Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот, я вам… Прокляну! — монах подтянул чёрную рясу и напустился на уличных хулиганов, а те испуганно спрятались за изгородь.
— Благословите, отец, — Васса поставила свою ношу на землю, отряхнула дерьмо с подола и склонила голову, как того требовали правила общения с братией.
— Женщина с полными вёдрами — к удаче, — лукаво улыбнулся Митрий, быстро перекрестив голову женщины и её сына, которого Васса тоже подставила под знамение.
— Только не к нашей, — скотница разогнулась, воздохнула и посмотрела на монаха сверху вниз.
Кряжистый собеседник едва доставал худой и высокой женщине до плеча.
— Жаловаться на жизнь грешно, сестра, — Митрий снова погрозил пальцем хулиганам, которые высовывались из-за забора. — Господь наш Иисус милостив и прислал меня к тебе на выручку.
— Мне не нужна помощь, это всего лишь глупые мальчишки, — Васса бросила взгляд на метателей грязи и снова потянулась к вёдрам.
— Сестра, а ты не хотела бы приодеть своего мальца? — монах, наконец, перешёл к делу, и облизал потрескавшиеся губы (этой своей привычкой он сильно напоминал сытого рыжего кота).
— Но вы же понимаете, кто я? — тревожно ответила вопросом на вопрос ведьма.
— Разумеется, — засмеялся Митрий. — Но меня весь этот суеверный бред не интересует, и колдовство меня не берёт. Я ж святой человек. Свя-то-ша!
— Мама, это же самый благочестивый человек в округе, — вставил слово Мартин. — К нему всё село ходит за молитвами и лечебными травами.
— Правильно, ходит, — одобрил монах, уделявший мальчишке едва ли не больше внимания, чем Вассе. — И прошлой осенью добрые люди нанесли в лесную землянку так много тряпья, что мне сколько не надобно. А сжигать жалко. К тому же Господь велел делиться. Так что приходите и выбирайте, что надо — потом перешьёте. А то на ваши лохмотья смотреть страшно.
— Мне надо испросить разрешения у хозяев. Может, эта одежда им самим не помешает, — не верила своей удаче скотница.
— С Герасимом я договорюсь. Он мне должен, — Митрий снова облизнулся, подмигнул Мартину, и пошёл прочь.
Васса, её сын и свидетели беседы, сидевшие за оградой, долго взирали монаху во след. А когда святой отец скрылся из виду, и пространство снова наполнилось летающими конскими лепёшкам, вдруг распахнулась соседняя калитка. Из неё выскочила белобрысая пацанка и с такой яростью наорала на мальчишек, что те позорно бежали. Батый с Мамаем были посрамлены.
А вечером в хлев к ведьме впервые за несколько лет зашёл Герасим, и не только разрешил поход в лес к отцу Митрию, но и велел передать монаху поклон и котомку, в которую настрого запретил заглядывать и ни в коем случае не мочить. В тот момент казалось, что Господь и впрямь повернулся к двум несчастным созданиям своим прекрасным лицом.
Глава вторая. Надежда
Начиналось самое счастливое лето в жизни Мартина. Они с матерью шли к лесному скиту отца Митрия свозь доцветающий лес. Местами земля была ещё сыра, но тропа к месту обитания монаха находился в лучшем состоянии, чем проезжая дорога. Через канавы заботливо перекинули брёвна, торчащие ветки и сучья — подрубили. Дорога предстояла неблизкая, но необременительная. Всё говорило о том, что селяне ходят сюда много и часто, и отшельничество Митрия — очень условно. Ведь монах находился в лесу только летом, а когда ложился снег — отправлялся зимовать в Преображенское. В холодное время здесь без охоты и без дров не выживали даже истовые схимники.
Митрий был жизнелюбивым и мудрым одновременно, не напуская на себя монашеской мрачности. За это его и любили крестьяне. Между молитвами он собирал целебные растения и корешки — коллекции зелий в его землянке мог позавидовать любой знахарь-травник (и не только травник). К отшельнику приходили за лечением, благословлением и просто за житейским советом. Митрий не отказывал никому. Единственное, просил не тревожить его по воскресеньям, когда он придавался мыслям о Боге. Эту просьбу уважали даже разбойники — их среди друзей монаха, как говорили, тоже хватало.
Сельский поп Савва отчаянно ревновал своих прихожан к деятельному отшельнику и писал на него жалобы, куда только мог. Но ни одна из этих кляуз (кажется) успеха не возымела. А поток паломников к Митрию не иссякал. Не то, чтобы его скит был проходным двором, но монах в своём лесном уголке не скучал и, что важно, — не голодал, хотя и соблюдал все посты и причитающиеся его сану ограничения. Каждый гость считал своим долгом принести в лес что-то съестное или нужную в хозяйстве вещь. У разбойников вещи были краденными, но монах не брезговал.
Весь скит состоял из часовенки, которая была деревянной беседкой с крестом в навершие, и жилой полуземлянки. К ней и вышли Васса с Мартином в конце своего пути. Начинался день святого праздника Вознесения Господня, но в другое время скотнице было не вырваться — только по воскресеньям её не заваливали домашними делами.
Митрий если и был недоволен неурочным визитом, виду не подал. И даже велел (хотя и с сожалением) отказаться от церемоний с целованием рук. Герасимову котомку он куда-то забросил, а потом вывалил рухлядь на свежую траву, предоставив возможность тщательно её осмотреть. И под конец — накормил невероятно вкусной похлёбкой. Такой Мартин никогда не пробовал, ведь его детство проходило впроголодь.
После еды Васса и в скиту нашла себе работу. Трудиться в праздник — грех, но монах только что переехал, и его жилище нуждалось в срочной уборке. Сам Митрий к поддержанию чистоты был не приспособлен. Пока мать приводила землянку в порядок, мальчик рассматривал разбросанные повсюду книги — они считались драгоценностью даже по уездным меркам. Толстые обложки с защёлками были покрыты не менее толстым слоем пыли и плесени. Мартин рисовал пальцем на одном из огромных фолиантов, когда к нему подкрался монах.
— Умеешь читать?
— Не…
— А хочешь научиться?
— Не…
— Почему?
— Дед Герасим говорит: «Многой мудрости — многия печаля»9.
— Много знаешь о печалях?
— Не…
— И всегда делаешь то, что тебе говорит дед?
— Не…
— Так будем учиться?
— Будем.
— Тогда не хватай книгу сразу — это же священные писания. Я видел у твоей матери крестик, а у тебя — нет. Ты вообще крещён?
Они пошли к ручью. Чтобы ослабить атаки комариных полчищ, скит располагался не на берегу, а примерно в ста саженях от него. Нужно было немного пробежать вниз по склону — извилистая тропа выводила на небольшие мостки. Исток был ещё полон весенней силы и яростно бился о камни. Сверху на пришельцев пялилась пара сотен беличьих газ.
Монах велел Мартину раздеться до пояса, а потом долго бормотал молитвы, крестился сам и накладывал знамения на мальчика. Парню стало скучно, но тут Митрий резко развернул его спиной, подсёк ноги, схватил за шею и с криком «Аминь!» погрузил голову в воду. От холода свело виски, кровь в жилах ускорила свой бег, и мальчику показалось, что сейчас она хлынет из ушей.
Святой отец ослабил хватку. А Мартин, едва не ставший утопленником, в панике выскочил на мостки, отфыркиваясь и отплёвываясь. С волос стекали ледяные струи, лицо было перекошено. На мостках сидел улыбающийся Митрий и протягивал новообращенному нить с крестиком. Символ веры выглядел необычно. Небольшой, он был сделан из прочного дерева, одна из горизонтальных перекладин — длинная, а две другие очень короткие. Мартин рассматривал его, обтираясь и стуча зубами.
— Надевай, не бойся. Он наш, православный, не латинян, — успокоил мальчика монах и облизал свои губы. — Поверь мне, святоше.
— А что здесь написано? — мальчик указал на верхнее перекрестие.
— «Ставру икон», что по-гречески означает «образ креста», — отвечал отшельник. — Я же говорю — надо учиться читать.
— А если кто спросит, почему крест такой?
— Он не для того, чтобы хвастаться. Никогда не показывай его чужим. А спросят — скажешь: Господь послал…
— А остальное мне не ведомо?
— Не ведомо и не знаемо. Но верь, что он тебе ещё послужит. Где у тебя должна быть вера? В сердце. У сердца крест и храни.
Нить скользнула по мокрому телу, а груди коснулось тёплое дерево. И Мартин вдруг понял, что темп крови в жилах не стихает, сердце бьётся быстрее прежнего. Что мир вокруг словно приобрёл новые оттенки, и в голове прояснилось. Преображение было просто чудесным, и совсем не напоминало бодрость после купания в холодной воде. Мартин стал другим. А не прошло и двух недель, как некогда затюканный мальчик из хлева научился читать.
* * *
Дед Герасим прямо просветлел, когда скотница с сыном вернулись из леса и вручили своему хозяину ответную котомку отца Митрия. И тут же велел в следующее воскресенье готовиться к новой экспедиции в скит. А потом Васса с Мартином начали таскать странные передачки каждую неделю, и это продолжалась почти до Покрова.
Герасим мог бы легко отправить в лес любого из многочисленных сыновей и внуков, но почему-то предпочитал ведьмину службу. Он даже имя своей вскормленницы теперь стал произносить с особым смаком: «Васца». Взглянуть на то, что лежит в котомках, очень хотелось. Но это выглядело бы нечестно по отношению к монаху, который был необыкновенно добр к мальчику с матерью. И вообще: кто умножает знания — умножает скорбь.
В скиту Мартин запоем читал — книги у монаха были в основном по богословию и схоластике, а также по излечению болезней. Но это мальчика не беспокоило. Пока мать обстирывала Митрия в ледяном ручье, пока они вместе ходили по травы — всё же Васса оставалась ведьмой, и кое-что понимала в знахарском деле… На эти долгие часы мальчик выпадал из реальности.
Только однажды его вернул в мир задорный женский смех. Мартин в недоумении отложил книгу и выглянул из-за дерева, у которого сидел. Васса и Митрий возвращались из чащи, и мать заливисто хохотала. Оказывается, она умела смеяться! И монах в полной мере разделял это веселье. Его и без того красное лицо покраснело ещё сильнее. А борода сменила окрас с рыжего на фиолетовый. Однако отшельник и так почти всегда был в хорошем настроении. Но мать!..
Когда пошли грибы и ягоды, взрослые всё-таки вытащили Мартина из-за книг. Однажды они наткнулись на необыкновенно грибное место. Стоял сухой и тёплый сентябрь — бабье лето. Солнце из последних сил било свозь остатки листьев, испаряя лужи на шляпках грибов. Радуга расчёсывала паутины и мхи. Большой короб заполнился грибами мгновенно, но Митрия охватил такой азарт собирательства, что он, не помня себя, скинул рубаху, которую носил по воскресеньям вместо рясы, и принялся набивать её лесными дарами.
Солнце снова прокололо кроны, осветив спину монаха, и Мартин с удивлением обнаружил на ней четыре огромных чёрных клейма: «В.О.Р.Ъ». Мальчик уже открыл рот, чтобы спросить, но это время в подлеске яростно затрещало и захлюпало, птицы рванули в разные стороны, и к грибнице вышел огромный бурый медведь. Вокруг зверя роилось облако мошкары, а сам он источал невероятное зловоние. Мать сказала: «Ой!», и схватила сына под локоть. Ну, а отшельник просто повернулся к зверю и махнул: «Иди!». И князь леса, втянув ноздрями воздух, спокойно развернулся, и с тем же неимоверным хрустом принялся поламывать дорогу обратно в чащу.
Воистину, святоша был полон сюрпризов.
— Отец Митрий, а почему ведмедя величают именно так, — спросил парень совсем не то, что хотел спросить. — Это же «тот, кто ест мёд». Как его имя на самом деле?
— Есть легенда про Бера и Гада, — отвечал монах. — Вроде бы раньше это были два могучих демона — суть одно и тоже, но в разных воплощениях. Называть их настоящими именами запрещалось — иначе они могли украсть душу. Поэтому говорили иносказательно — «любитель мёда» и «ползающий по земле». Получалось «ведмед» и «змей». А потом явился апостол Пётр, и за все злодеяния обратил демонов в камни. Медведи и змеи стали обычными лесными обитателями, только сохранили странные имена.
— Это всё правда? Так было на самом деле? — с ужасом спросил мальчик.
— Конечно нет, — улыбнулся Митрий. — Всё это языческая чушь для глупых крестьян. Как и рассказы про ведьм и оборотней. Хотя Пётр по-гречески это и вправду «камень». А Иисус говорил: «Яко ты еси Петр, и на сем камени созижду церковь мою, и врата адова не одолеют ей»10.
* * *
Осень безысходно накрывала лес сыростью и холодом, и монаху пора было перебираться на зимовку в село. Перед Покровом Васса и Мартин принесли Герасиму последнюю котомку и приготовились к переселению в сенцы. Следующей ночью мальчик долго не мог заснуть и всё думал о тайнах, которые неожиданно пронизали их вроде бы унылую и монотонную жизнь. Устав вертеться, он выскочил во двор по малой нужде и увидел во тьме мерцание свечи. Мартин подобрался ближе и различил Герасима, кравшегося с котомкой в новый земляной погреб, вырытый всего полгода назад.
Эту кладовую хозяин лично запирал на огромный замок, и никого не пускал внутрь, игнорируя жалобы женщин на то, что им совершенно негде хранить варения и соления. Семья в последнее время практически перестала нуждаться, начав думать о расширении хозяйства и найме по весне батраков. Герасим отпёр дверь и спустился вниз. Больше не происходило ничего, и Мартин уже собирался вернуться в хлев, когда ночь вдруг закончилась и уши заложило от грохота. Глаза резанула вспышка, а на голову посыпались горящие щепки.
В несколько мгновений там, где находился погреб, возникла опалённая воронка, а остальной двор оказался завален пылающими досками, серебряными гривенниками и частями тела Герасима. Мартин обжёг ресницы и получил несколько царапин, а вот старого хозяина у него больше не было. Народ, собравшийся на грохот взрыва с соседних улиц, быстро загасил пламя, и крупного пожара удалось избежать. Но одной тайной стало меньше.
Теперь всё село было в курсе, что глупый монастырский крестьянин Герасим Агафонов, упокой Господь его душу, зачем-то хранил в своей кладовой пороховую бочку. И не просто хранил, а подходил к ней с открытым огнём, рискуя жизнью не только своей, но и всех домочадцев и (быть может) — половины села, если бы ветер в ту ночь оказался сильнее. Ну, а Мартин, в довершение в этому, ещё и понимал — что именно, и для кого они так долго таскали в лес.
— Значит — «воръ», — размышлял парень, потирая ссадину на подбородке.
Так закончилось самое счастливое лето в жизни Мартина. А в начале следующего года он сжёг свою мать.
Глава третья. Дуболго
В мордовской крестьянской семье были два старших брата и младшая сестрёнка по имени Дуболго Пичай. Их родители умерли, а братья вскоре женились, и привели в дом своих благоверных. Но золовки заподозрили, что девушка — будущая ведьма, и невзлюбили её. Однажды жёны дождались, когда братья уехали на охоту, и позвали Дуболго с собой в баню (разумеется — мыться). И там вместо воды окатили голую колдунью расплавленным воском из чана. Та упала словно подкошенная — воск покрыл её тонким слоем, залил уши и горло.
— Беда стряслась, ой беда, — такими словами встретили коварные женщины своих мужей. — Ваша сестрица внезапно лишилась чувств, и умерла.
Братья глядят — лежит Дуболго на лавке словно живая, только глаза закрыты (что самый верный признак погибели). Зарыдали они, и отнесли упокойницу на высокий холм с видом на реку. Возвели там над гробом крышу, оставили два лукошка пшеницы с двумя чашками воды, да вернулись домой.
По случаю через этот холм ехал юный мордовский князь. Его конь учуял пшеницу, и потянул наездника в сторону. Князь заинтересовался, приоткрыл гроб. Смотрит: лежит в нём мертвая ведьмочка неописуемой красоты. А князя в дороге сопровождала его кормилица.
— Что-то с этим телом не так, — говорит старушка. — Давай возьмём его с собой и покажем нашим знахарям.
Пока скакали в терем князя, кормилице пришла в голову одна мысль. Как прибыли, приказала она слугам отнести мёртвую красавицу в баню (разумеется — мыться). Натопила там посильнее, раздела девицу и начала хлестать веником. А у той на тёплом полке руки и ноги размякли. Потом смотрит старушка — у покойницы из ушей и изо рта воск закапал. А как он вытек, Дуболго задышала и вскоре очнулась, словно ото сна.
Хотела девушка вернуться домой и посчитаться с невестками-предательницами. Да князь не пустил.
— Судьба свела нас не для мести, — сказал вождь. — А для любви. Выходи за меня. А то, что ты ведьма — так это ещё и лучше. Здоровей и сметливее будут наши дети11.
* * *
Беда одна не приходит. Вскоре село узнало, что девка Васса, живущая на дворе покойного Герасима Агафонова, снова беременна. Для нравов патриархальной общины это был перебор — ведьма, да еще и гулящая. Среди воров, зимовавших в селе, находились люди свободных нравов, державшие по жене в каждой деревне Приценья. Некоторые селяне при живой супруге занимались кровосмешением со своими снохами, особенно, если сыновей забирали в рекруты. И подобные шалости не казались великим грехом, если не рассказывать о них попу Савве. Но Васса собиралась родить уже второго ублюдка, причём от разных отцов. И залетела на этот раз от монаха. Скандал был почти уездного масштаба.
Тем временем из уезда (из самого Тонбова) в Преображенское прибыл дознаватель. Но не по душу Вассы, а разбираться со взрывом погреба. Важный гость сразу вызвал на пытку Мирона Герасимова, нового главу семьи и среднего сына виновника происшествия. С допроса Мирон вернулся весь чёрный и больной, посмотрел на живот захребетницы и рявкнул:
— Пошла вон!
Рассчитывать на помощь отца Митрия не приходилось. Как только по селу разлетелся слух (все же понимали, к кому ходила Ульяна всё лето), отшельник убрался каяться в Солотчу. Можно было не сомневаться, что донос попа Саввы на прелюбодейство уже лежит на столе архимандрита.
«Вот и пособирали целебные травы», — зло думал Мартин о матери, которая упорно предпочитала необычных мужчин. Видимо, выбирая только тех, кто мог ей дать лишь новые горести и боль.
С великим трудом, и после долгих уговоров, домашним бабам удалось добиться для Вассы и её сына разрешения убраться не на улицу, а обратно в хлев. Стоял декабрь, сквозь дыры меж бревнами забивался снег. Мороз превращал кожу в слюду. И даже привычным к холоду ведьме и её выродку спать в сарае было тяжело. Печь отсутствовала, а костёр разводить (разумеется) было нельзя. Одеяла и тулупы не помогали. Сердобольные бабы вечером передавали им горшки, набитые горячими углями. Их хватало до полуночи. Дальше приходилось вставать каждый час и отчаянно прыгать, разогревая конечности. Иначе утром можно было не проснуться.
— Спите с коровами, — советовали бабы. — От них тоже тепло.
— Корова глупая, в темноте развернется и зашибёт. — возражал Мартин. — Хорошо, если насмерть. А нет, так до конца дней будешь на одной ноге прыгать, или останешься дураком с приплюснутой башкой. Лучше замерзнуть насмерть, чем такая жизнь.
От несправедливости нового хозяина двора в крови мальчика бушевал пожар. Он и не давал Мартину расклеиться и разболеться. А вот из Вассы сидящий в животе ребёнок вытягивал последние соки. Её лицо сначала побледнело, потом — позеленело. Глаза впали, а чахотка мучила женщину даже во сне. Она падала без чувств по нескольку раз в день, и Мартин уже был готов на совместный побег (если мать вообще способна на дальний путь) в их прежнюю деревню, но не успел это предложить.
В самую студёную крещенскую ночь он проснулся и не услыхал рядом тяжёлого дыхания матери. Растормошить её он не смог. Тело, в том числе живот с плодом, одеревенели. Наплевав на возможные кары, парень вломился в хозяйский дом и разбудил бабу Авдотью — вдову Герасима. Та брезгливо ощупала лицо и руки Вассы и спокойно сказала сразу за всех: «Отмучились!».
И это стало только началом кошмара. Поп Савва отказался отпевать ведьму и хоронить её на сельском кладбище. То есть прилюдно он не мог назвать усопшую ведьмой — иначе бы его самого лишили сана как еретика. Но священник сочинил байку о том, что Васса, погрязнув в грехе, якобы сама наложила на себя руки, и тем самым пошла против самого Господа.
Мирон Герасимов, опасавшийся обвинения в двойном убийстве из-за изгнания беременной женщины зимой в хлев, поповскую версию поддержал. А кто таков Мартин, чтобы его слушали?
— Вот, — Мирон вручил мальчику лопату, и кивнул на дровни. — Тело отвезёшь в лес. Домашние помогать тебе не станут: бабам я запретил, а парни и сами не хотят. Ссориться с попом нам не с руки.
В лес Мартин не пошёл. Не помня себя, он дотащил негнущийся труп до кладбищенской ограды и принялся рыть там снег. Под снегом оказался мёрзлый грунт, который не брала деревянная лопата. Мальчик сходил за дровами и наломал с кустов сухих веток. Он с огромным трудом развёл огонь и попытался прогреть почву. Та покрылась шипящими лужами, но осталась твердокаменной. Без железных инструментов зимняя земля Вассу к себе не пускала.
Короткий январский день быстро перетекал в сумерки. Над погостом порошил мелкий снег. Потрескивал угасающий костёр. Мартин стоял без сил, и не знал, как быть. Просто выбросить тело матери в сугроб он не мог. Она же была ведьмой — и её неупокоенная душа станет вечным проклятием этого погоста, да и всего села. Парень ещё раз уставился на огненные языки, и решился.
Он снова сходил за дровами и вскоре у кладбища полыхала крода, которую смогли бы увидеть даже в соседней Липовке — а до неё было верст десять по полям. Одежда покойной занялась мгновенно, и Васса просто растаяла в пламени. Наверное, для ведьмы это даже лучшая участь, чем обычное погребение. Прости, Господи.
Мартин стоял пред ревущей стихией, и в этом огне догорало его детство. Вместе с остатками веры в людей.
* * *
Как ни странно, выяснилось, что никаких запретов на изготовление пороха в крестьянских дворах не существует. Другой разговор, что это было столь муторно, что подобным давно никто не занимался — оставив производство на откуп пороховым фабрикам. А найти тех, у кого Герасим скупал опасный товар (и кому его сбывал), не удалось. Дело заглохло. Да и засиживаться в Преображенском дознаватель не планировал.
Между тем, никто не понимал, что делать с сиротой дальше. Для отхода на промысел или рекрутской повинности он был ещё слишком мал. Служкой в монастырь его (быть может) и взяли, но он не желал этого сам — боялся встречи с отцом Митрием. Можно отдать насильно, но кому охота с этим связываться? А остаться в прежней семье юноша не мог. Бывшие подворники чувствовали в нём такую лютую ненависть, что боялись находиться поблизости.
Поделиться книгой: