которых вы меня предупреждали.

Немолодой старшина спешился и ответил:

— Нет, это мы…

С ним был Сарсенгали, но Сарсенгали не задерживаясь сразу направился к тандыру, к Манал.

Старшина пошел к насыпи, и хоть он по-прежнему улыбался в усы, старик почувствовал — не с добром вернулись эти люди, которые пользовались его гостеприимством. Абдрахман на всякий случай приготовился к нападению, но все еще не мог поверить. Он выжидал… В руке у старшины появился нож. Ждать больше было нечего.

Абдрахман был мужчина, он никогда не прятался — он кинулся навстречу. Старшина отступил на шаг в сторону. Рывок сбоку — старик повалился лицом вниз, и старшина свободной рукой всадил ему нож точно под левую лопатку.

Все произошло настолько быстро, что лишь теперь закричала старшая сноха.

Абдрахман поднял голову и сказал:

— Будь ты проклят… И весь твой род…

Голова его снова сникла на сырой песок.

А у Манал уже не хватало сил кричать, и она прижимала к себе дочку там, у тандыра, и, замерев, сжавшись, следила за приближением Сарсенгали.

Батыр бросился на помощь — обхватил Сарсенгали за ноги, и тот затоптался, выругался. Хотел стряхнуть мальчишку, но не удалось.

— Не стрелять! Не стрелять! — крикнул старшина. Он снова был в седле.

Сарсенгали наклонился, притянул к себе Батыра, словно обнял, и мальчик сполз на землю. Мать, забыв обо всем, побежала на убийцу. Сарсенгали отступил немного в сторону и коротко замахнулся прикладом.

Жаныл, прижав дочку, бежала по вязкому песку — неизвестно куда. Ее настиг нож, брошенный сильной, меткой рукой. Она со всего маху распласталась на песке. Ее девочка барахталась рядом, хотела подняться — и не могла.

Возле Жаныл остановился конь, старшина спрыгнул, и пока конь беспокойно перебирал ногами и косил бешеным глазом, захлебнулся и смолк детский плач.

Старшина несколько раз воткнул нож в песок и легко вскочил в седло. По дороге к юртам он на всякий случай обернулся — удостовериться, все ли в порядке.

Женщина была неподвижна и девочка тоже.

Тягостную тишину нарушил протяжный скрип — на колодце провернулся блок. Обе верблюдицы — на всю длину каната — отправились за верблюжатами, которые отбежали в сторону.

Старшина и Сарсенгали за изгородью наскоро свежевали овец, тут нее, в загоне, на них безумными, остановившимися глазами смотрел козел-вожак.

— Не повезло… У-у, шайтан, не повезло… — цедил сквозь зубы старшина.

Сарсенгали, не отрываясь от дела, предложил:

— Жеке… Может, я останусь, подожду его?

— Е-е. А мы тебя будем дожидаться. Пусть думают — бандиты напали, которые от войны скрываются в песках. Тут атан был. А его нигде не видно. Этот щенок отправился атана искать. День может ходить, два может ходить. Сразу надо было, в ту же ночь. Начальник не хотел, чтобы все наши про это знали. Как будто можно скрыть…

Он вынул нож и двинулся к остальным овцам, которые испуганно жались у плетеной стены.

Потом возле неостывшего тандыра Сарсенгали завернул в ситцевую скатерку теплые лепешки, которые испекла Манал.

Старшина в юрте ворошил скарб в сундуке.

Взял он только пачку пятидесятирублевок — Абдрахман отложил деньги для поездки в райцентр. Из неисписанной ученической тетради выпало сложенное треугольником письмо Джилкибая.

Когда старшина вышел, Сарсенгали уже навьючил туши баранов на рыжего жеребца, Рахыш, мотая головой, беспрестанно оборачиваясь, вынужден был последовать за Сарсенгали.

Конские копыта погружались в песок, и усилившийся ветер тут же заметал следы.

В опустевшем Каркыне ветер мел песок и хлопал дверью большой юрты. Дверь некому было притворить.

В пыльной пелене солнце казалось тусклым.

Во второй юрте, некогда служившей счастью молодоженов, тикали ходики, подвешенные к деревянной стенной решетке. Но и они умолкли, когда наступила ночь.

К утру ветер улегся.