Помоги проекту - поделись книгой:
— Зачем они тебе? — спросила Двадцать вторая.
— Там, где я была раньше, говорили, что если их пожарить на костре, то можно есть.
— Разве нас не покормят?
Четвёртая пожала плечами. По её опыту, такой ответственный вопрос, как еда, нельзя доверять взрослым.
— Мама привезёт еду, — чуть дрогнувшим голосом сказала Двадцать вторая и засунула в рот большой палец, пытаясь справиться с накатывающим приступом удушливой паники. — Вечером. А завтра она меня отсюда заберёт.
— А, об этом забудь. Никаких мам больше нет. Всем вам так говорят. Твоя семья тебя бросила, или они все умерли. Ты всегда будешь теперь жить тут.
Двадцать вторая снова сморщила нос, явно собираясь зареветь — но вместо этого застыла, лицо её словно окаменело.
— Эй, ты чего? — Четвёртая попятилась, споткнулась о качели, жёлуди рассыпались по ковру из листьев. — Чего?
— Огонь… — прошептала Двадцать вторая. — Жарко. Горячо! Больно!
— Где? — заозиралась Четвёртая. — Где?
Всё было спокойно, только немного усилился ветер, и теперь поскрипывали верёвочные качели, мерно раскачиваясь вперёд-назад.
Двадцать вторая вдруг закричала, истошно, жутко, сгибаясь пополам, и Четвёртая схватила её за руку, потащила назад к скамейке, девчонка не вырывалась, только скулила что-то про огонь, кашляла и со свистом втягивала ртом воздух.
Те, кто их привёл, появились быстро, вырвали влажную ладошку Четвёртой, через несколько бесконечных секунд притащили ведро с водой — и вылили Двадцать второй прямо на голову.
Кричать и задыхаться она перестала, обмякла, одна из женщин взяла её на руки, небрежно, как мешок.
Их поселили вместе, рядом с ещё одной насупленной круглолицей веснушчатой девочкой, её номер был Двадцать. На руках девочки мирно лежала то ли дохлая, то ли спящая здоровенная бурая крыса.
— Чё с ней? — спросила старенькая, кивая на Двадцать вторую, сжавшуюся в комок на продавленной почти до пола кровати. — Орать по ночам будет?
Четвёртая покосилась на свою первую знакомую, пожала плечами. В мокрой одежде ей, должно быть, было холодно.
— Здесь едят крыс? — деловито поинтересовалась она вместо ответа.
— Нет. Это Ноль, моя личная крыса. Попробуешь её сожрать или обидеть — убью, — предупредила девчонка с номером двадцать.
— Сама жри, очень надо, — Четвёртая с сожалением подумала об оставленных на площадке жёлудях. Подошла к Двадцать второй и накинула на неё тонкое колючее одеяло.
Глава 5. Откуда он узнал?
Вокруг особняка семейства достопочтенных Флорисов — крайне живописный пейзаж. Аккуратные четырёхэтажные особняки, как заведено, окружают пышные сады в форме правильных шестиугольников с лиственными и хвойными деревьями, посаженными в зависимости от вкусов, знаний и старательности хозяев аккуратными рядами либо же хаотично и вперемешку.
Наверное, если смотреть на северную часть Флоттервиля с высоты птичьего полёта, можно было бы провести аналогию с пчелиными сотами: шесть шестиугольных имений (наше — как раз на северо-западе), а в центре — аккуратный пруд, где вот уже тридцать девять лет — почти в три раза больше, чем я живу на свете! — регулярно наводит порядок малье Сиора, вдова какого-то крайне знаменитого в прошлом учёного Лауриса Сиора. Не имею ни малейшего понятия, какими именно научными открытиями был знаменит покойный мальёк Лаурис, но его благообразная старушка-вдова с мая по октябрь день-деньской бродит по берегу пруда с клюкой в руках и расправляет нимфеи, пистии и водокрасы, аккуратно раскладывает камни на берегу, чем-то обрызгивает пышные заросли рогоза и осоки, и не исключено, что подкармливает местных жаб, проверяя, чтобы они квакали в одной тональности.
Зато за северной оградой начинается лес, вполне себе густой и дикий, полный разнообразного, но по большей части мелкокалиберного зверья. Если немного прогуляться по лесу, двигаясь аккурат на северо-запад, можно минут за двадцать добраться до Лурды, довольно мелкой, но бурной, с горным норовом речки, огибающей Флоттервиль. Вся прелесть этих мест в том, что Лурда протекает на дне стихийно образовавшегося в результате землетрясения двухсотлетней давности ущелья, через которое переброшен восхитительный канатный мост, около пятидесяти метров в длину, густо оплетённый вечнозелёным плющом. Стоит ли говорить, что эта шаткая конструкция вот уже две сотни лет является пределом мечтаний как юных благородных отроков, так и всех романтических особ от десяти до девяноста лет от роду? С моста через Лурду постоянно пытались самоубиться какие-то страдающие малье, свою храбрость доказывали не менее отчаянные мальёки, некие шутники с неясными целями неутомимо порывались перерезать мост, тем самым оборвав кратчайший пеший путь к Флоттершайновскому рынку, и всё это настолько надоело одному из мэров Флоттервиля, что в итоге было выделены немалые средства для его круглосуточной охраны с обеих сторон. Охранники были по большей части нерасторопные и уже в годах, но всё же со временем ажиотаж вокруг моста как-то сам собой сошёл на нет.
Я сама была там лет этак пять назад. К лурдовскому ущелью меня привёл отец, рассудив, что соблазн, разрешённый родителями, теряет изрядную долю очарования. Так оно и вышло. Никакой романтической дымки вокруг моста моя память не сохранила.
И вот сегодня, первого июня одна тысяча пятьсот десятого года я вдруг вспомнила это ощущение, то самое, что испытала, когда отец тогда подхватил меня на руки над бурлящей темнеющей высотой, тот первобытный природный ужас, перемешанный с щепоткой звенящего предвкушения. И не было ни высоты, ни реки, ни раскачивающегося под ногами переплетения канатов и лиан, а только вечерний сад, стрёкот крылатой мелюзги, несколько дюжин звёзд, и я, пробирающаяся по посыпанным мелким гравием дорожкам, изредка подсвечивая себе путь огоньками, прыгающими между растопыренными пальцами рук.
Но — всё по порядку.
* * *
Я сижу в гостиной, а мама сама переставляет на небольшой столик чашку, кофейник, молочник и блюдце с шариком мороженого с засахаренными лепестками настурции и розы. Еду приготовили слуги, поднос с едой тоже, разумеется, принесли слуги, но маме хочется проявить хоть какую-то заботу обо мне после долгого отсутствия.
Мне кажется, она чувствует себя виноватой — за то, что уделяет мне недостаточно внимания в течение года, но, возможно, это не единственная причина.
Впрочем, я тоже чувствую себя виноватой, самую капельку. Конечно, в очередной раз вернувшись домой, я повисла у неё на шее, улыбалась во весь рот и всё такое, приветствовала свою дорогую Коссет и с нетерпением ждала возвращения отца, но на самом деле где-то в глубине душе мне так хотелось, чтобы все они куда-нибудь уехали на целый день, а дом, с его тайнами, и — что греха таить, с его таинственными обитателями остался бы в моём распоряжении.
Если таинственный обитатель ещё здесь. Теперь его окно на четвёртом этаже оказалось не просто закрыто — заколочено досками, но когда я попыталась подняться по лестнице наверх, Коссет увязалась за мной, и пришлось оставить эту затею.
Эймери.
Куда падает ударение, на какой слог?
Позавтракав с мамой — есть не хотелось, но ещё больше не хотелось её огорчать, — я выхожу в сад. Под яблоней вальяжно ползёт по своим делам пара яблочных червей, самого обычного размера. Что бы я делала, если бы захотела их увеличить? Обхожу несколько раз вокруг дерева, пока с разочарованием не признаюсь себе, что у меня нет никаких идей, совершенно. Сжечь могу, конечно. Огонь постепенно признаёт меня, и я владею им гораздо лучше, чем в прошлом году. Правда, как и все остальные учащиеся, я поставила свою подпись под длинным пафосным меморандумом о том, что я обязуюсь не применять магические способности без острой на то необходимости. Вообще-то, в этом ограничении есть смысл — пока нам не исполнится двадцать один год и дар окончательно не обживёт наши слабые смертные тела — это не мои слова, нечто в этом духе уныло завывал на общем собрании мальёк Тувис, директор нашей школы — так вот, до этого момента применение дара ослабляет нас. Всё это смахивало на старческую паранойю, но факт остаётся фактом: после того, как я вызываю огонь, голова предательски кружится, а сердце колотится так, будто я неслась со всей дури в гору.
Так что да, раньше времени расставаться со своим «слабым и смертным телом» не очень-то хочется.
Но как он увеличил червей?!
Я пытаюсь вспомнить те благие дары, о которых слышала. Владение всеми шестью стихиями: огнём, водой, воздухом, землёй, деревом и металлом. Мимо, разве что земля… Нет, землевики могут опосредованно воздействовать в лучшем случае на растения. Магическая артефакторика и щиты — явно мимо. Целительство? Донорство? Ну-у, если только последнее. Поделившись своими жизненными силами с червями, Эймери невольно ускорил их рост, задействовал максимальный потенциал организма.
…Будем считать этот вопрос решённым, хотя доноры обычно — крайне прижимистые и практичные ребята, силы тратить просто так не будут, тем более на каких-то там червяков. Их можно понять — начинающие доноры не умеют использовать внешние потоки силы, и черпают их из себя самих. Будешь тут экономным.
По идее, Эймери следовало бы упасть в обморок, он, хоть и старше меня, не ненамного… Не настолько же он силён, глист тощий!
Я сердито передёргиваю плечами.
Хватит о нём думать! У меня есть родители, есть целое свободное лето, есть друзья в школе, по которым можно вдоволь поскучать, есть даже красавчик Клак Арисмус, который в последний учебный день смущенно сунул мне в руку какую-то слегка замусоленную открытку с изображением сердца из пылающих лилий и каким-то приторным, точно варенье из анютиных глазок, стишком. Вот о ком мне полагалось бы думать, тогда как я…
Идея озаряет, и я подпрыгиваю на месте. Следовало бы всё как следует обмозговать, но я, как нередко это случается, действую быстрее, чем думаю. Бегу в свою комнату, отыскиваю лист и карандаш, и пишу записку. Перепрыгивая через две ступеньки, поднимаюсь на четвёртый этаж, дождавшись того самого удачного момента, когда Коссет, которая приглядывала за мной с самого утра, старательно делая вид, что это не так, вдруг зачем-то позвали на кухню. Подбегаю к заветной двери — ключа снаружи нет, но это ни о чём не говорит — и просовываю записку под дверь.
И только потом осознаю, что натворила.
Я предложила Эймери встретиться вечером за теплицей, под елями у северной ограды — в самом укромном уголке сада. Не потому, что я так уж хочу его видеть, вовсе даже не хочу. Просто он обязан наконец-то дать мне ответы, если уж живёт в моём доме, а взрослые упорно игнорируют мои вопросы и меня в целом.
А если он просто посмеётся надо мной и не придёт? А если его в доме вовсе нет, а записку найдут слуги или родители?!
А если…
Падаю на колени и пытаюсь достать бумажный лист, но безуспешно: пальцы не пролезают. Сжечь? Святой Лайлак, только пожара в доме мне не хватало. Опытные маги могут не только разжигать огонь, но и гасить, но я не умею.
И в тот момент, когда огонь уже готов сорваться, из-под щели выскакивает сложенный вдвое листок.
«Как хочешь, Хортенс»
Как я хочу, тоже мне, размечтался! Вовсе я ничего не хочу, по мне так не только окно, но и дверь заколотить надо, но он должен рассказать мне, почему живёт в моём доме, как затворник, чем он болеет, и когда всё это кончится — насторожённые взгляды, слежка за мной, зимние каникулы вне дома и невероятно скучающая бабушка летом! Я просто хочу жить в собственном доме!
Поскорей бы.
* * *
Собираясь незамеченной покинуть собственный дом, я чувствовала себя так, словно как минимум бегу из страны, совершив ужасное злодеяние. Очень не хотелось попасться на глаза Коссет или родителям.
Так что я лихорадочно продумывала все варианты и в итоге решила вылезти в окно. Глист, конечно, тощий, но у меня — второй этаж, тут и спрыгнуть можно, при большом желании… Желание у меня явно было, прежде всего — доказать себе самой, что я, Хортенс Флорис, ничуть не хуже какого-то нищего безродного парня, которого даже в школу не взяли!
Всё казалось предательски громким: мои шаги до окна, щелчок оконной рамы, шуршание такого неудобного платья по подоконнику. Как глист проделывал это всё с такой ловкостью и скоростью?! Я вылезла из окна, нащупала стопой ветку, упёрлась в неё, упёрлась второй ногой, всё ещё вцепившись руками в подоконник: кажется, ничего сложного… И тут же сорвалась вниз, стоило только отцепить одну руку. Плющ лопнул, я даже не успела ойкнуть, как уже сидела на земле, мысленно подвывая от боли в подвёрнутой щиколотке.
Тем не менее, вокруг царила тишина, насекомые назойливо трещали в кустах, в воздухе одуряюще пахло какими-то ночецветами: ночными фиалками или флоксами… Нога болела не настолько сильно, чтобы передумать и вернуться, и я медленно похромала по посыпанным гравием узким дорожкам между цветочными клумбами к северной ограде, перед которой стояла теплица для каких-то особо теплолюбивых экземпляров цветов. Я напрягала глаза, пытаясь разглядеть высокий чёрный силуэт. Безуспешно. Неожиданно я почувствовала нелепость своего ночного визита: плющ рядом с моим окном порван, нога болит и, кажется, опухла, платье слегка испачкалось в земле после падения, а ещё я зачем-то прихватила школьную соломенную шляпку — такими благовоспитанным малье полагалось скромно прикрывать волосы. Но не ночью же!
Зло топаю ногой, как раз той, которую подвернула, хочется просто зубами заскрипеть! В этот самый момент чьи-то тёплые руки ложатся мне на глаза, и я, не успев обдумать, что происходит, хватаю напавшего за указательный палец и рывком оттягиваю, насколько хватает сил: мы отрабатывали этот нехитрый приём с Аннет, разумеется, в шутку, хихикая при этом, как две идиотки. Было бы неплохо опробовать его с Клаком, да вот беда, он так ни разу на меня и не покусился…
А сейчас оказалось, что сработало просто прекрасно: некто за моей спиной ойкнул и отступил, а я развернулась.
— Дурацкие шутки! А если бы я тебя сожгла?
— Тебе было бы хуже, — мальчишка сердито разглядывал собственную ладонь. — Думаю, червь — твой потолок.
— Хочешь проверить?! — я моментально вспыхнула, правда, только в переносном смысле.
— Ну, чего ты от меня хотела? — примирительно спросил мальчишка.
— Долго ты ещё собираешься отираться в моём доме?!
— Шесть лет, — совершенно спокойно сообщил мерзкий тип и опустился на небольшую деревянную лавочку. У него была очень светлая кожа, светящаяся, как лепестки белого амариллиса, чёрные волосы, длинные, как у девчонки, неопрятные, слегка вились на кончиках, и ресницы — неестественно длинные.
Захотелось не то чтобы палец ему сломать, ударить его в нос кулаком, так, чтобы кровь потекла — я видела, когда сын Коссет подрался как-то с сыном молочника. А потом до меня дошло.
— Ско-олько?! Почему именно шесть? Почему так долго?
— Мне пятнадцать, я вроде как ещё ребёнок. В двадцать один год я навсегда попрощаюсь с вами и покину этот гостеприимный приют! — дурашливо сообщил мальчишка.
— В двадцать один год ты будешь уже… — я попыталась вспомнить, как ругалась Коссет на сына молочника, после сломанного носа, — лбом здоровенным, вот кем, да тебе работать надо и вообще жениться!
— На ком мне жениться, если я сижу тут и никого, кроме такой приставучей мелкой пигалицы, как ты, не вижу?
Спокойно, Хортенс, спокойно! Как бы то ни было, это твоя территория и твой дом.
— Почему ты не ходишь в школу? Мне говорили, что ты болен, но ты больным ни разу не выглядишь.
— Может, я опасен для окружающих, — фыркает мальчишка.
— Заразен? — переспрашиваю я, непроизвольно отодвигаясь. Кожа на лице, которой он коснулся, начинает невольно чесаться.
— Нет. Опасен, — он улыбается, а мне кажется, будто у него даже глаза светятся собственным светом, серые, как металл. — Хожу, вроде мирный такой, а потом раз — и голову откушу. Или только посмотрю — и она сама отвалится.
Дебил!
— Какой у тебя дар?
— А вот это не твоё дело, пигалица. Вопросы кончились? Я спать вообще-то хочу.
Любопытство взяло вверх над злостью. Хамский глист!
— Если у тебя есть дар, а он у тебя есть, ты обязан ходить в школу. Даже если ты из простых.
— Ко мне учителя приходят на дом. Мелкая, какая тебе разница вообще? Шесть лет пройдут — ты даже не заметишь. Хочешь учиться в школе — учись, я же тебе не мешаю.
— Ты, между прочим, ешь на деньги моего отца!
— Хм, ты можешь перестать есть на двоих, если уж тебя так волнует экономия. И семейному бюджету плюс, и похудеешь.
— Я не толстая, это ты тощий…
Слова застряли в горле, и я замолчала, подбирая новые.
— Почему ты хромала? — вдруг спросил он.
— Не твоё дело! — почти с удовольствием ответила я и тут же задала собственный вопрос. — Ты донор?
— Считай, что у меня нет дара вовсе.
— Надо полагать, так и есть, раз тебя даже в школу не взяли!
— Да не нужна мне эта школа, чего ты привязалась?
— Кем ты будешь, неудачник и неуч! — я вдруг поняла, что почти дословно цитирую проникновенную речь Коссет для её сына. — Без школы у тебя нет будущего!
— У меня и так, и так его нет, — почти примирительно произнёс глист. — Ну, а ты кем хочешь стать?
— Я после школы поступлю в КИЛ!
— Это что ещё за зверь?
— Ну ты и неуч. КИЛ — колледж для изысканных леди, самое престижное высшее учебное заведение для обладающих даром!
— Можно подумать, на платной основе туда поступит любой дурак. Точнее, любая дура.
— Завидуешь, потому что денег нет? Я вообще поступлю по гранту, бесплатно, понял?! — прорычала я, хотя, сказать по правде, до этого момента действительно собиралась поступать платно — не убиваться же на контрольных из-за такой ерунды, как бесплатное обучение, нужное всяким «одарённым» нищебродам. — Я поступлю сама, безо всяких денег, на факультет артефакторики, а потом буду работать в Сенате!
— Ой, такого будущего мне точно не нужно! — презрительно скривился глист, основательно так скривился, от острого подбородка до высокого лба. — Сдался мне этот протухший Сенат и его насквозь гнилые якобы лидеры! Все они говорят одно, а делают другое, и думают при этом только о собственном кошельке.
— Конечно, куда уж им, «чернь вечно грязь швыряет в небеса, но та чернит их лица без конца», — вот уж не думала, что в памяти осталось что-то из школьной программы. — Придурок!
Поделиться книгой: