Семья Зитаров, том 1

Наконец все неприятные формальности совершились, и компания направилась к дому: Ингус с Карлом впереди, Зитар, за руку с Янкой, за ними.

— Ну, как там было? — спросил Карл. — Верно, что в Северном море волны высотою с церковь?

— Бывают даже и выше, — тихо сказал Ингус, убедившись предварительно, что отец не слышит их разговора. Затем шепотом добавил: — Я там видел дельфинов. Прыгают в воде и пускают вот такие фонтаны.

— И ты тоже салаку кормил?

— Ничуть. Я хорошо переношу море. А знаешь, у меня здесь что-то есть, — Ингус многозначительно указал на руки. — Я потом покажу. Только не говори Эрнесту.

— Не скажу. Эрнест еще в школе: опять оставили без обеда. А Эльза нарисовала наш «Дзинтарс».

Их беседу прервал старый Амис. Не обращая внимания на новый костюм Ингуса, он встал на задние лапы, пытаясь лизнуть друга в лицо. Бранить его сегодня казалось неудобным, но нельзя же ему позволить пачкать костюм.

— Ну, успокойся, ты хороший, да, да, очень хороший, только немножко глупенький, — Ингус ласково оттолкнул собаку. Он любовался теперь флаг-мачтой. Эх, сбросить бы мешок да взлететь по ступенькам до реи, показать мальчикам, как это делают матросы! Если бы не было поблизости отца… Ничего, и после успеется! Хорошо, если бы и мать увидела.

— Что у тебя такое четырехугольное в мешке? — поинтересовался Карл.

— Погоди, скоро увидишь, — Ингус зарделся от радости, вспомнив гармонь. Черт побери, как все-таки приятно вернуться домой с такой массой новых вещей! Жаль, что не научился курить и не купил гнутую английскую трубку. Эрнест лопнул бы от зависти! Стоп, молодой моряк! Ты больше не принадлежишь себе. В дверях показались все домашние: Ильза, Криш, мать и остальные. Все чему-то радуются, улыбаются и чуточку стесняются, да и сам ты покраснел до корней волос.

Ну, теперь начнется! С другими еще ничего, можно подать руку и сказать «здравствуй», а вот мать придется поцеловать. Оно бы ничего, мать хорошая, но на что это будет похоже, если мужчина и вдруг… целуется. Почему нельзя поздороваться так же, как с другими? А если уж это непременно надо, то позже, когда никто не увидит. Вот тебе и раз: Эльза тоже чмокает его в щеку. Наверно, у всех женщин такая привычка. Ну что они в этом видят хорошего? И нет им дела до того, что переживает мужчина.

Покончено и с этим. Молодой моряк может сесть за стол. Словно предчувствуя возвращение путешественников, мать сварила из петуха суп с клецками.

— Ешь, как следует, сынок, — приговаривает она. — Я тебе подолью еще.

С лица ее не сходит улыбка. Она с гордостью смотрит на взрослого сына. Как он загорел! Какие у него сильные красные руки! Он ходил в Англию, в Испанию! На душе ее теплеет, глаза застилают слезы. Ингус замечает это, и ему становится не по себе, он опускает глаза, а кусок вкусной петушиной ножки застревает в горле. Все очень хорошо, не случилось ничего плохого. Следовало бы радоваться и смеяться, но не смешно. И опять все тот же вопрос:

— Так где же все-таки лучше: дома или на судне?

К чему такое спрашивать? Точно они не знают, что нигде не бывает так уютно, приятно и тепло, как в Зитарах, но разве об этом скажешь? Ингус пожимает плечами.

— На судне у нас была целая бочка изюма… — шепчет он Карлу. — Я ел, сколько хотел.

— А ты не захватил с собой?

— Нет. Мне не во что было насыпать. Зато у меня есть банка сгущенного молока.

У маленького Янки загораются глаза: он еще помнит этот сладкий тягучий напиток, привезенный однажды отцом.

После обеда Ингус открывает свой морской мешок. Сегодня раздает подарки он. Сначала получает традиционную шелковую шаль мать — это подарок сына.

— Спасибо, спасибо сынок, — она так радуется, словно у них никогда не было возможности купить такую шаль. Затем слышится треск бенгальских свечей, переливается перламутр раковин; Эльза смотрится в ручное зеркальце, а маленький Янка испытывает в кадушке с водой моторное судно. Лишь после этого Ингус вынимает гармонь и исполняет марш. Музыкальные таланты Ингуса вызывают всеобщее восхищение.

— Теперь ты можешь ходить по усадьбам играть на вечерах, — одобрительно замечает Криш.

— Лучше уж на судах, — смеется Ингус и играет матросский вальс.

Много лет спустя он вспомнил этот разговор, когда в Солфорде на большом канадском пароходе случилось несчастье со вторым штурманом, но это было позднее, значительно позднее. А сейчас матросский вальс звучал бодро, торжествующе. В брезентовом же мешке лежала банка сгущенного молока, и маленький Янка не отходил от брата ни на шаг.

— Ингус, когда ты ее вынешь?

— Подожди, Янка, я еще сыграю для бабушки.

Наконец, обласканный и отпущенный бабкой, Ингус вытаскивает банку с молоком, прячет ее в карман и кивает Карлу и Янке. Они поодиночке выбираются из комнаты, чтобы не заметил Эрнест, и встречаются за погребом. Карл принес с собой старый напильник, Ингус протыкает дырку в банке, пробует сладкое содержимое, потом передает братьям. Может ли на свете быть что-либо вкуснее? Они по очереди сосут заграничное молоко, облизывают липкие губы и оглядываются, не видит ли Эрнест.

Пустую банку отдают Янке, затем Ингус с таинственным видом загибает рукава и показывает братьям самое ценное приобретение: прекрасные рисунки на руках. Жаль, что их нельзя свести и оттиснуть, как переводные картинки, тогда и у Карла с Янкой было бы на руках украшение. Теперь им остается любоваться лишь татуировкой брата.

Ни новая жокейка, ни клетчатый шейный платок, ни даже прекрасная гармонь не возвысили Ингуса в глазах братьев так, как татуировка. Теперь он действительно моряк, настоящий матрос и рулевой. Малыши почувствовали, что Ингус оказывает им большую честь, снисходя до них. Другой бы так не поступил.

…Вечером Ингус рассказывает братьям о «туманных картинах» и Пенни-базаре. На следующий день он навестил живущих по соседству друзей, явившись к ним во всем блеске своего великолепия. А на третий день утром капитан Зитар с сыном сели на рыболовный катер и отправились в один из крупных приморских поселков, где находилось мореходное училище. И опять Ингус на долгие месяцы ушел из дому, оставшись один среди чужих людей. Отец, вернувшийся через неделю, рассказал, что вступительные экзамены Ингус выдержал успешно и что он устроил его на квартиру в семью старого товарища, моряка Кюрзена. Мать украдкой от домашних пролила не одну слезу, а мальчики починили старую скворечню, и в старом моряцком гнезде потекла тихая, спокойная жизнь. Здесь существовал такой обычай: когда птенчик оперялся и начинал летать, он покидал родное гнездо. Остальные ожидали своей очереди.

2

В ту осень лишь двое младших членов семьи Зитаров — Янка и Эльга — оставались дома. Все старшие — Ингус, Эльза, Эрнест и Карл — учились в школе.

Вскоре после возвращения капитана Зитара из мореходного училища семья пережила большую неприятность. Виною тому был Эрнест. Кто бы мог себе представить, что в этом мальчугане кроется столько упрямства: проучившись два года в приходской школе, он решил больше не учиться — лучше помогать Кришу по дому и в рыбной ловле, чем сидеть над книгами. Когда наступила осень и подошла пора опять отправляться в школу, Эрнест заявил:

— Что угодно, только не школа!

Мать все утро уговаривала его, стараясь внушить, что в школе весело, много товарищей, интересные книги, но ничто не помогало. Старая капитанша тоже пыталась повлиять на внука: он ведь сын капитана, у отца три судна, на одном из них Эрнест смог бы стать капитаном. На что это похоже, если отец и братья будут умными, учеными людьми, а он один — неуч.

— А я вовсе не хочу стать капитаном, мне больше нравится быть коком. Он может есть все что угодно.

В конце концов, Альвина потеряла терпение. Выпоров строптивого отпрыска, она заставила его помыть уши и надеть новый костюм, после чего сама отвела в школу.

— Господин учитель, этой зимой возьмитесь за него как следует, — попросила она старого педагога, воспитавшего уже два поколения жителей побережья. У него училась и сама Альвина, и Андрей. Старый Аснынь привык смотреть на всю прибрежную округу как на семью своих воспитанников. — Если он будет плохо учиться или озорничать, наказывайте его как полагается. Мы будем вам только благодарны.

Многие родители предоставляли учителю полную свободу действий, и Аснынь охотно ею пользовался, если только вопрос не касался детей «лучших» семейств. Почему не выпороть батрацкого мальчишку или озорного сына бедного рыбака — родители желают этого, обстоятельства требуют, пусть будет по-вашему. В нужный момент Аснынь отечески раскладывал маленького преступника на скамье у кафедры и на глазах всего класса отсчитывал положенное число ударов. После каждого удара он участливо подбадривал жертву:

— Потерпи, дитя мое, будет еще один удар!

Да, с некоторыми так можно было обращаться, но как приступиться к отпрыску местного богача — капитана, крупного хозяина, волостного писаря, лавочника? Уважение к родителям, помимо воли старого учителя, переносилось и на их сынков, хотя именно они-то и были самыми неисправимыми озорниками. Потрепать за ухо, поставить в угол, пристыдить — это еще допустимо, но применять более серьезные меры воздействия у Асныня не хватало смелости. Поэтому-то просьба Альвины осталась невыполненной: рука Асныня не поднималась на сына капитана Зитара. Эрнест был настолько умен, что понимал это, и не замедлил воспользоваться преимуществами своего положения. Раньше он не участвовал в драках со взрослыми мальчуганами, а с маленькими драться не стоило. Но, услыхав однажды, что Аснынь пригрозил кому-то исключением из школы, Эрнест решил предпринять все возможное, чтобы добиться этого. Он не учил уроков, сажал кляксы в тетрадях, дрался с товарищами и опаздывал в школу. А так как Аснынь все еще не заговаривал об исключении из школы, Эрнест стал то и дело вовсе не являться в класс; он гулял по лесу, бродил среди дюн, лакомился клюквой на болоте. Наконец, Аснынь не вытерпел: он сообщил Альвине, что не справляется с Эрнестом.

Что могла поделать мать с упрямым сорванцом? Высечь розгами, пригрозить отцом — вот и все. Но Эрнест надеялся, что ему удастся уломать отца. Он во что бы то ни стало должен освободиться от школы. Неужели все лучшие годы он будет прозябать в мрачных классах и забивать голову всякими пустяками, без которых вполне может обойтись судовой кок?

Однажды утром Эрнест в обычное время отправился в школу вместе с Эльзой. Карл ушел немного раньше. На полпути, в лесу за усадьбой Силземниеков, Эрнест, тяжело вздохнув, сказал:

— Я дальше не пойду.

— Опять пойдешь слоняться? — забеспокоилась Эльза. — Вот погоди, я скажу отцу, он тебе задаст.

— Говори, я не боюсь. Иди хоть сейчас и скажи, что я ушел в лес вешаться. Если меня заставляют ходить в школу, я лучше повешусь.

Не успела Эльза опомниться, как он перепрыгнул через канаву и скрылся в лесу. Сумка с книгами осталась на дороге в доказательство того, что она ему уже никогда не понадобится.

Четверть часа спустя Эльза, запыхавшись, с громким плачем примчалась домой. Навстречу ей выбежали все домашние.

— Что с тобой? Почему плачешь? — спросила Альвина.

— Эрнест… — всхлипнула Эльза, не в силах произнести ни слова. — Эрнест…

Капитан нахмурился.

— Что он с тобой сделал? — спросил он.

— Эрнест… повесился… в лесу… За Силземниеками… Он не хочет ходить в школу.

К трагическому соло немедленно присоединился дуэт Альвины и Ильзы. Двор огласился причитаниями. Даже старая Анна-Катрина не выдержала и впервые за много лет забыла о сквозняках. Открыв окно и ничего не понимая, она услышала вой женщин и заплакала вместе с ними:

— Что случилось?

— Эрнест повесился! — стонала Альвина. — Андрей, почему ты ничего не предпринимаешь? Может, он еще живой…

Капитан Зитap, как был, без шапки и пиджака, побежал через двор к конюшне, где Криш чистил лошадь. Одним прыжком он, как мальчишка, вспрыгнул на лошадь и стиснул ей бока:

— Ну, Салнис, ну! — и галопом умчался по дороге.

Потянулись долгие часы ожидания. Женщины ходили с заплаканными глазами, и Анна-Катрина пустилась в рассуждения о жестокости родителей и мучении детей в школе.

— Ну зачем вы ему навязали эту школу? Пусть бы сидел дома. Два года проучился, и хватит. Не всем же быть учеными.

Объездив вдоль и поперек весь лес, под вечер Андрей вернулся домой. Достаточно было взглянуть на его угрюмое лицо, чтобы убедиться в безнадежности поисков. И опять в Зитарах поднялись содом и гоморра[7]. Родители упрекали друг друга в жестокости, а Анна-Катрина осуждающе высказывалась о новых временах и порядках.

Над домом и его опечаленными обитателями опустились сумерки. В этот вечер кое-как поужинал только один Криш. В обычное время он вышел в конюшню задать лошадям корм. Поднимаясь на сеновал, Криш услышал подозрительный шорох, точно там кто-то осторожно полз по сену. Добравшись до конца лесенки, Криш остановился и пристально всмотрелся в темноту. Вдруг по телу его пробежали мурашки, он испуганно отшатнулся: в углу сеновала под самым коньком крыши что-то шевелилось. Может, это хорек пришел кур воровать?

Криш спустился вниз и опрометью бросился к дому.

— Хозяин, хозяин, кто-то забрался на сеновал! Вор или хорек… Возьмите ружье…

— Вон оно что! — Зитар взял двустволку, а Криш зажег фонарь. В сопровождении Ильзы и Альвины они направились к конюшне.

— Андрей, берегись, чтоб он не бросился тебе в лицо, — предупредила Альвина, когда муж, зарядив ружье, стал подниматься по лестнице. Криш светил ему.

На сеновале опять зашуршало сено.

— Кто там? Выходи, стрелять буду! — крикнул Зитар.

Куча сена зашевелилась, точно под ней был медведь, проснувшийся после зимней спячки, и, весь облепленный сеном, перед глазами изумленных охотников предстал Эрнест.

— Не стреляй, это я.

Громко засопев, капитан Зитар отвел курок ружья, передал его работнику, а сам взобрался на сеновал и отстегнул широкий морской ремень с тяжелой пряжкой.

— Поди-ка, молодчик, сюда!

Такой порки Эрнест не получал еще ни разу. Никто не осмелился вмешаться. Сердце Альвины сжималось, когда она слышала свист ремня и истошные крики Эрнеста, но, вспомнив, как проказник провел всех, она решила, что сейчас лучше всего молчать.

— Попробуй у меня еще таскаться по лесу! — пригрозил капитан сыну. — Я из тебя лыко надеру!

Эрнест понял: угрозы отца серьезны. Учебники, пожалуй, приятней, чем пряжка с якорем. И он стал ежедневно посещать школу.

3

В хозяйстве капитана еще со времен старого Зитара так повелось, что капитанские жены не занимались черной работой. И хотя Альвина, так же как Анна-Катрина, происходила из простой крестьянской семьи и в молодости доила коров, косила сено и кормила свиней, в Зитарах она вела только домашнее хозяйство и следила за цветником. В редких случаях в сенокос она брала грабли и помогала убирать сено. Криш ведал полевыми работами и рыбной ловлей, Ильза ухаживала за коровами и мелким скотом, и единственное, что знала Альвина о коровах, — это их имена. Так и полагалось жить богатой капитанше: коли мужу принадлежат три парусника, жене незачем месить навоз. Если бы даже Альвине вздумалось поработать, соседи высмеяли бы ее.

Так было все шестнадцать лет, вплоть до того полного треволнениями дня, когда Эрнест напугал всех мнимым самоубийством. Тот день вообще оказался для семьи Зитаров переломным: капитан впервые наказал сына, Эрнест решил продолжать учиться, а у Альвины внезапно проснулся интерес к коровнику. В результате сильных нравственных потрясений бывает, что у людей меняется характер. Кто сам переживал подобное, тот не станет удивляться, что Альвина однажды вечером пошла вместе с Ильзой в хлев дать коровам корм. А на следующий день она велела батрачке остаться в кухне, так как вполне, мол, управится с коровами сама. Надолго или нет, но Альвине вздумалось играть роль настоящей хозяйки. У Ильзы же стало одной обязанностью меньше. Никого не поразила внезапная жажда деятельности молодой капитанши. Если она и не справлялась в коровнике так быстро, как Ильза, то ведь это вполне естественно: изнеженный человек не привык к такой работе.

Всем было очевидно, что кормление коров доставляет Альвине удовольствие. Она всегда возвращалась из коровника в хорошем настроении, щеки пылали, глаза блестели, как у молодой девушки. На свежем воздухе полезно заниматься физическим трудом: сразу появляются бодрость и вкус к жизни. Такого же мнения был и Андрей, поэтому он чуть ли не каждый вечер уходил в Силакрогс, иногда, когда Мартын находился в Риге, отправлялся туда даже днем, чтобы Анне не было скучно. У каждого человека находятся свои дела, и счастлив тот, кому никто не мешает.

В один из вечеров Зитар вернулся из корчмы раньше обычного. Он казался чуточку раздосадованным, потому что в тот вечер в корчме было мало посетителей и Мартын каждую минуту уходил из-за буфета поболтать с братом.

В присутствии брата разговор с Анной утратил интерес, и капитан, распрощавшись, ушел домой. Разочарованный и недовольный, он медленно шагал по темной дороге. Не начинает ли Мартын догадываться? Почему он все время вертелся около них? И почему, уезжая в Ригу, он всегда приглашает в помощь Анне жену сапожника? Как будто Анна одна не справится с посетителями.

Свернув в аллею, ведущую к дому, капитан услышал чьи-то приближающиеся шаги. Может быть, это Калниетис пришел его навестить и, не найдя зятя дома, возвращался? Когда их стало разделять лишь несколько шагов, Зитар, откашлявшись, по морскому обычаю окликнул:

— Ахой!

Человек, идущий навстречу, свернул к краю дороги и прошел мимо.

— Эй, кто там? — еще раз крикнул капитан. — Кто там так спешит? — Но тот вместо ответа пустился бежать и скрылся в темноте.

— Смотри, чудак какой!.. — пожал плечами Зитар. Почему он не откликнулся? Почему свернул с дороги, будто кто-то мог узнать его в темноте? — Черт знает, слоняются тут всякие…

Во дворе Зитар нагнал Альвину, возвращавшуюся из коровника.

— Здесь кто-нибудь был сейчас? — спросил он.

— Здесь? — удивилась она. — Я никого не видела.

— Я только что встретил кого-то в аллее.

— Да? Но тогда и я бы его видела. Может быть, просто кто-нибудь заплутался в темноте.

— Заплутался?.. Может быть, конечно.

У Зитара опять появились подозрения, но он больше ничего не сказал. Лишь поздно вечером, когда дети уже спали и они остались вдвоем, капитан как бы между прочим заговорил о прошлогодней поездке:

— В первый и последний раз взял на судно знакомых матросов. Прошлым летом они меня научили, хватит.

— Да? — Альвина равнодушно подняла глаза от шитья. — Что же, они не слушаются?

— Слушаться-то слушаются, но если на судне находится такой теленок, как Силземниек, то это совсем не дело. Спроси у Ингуса, он тебе расскажет.

— Что ж, он ленился?

— С ленивым еще можно справиться, а вот с размазней что поделаешь? Море он совершенно не переносит: малейшая рябь — он валится с ног и у него выворачивает наизнанку все внутренности. Ходит, распустивши нюни, бледный, как покойник, еле ноги волочит. Знакомый человек, не хотелось придираться. Думаю, авось переболеет, пройдет все и начнет работать, может, хоть в порту наверстает. Куда там! Не успеем прибыть в порт, он целые дни и ночи на берегу. Является только затем, чтобы денег попросить, и в таком виде — взглянуть страшно. Однажды вечером даже какую-то красотку привел. Ну, тут уж я ему задал. Заявил, чтоб убирался немедленно вместе со своей дамой. У себя на судне я этого не допущу.

Щеки Альвины слегка побледнели. Она долго не могла завязать узел на нитке. Когда, наконец, ей это удалось, она произнесла, не глядя на мужа: