Помоги проекту - поделись книгой:
Лето, в котором нас не будет
Глава 1. Гроза над Флоттервилем
История моего знакомства с Эймери Дьюссоном насчитывала целых долгих восемь лет — чуть меньше половины моей собственной жизни. Конечно, я была тогда ещё совсем ребёнком, и виделись мы не каждый год, и всё же…
Невидимый метроном ненавязчиво, но неотступно отсчитывает в моей голове оставшееся нам время.
Тики-так, тики-так, тики-так.
На столике лежит свадебная тиара. Не у каждой благородной семьи в Айване есть фамильные тиары, но у семьи Аделарда Флориса она есть. В раннем детстве я мечтала о том, как надену её на самое волшебное для любой маленькой восторженной девочки событием. Сейчас я смотрю на неё с отчаянием.
Тики-так, тики-так, тики-так.
Совсем немного тиков и таков остаётся. До конца моей учёбы в КИЛ. До моей свадьбы.
До его смерти.
И я не знаю, что мне сделать, чтобы победить. Время, судьбу или смерть — в случае Эймери Дьюссона, кажется, это одно и то же.
Одна тысяча пятьсот пятый год, весна
Гроза, разбудившая меня, была первой в этом году. Маленький городок Флоттервиль, полный сырости и тумана пригород шумного многолюдного Флоттершайна, не так уж богат на грозы, особенно в конце апреля, так что я проснулась, убеждая себя, что треск и грохот мне просто приснились.
Я полежала в темноте какое-то время, прислушиваясь и втайне надеясь, что стихия, побуянив от души, уже успокаивается и затихает, но куда там. Сквозь раздвинутые нерадивой служанкой Коссет бледно-розовые занавески можно было вовсю любоваться тем, как острые электрические ножи кромсают безоружное небо, разбивают его причудливыми трещинами. Я поёжилась, протянула руку к тумбочке за молоком — Коссет всегда оставляет мне стакан горячего молока на ночь — но промахнулась, и стакан полетел вниз. Раздалось жалобное дзыньканье.
Камин догорел, и в комнате ощутимо похолодало. Я села на кровати, осторожно впихнула озябшие ноги в вязаные тапочки с кроличьими ушками. Свечи не горели, так что очертания окружающих меня предметов проявлялись только с очередной вспышкой молнии — и тут же погружались во тьму, растворяясь в ней полностью. Я подошла к двери, помедлила, прежде чем её открыть, словно опасаясь, что по ту сторону двери стоит некая недобрая и могущественная потусторонняя сущность, с нетерпением ожидающая, когда же я впущу её внутрь — чтобы тут же занять моё место. Я сжимала холодную металлическую дверную ручку, пока очередной раскат грома не воткнулся мне между лопаток, острый и злой. Собственный страх показался постыдным и недостойным, и я открыла дверь и вышла в коридор.
…в комнату Коссет или к родителям? Я поколебалась, немного стесняясь детского порыва — в девять лет бежать чуть что в родительскую спальню не полагается. Затопталась на месте и тут же ойкнула, наткнувшись на закатившийся в тапочек крошечный осколок разбитого бокала. Порез закровил, и обида и боль пересилили гордость.
Спальня родителей находилась этажом ниже. Разбуженные ступеньки недовольно поскрипывали, но я упрямо шагала, стараясь не вглядываться в особо тёмные углы. На лестнице и стенах коридора второго этажа свечи горели, но темнота никуда не делась. Она ехидно скалилась со всех сторон, поджидая меня, как охотничий зверь, азартно крутя хвостом, дожидается лису из норы, которую принялись окуривать охотники: вот-вот вылезет.
Перед дверью родительской спальни я подняла было руку, чтобы постучать — и вдруг услышала голоса.
Слишком громкие, слишком резкие.
— Как ты мог! — кричала мать. — Как ты мог, сюда, в этот дом, в мой дом, в наш дом, скотина похотливая! А если Хортенс узнает?!
…я опустила руку и замерла на месте.
Моя мать, идеальная благовоспитанная малье, никогда не кричала. Не использовала таких просторечных выражений, как «скотина», не повышала голос. Никогда. Ни на кого.
И никогда, никогда, никогда мать не кричала на отца, никогда не обращалась к нему так непочтительно, грубо, словно какая-то затрапезная доярка. В нашем уютном домашнем гнёздышке не бывало ссор и споров, решавшихся криком и бранью, тем более — ночью. И от меня у мамы и папы не было никаких секретов…
«Подслушивать — нехорошо!» — всплыл в памяти наставительный голос Коссет, и я отшатнулась от двери с намерением вернуться к себе. Если бы не гроза, если бы не щёлкающая клыками тьма, трусливо огибавшая слабое зарево свечей, заползавшая под миниатюрные скамейки, выглядывавшая из-за напольных ваз…
«А может быть, мама просто шутит, — вдруг подумалось мне, и даже от одной только этой мысли стало легче. — Пересказывает ссору горничной с её хах…хха…хахл… поклонником, да и всё. И сейчас я услышу смех отца, и его шутливо-укоризненное «Мари-и-ис!», как он всегда называет маму, и…»
— Мариста, — голос отца звенел сталью. — При чём тут Хортенс, я не понимаю, каким боком мои личные дела касаются нашей дочери?
— Твои личные дела?! — голос матери стал непривычно-высоким, почти визгливым. — Твои?! Это наш дом, позволь тебе напомнить, и моего здесь не меньше половины, и я тоже имею право решать. И я категорически против того, чтобы выродок этой шлю…
Тишина наступила резко, внезапно — и в небе, и в родительской спальне. Гроза то ли выдохлась, то ли наоборот — набиралась сил перед новым решающим боем.
А потом случилось нечто ещё более невероятное, невозможное и невообразимое: в тишине раздался звук хлёсткого хлопка, разорвавшего тишину, как взмах хлыста, а затем… А затем я услышала, как мать плачет.
* * *
— Всё останется так, как есть, Мариста, — голосом отца можно было бы резать застывшее масло. — На десять лет. Прекрати выть. Хортенс вообще ни о чём не узнает, через месяц она отправится к тётке, потом школа, КИЛ… Не так уж часто она вообще будет бывать дома.
— Ты хочешь выгнать из дома родную дочь из-за этого ублюдка?! — вскидывается мать. Я не вижу её, но в интонациях этого почти незнакомого голоса мне чудится что-то звериное, отчаянное и в то же время яростное, шипящее, как у нашей окотившейся кошки, когда сынок Коттенс попытался выхватить новорождённого котенка для игры в зоологический сад.
КИЛ! Отец заговорил об этом, как о чём-то решённом, о чём-то совершенно естественном, хотя ещё неделю назад и слышать о нём не желал! Но в данный момент страх перекрыл во мне все прочие чувства.
— Выбирай выражения, Мариста, — у отца этих звериных нот нет, но и человеческих до крайности мало, лёд и сталь, а точнее — камень, как его дар. — Если тебя что-то не устраивает, ты всегда можешь навестить свою мамашу и поселиться на это время в гадюшнике, именуемом её домом…
Это он так о бабушке?!
— Но учти, Хортенс останется со мной, и ты больше её не увидишь. Так что выбор у тебя есть. И не дай святой Лайлак, ты и завтра будешь ходить по дому с этим пожухлым лицом. Остынь. И забудь.
— Куда ты?! — взвыла мать, а я бросилась бежать прочь, уже не боясь темноты — врываясь в неё, как одержимая.
Подальше, куда угодно, только подальше от этого ужаса, которого просто быть не должно и быть не может! На секунду я замерла на лестнице, раздумывая о том, а не пойти ли в сад, в лес, не уйти ли вообще из дома, где мама плачет, а отец называет дом бабули «гадюшником», но быстро передумала — на такой безумный и решительный шаг моей смелости явно бы не хватило. Вместо того, чтобы спуститься на первый этаж, где была опасность столкнуться с отцом, я начала подниматься наверх.
Четвёртый этаж пустовал всегда, сколько я себя помнила. Все четыре комнаты были закрыты, ключи хранила наша экономка Руста, но в самом конце коридора у окна стоял маленький диванчик со стопкой декоративных, любовно вышитых матерью подушек. Именно на нём я собиралась посидеть, попробовать убедить себя в том, что подслушанный разговор мне приснился. И, возможно, немного поплакать тоже.
Шаги отца прогрохотали по лестнице, постепенно затихая — и наконец, смолкли. На четвёртом этаже было темно. Окно — единственное, как раз над тем самым диванчиков в конце коридора — оказалось весьма сомнительным источником света, разве что только редкие молнии разрезали темноту небесного луга. Грохот возобновился, но более слабый, уже не такой пугающий.
Двери комнат были и в самом деле закрыты, но, уже подходя к диванчику, я обратила внимание на блеснувший ключ в одной из замочных скважин.
Наверное, потому, что он торчал снаружи.
* * *
Я уставилась на него почти зачарованно, забыв в этот момент и о своих горестях, и о грозе, и о кровожадной тьме, поглаживающей мои колени и пытающейся прикусить кончики пальцев. Я коснулась гладкой поверхности — она показался мне неестественно тёплой, словно кто-то недавно сжимал ключ в руках, а ведь здесь, наверху, даже слуги бывали редко. Я потянула ключ на себя — и он выскользнул, обнажая чёрный провал замочной скважины.
«Подглядывать — нехорошо!»
А называть дом бабушки гадюшником — хорошо? А кричать на маму и бить её? А говорить все те нехорошие слова — хорошо?
Мне хотелось заглянуть в эту комнату, прильнуть к чёрному проёму в форме расплывшейся перевёрнутой капли и убедиться, что комната пуста. Если бы не темнота вокруг… Торопливо, стараясь не задумываться, сняла с крючка стеклянный купол настенного светильника — пришлось забираться на диванчик, и я проделала это в обуви — сегодняшняя ночь явно была критичной для моего воспитания и всех намертво вложенных в голову маленькой Хортенс устоев и правил. Раздобыв светильник, попыталась выдернуть оплывшую толстую свечку — безуспешно, некогда уже оплавившийся воск слишком крепко её удерживал. Тогда я зажмурилась и сжала ладонями толстое стекло светильника, как обычно, попытавшись представить себе прекрасный небесный луг и цветочную поляну, полную божественных соцветий. Но в этот раз я увидела только небо, неправдоподобно чёрное, каким оно не бывает даже самой глухой и глубокой ночью, распускавшиеся на нём огненные лилии казались всполохами жаркого голодного пламени. Сначала их было три, потом пять, а потом — бесчисленное множество. Они становились всё больше, пылающие лепестки пульсировали, как отрезанные кусочки живого сердца, стремясь дотянуться до земли, беспомощной перед их могуществом.
Я ойкнула и открыла глаза, ощущая, как онемели слишком напряженные пальцы.
Свеча внутри светильника загорелась.
* * *
Раньше у меня не получался этот нехитрый фокус. Огненное чаровство считалось самым почётным среди других благих даров и говорило о благословении сонма божеств, но мы все до сих пор не были уверены, что я владею именно им — способность к чарам, наличие дара проявляется лет в шесть-семь — и нестабильно ещё в течение трёх-четырёх лет. Но сейчас мне некогда было радоваться или гордиться — комната за запертой дверью так и манила. Я медленно поднесла горящий светильник к скважине. Это же мой собственный дом, дом благородных Аделарда и Маристы Флорис, надежный, как военная крепость, так чего я боюсь? В закрытой комнате не могло находиться никого, кроме пары случайно залетевших стеклянных тальп, которые были докучливыми и настырными, но убивать их считалось дурной приметой: мелких крылатых тварей полагалось только отгонять засушенными лепестками герани, мяты и розмарина. Металл звякнул, ключ демонстративно нехотя провернулся в замке.
А вот дверь открылась бесшумно.
Одной свечи было явно мало, чтобы увидеть комнату целиком, но и так понятно, что здесь никого нет. Правда, защитные чехлы с мебели были сняты. И на столе у окна ни одного предмета. Стул, пустая, идеально ровно накрытая покрывалом кровать, закрытый шкаф. Я удовлетворила своё любопытство, можно возвращаться обратно в свою комнату, ложиться спать… плакать и переживать из-за ссоры родителей всё равно неожиданно расхотелось.
Я сделала шаг назад, спиной, по-прежнему испытывая какой-то странный подозрительный трепет по отношению к этой комнате — не зря Коссет всё время попрекала меня излишне богатым воображением! Напоследок окинула её взглядом ещё раз: ничего подозрительного, пусто… И вдруг что-то этакое блеснуло сбоку, я повернулась, ожидая нападения таинственной жути, и увидела незамеченный прежде, такой неуместный в пустой закрытой комнате предмет.
На низенькой тумбочке у кровати стоял цветочный горшок. Какое-то незнакомое мне растение, с толстыми широкими листьями и крупным тёмным цветком. Именно этот цветок вдруг замерцал россыпью синих огоньков — и погас.
Я опустила светильник на пол и подошла к цветку. Его тельце, по форме напоминавшее аденофору, казалось тяжёлым и бархатным на ощупь. Повинуясь какому-то внутреннему влечению, я протянула руку и погладила гладкий лист, коснулась мягкого лепестка, стебля… и отдёрнула руку, уколовшись о незамеченный в темноте острый шип. Сердитое пламя защекотало кончики пальцев под ногтями — и это тоже было в новинку.
Цветок как цветок, только светится. Я развернулась, стараясь не потерять контроль над неожиданно окрепшим пламенем и не спалить ничего ненароком. Надо ухо…
Свеча погасла, комната резко погрузилась в темноту, а я даже не вскрикнула, просто втянула воздух, со свистом и сипом. Потому что прямо за моей спиной стоял незнакомый человек — выше меня всего на какие-то полголовы, но от страха и слишком неожиданного перехода от мягкого сумрака к тьме мне показалось, что его бледное лицо сияет, а тёмные волосы колышутся, будто от ветра, которого здесь быть, разумеется, не могло.
Глава 2. Нежеланный сосед
Коссет читала мне перед сном разные книги, в том числе иногда и совсем не детские — возможно, тайком от мамы, позволяя себе иногда тоже интересоваться предметом чтения и получать удовольствие. Кажется, в глубине души эта суровая, даже угрюмая женщина сохранила островок романтичного восприятия действительности. Так, помимо довольно популярных историй о приключениях милых говорящих цветков на лесных полянах, шаловливых зверушек в лесах и прочей невинной и милой детской чепухи, порой я внимала байкам об оживающих по велению тёмных магов мертвецах, запретных магических ритуалах и прочей жути, столь милой противоречивому сердцу моей строгой гувернантки. Нередко герои и героини теряли сознание при виде очередного злокозненного монстра, их шевелюры вмиг становились белее мела, а заикание не могли излечить даже самые умелые знахарки.
В обморок при виде незнакомца я не упала, заикаться вроде бы не начала, но вот проверить волосы на предмет преждевременной седины не помешало бы. Впрочем, пугающе нечеловеческим лицо показалось мне только в самый первый момент: это был всего-навсего незнакомый мне мальчик. Чуть постарше и повыше меня, с непривычно длинными, до плеч, чёрными волосами и тёмными глазами. Ничего ужасного вытворять он не стал, просто уставился на меня сердито и раздосадованно.
— Ты что здесь делаешь?!
Сказать по правде, я стушевалась в первый момент. Да я и мальчиков-то видела крайне редко — несколько контактов с сыном Коссет, великовозрастным болваном, как именовал его папа, не в счёт — для меня он не был именно «мальчиком», он был всего лишь сыном гувернантки. Очевидно же, что его место было где-то в другом, не интересном для благородной малье вроде меня мире. В школу я в свои девять лет ещё не ходила, в гости к нам приезжали подруги матери исключительно с дочерьми, чинными и манерными, вечно смущающимися и хихикающими по любому поводу девочками в светло-зелёных, розовых или жёлтых платьицах.
Темноволосый мальчик не походил на слугу. И всё же его слова вызвали у меня запоздалое негодование: ещё ни один человек в этом доме и за его пределами, не решался разговаривать со мной в подобном тоне.
— Я здесь живу и это мой дом, понятно? А вот что здесь делаешь ты? Ты кто вообще такой?
— А, ясно, — он отвернулся и подошёл к мерцающему цветку, поправил горшок. — Ты Хортенс? Не следует тебе ко мне заходить. Почему ты вообще не спишь? Ты же ещё малявка.
Я просто задохнулась от возмущения — лучшее лекарство от страха и оторопи.
— Я ложусь спать, когда захочу, понятно?! Кто тебя сюда пустил, откуда ты сам взялся?
— Меня пустил сюда твой отец, — хмыкнул мальчишка, оторвавшись от цветка. — Так что я имею полное право здесь быть. А вот тебе подниматься сюда не следует. Попадёт.
— Чего?!
— Накажут, говорю. Не надо тебе ко мне приходить, малявка, — пояснил наглец с таким видом, словно я пришла исключительно для того, чтобы им полюбоваться. — Дверь была закрыта на ключ, так? Лучше тебе снова её закрыть и не говорить отцу, что ты меня видела. А я тебя, так и быть, не выдам.
— Меня никто никогда не наказывает, ясно тебе? И я никогда не вру. И вообще, стоит мне сказать отцу, что ты мне не нравишься — и он вышвырнет тебя прочь!
Честно говоря, в последнем я не была уже столь уверена — точно не после подслушанного разговора родителей. Кажется, я знала о них гораздо меньше, чем полагала, и мой чудесный мир не был прозрачен и ясен. Но отступать перед этим малолетним хамом — нет уж, увольте! Святой Лайлак, какой же он противный, бледный и тощий, точно могильный глист!
— Тебе виднее, — глист хмыкнул, мои глаза, уже привыкшие к полумраку, разглядели отвратительную ухмылку на его узких губах. Я сама себя не узнавала — никогда ещё я не испытывала такого бессильного раздражения в адрес кого бы то ни было.
— Иди уже отсюда, я спать хочу, — бесцеремонно продолжил мальчик. — Даже здесь нет покоя от мелких любопытных девчонок, вечно сующихся не в своё дело!
— Ты..! — я невольно сжала кулаки и вздрогнула, почувствовав, как скачут между пальцев золотистые искорки пламени. И тут же гордо уставилось прямо в лицо нахала: помимо чёрных глаз и бровей уже можно было рассмотреть тонкий нос, узкие бледные губы, острый подбородок. Он весь был какой-то худой и острый, как клинок, лишившийся ножен.
Ну, точно, могильный червяк.
— Не спали мне тут ничего, — мой огненный дар впечатления на мальчишку не произвёл ни малейшего, и я вдруг стушевалась, подумав, что он давно уже пытается меня выпроводить — из комнаты в моём-то доме! — а я всё не ухожу, как будто… как будто мне интересно стоять тут рядом с ним.
Ещё чего!
— Завтра же тебя здесь не будет, понял?! — заявила я, развернулась и вышла, однако уже в коридоре сникла, снова вспомнив плач матери и ледяные интонации в голосе отца — самого доброго, тёплого и замечательного человека… как мне казалось ещё совсем недавно.
Мать говорила о том, что она против чего-то, о том, что отец выгонит меня из дому, из-за какого-то… А отец ответил, что мать может уезжать к бабушке! Насовсем! Может быть… из-за него?!
Вот теперь мне стало по-настоящему страшно, и я вытащила из кармана платья похолодевший и, кажется, даже потяжелевший ключ. Развернулась, вставила его в замочную скважину и повернула.
Представила себе ещё одну гадкую довольную усмешку на отвратительном лице мальчишки. Не просто довольную — торжествующую. Несколько мгновений боролась с желанием забрать ключ с собой и выкинуть его за ограду. А потом торопливо бросилась к себе в комнату, в наивной надежде на то, что утром, при свете солнца, всё станет, как прежде, всё вернётся на круги своя — мой уютный и безопасный мир, каким он был какой-то час или два назад.
* * *
Конечно, я собиралась поговорить с мамой и папой на следующее утро. Потребовать разъяснений по поводу мерзкого нового жильца, а на самом деле — убедиться, что всё нормально, что всё мне приснилось, и мой прекрасный уютный мирок не разрушился за какую-то одну ночь.
Мама и папа никогда не поссорятся и никогда не расстанутся!
И бабушку папа очень любит! Он же сам говорил, что жить без неё не может…
И ни за что на свете папа не променяет меня на какого-то там невоспитанного мальчишку, похожего на облезлого нахохлившегося грача.
Только наутро на завтраке мама улыбалась и шутила, а папа, опоздавший минут на пять — из-за чего сердце моё стало колотиться вдруг с удвоенной силой — вошёл, подхватил меня на руки и закружил по комнате так, что всё окружающие меня предметы, лицо мамы и Коссет, вдруг слились в одну смазанную невнятную многоцветную полосу, мои волосы разлетелись, а юбка платья надулась колоколом, почувствовала такое знакомое, самое дорогое в мире прикосновение колючей отцовской щеки. И я вдруг испугалась, ещё сильнее, чем ночью.
Я испугалась даже крохотного шанса, что всё это окажется правдой.
"Ничего не было. Ни ссоры, ни глиста этого тощего. Тебе всё приснилось, глупая Хортенс!" — строго сказала я самой себе. И поцеловала папу в подставленный по привычке нос.
Глава 3. Яблочные черви
После дождя сад вкусно пах сочной свежей зеленью и жирной влажной землёй. Я вдохнула полной грудью этот запах… И смущённо покосилась на эту самую грудь. Кто бы мог подумать, что в двенадцать лет — точнее, неполные тринадцать, до дня рождения осталось всего два с половиной месяца — я буду чувствовать себя таким же садом после дождя: всё во мне растёт во все стороны, а я понятия не имею, что с этим делать.
И мне не по себе.
Дома я не была с осени: на зимние каникулы родители приехали ко мне в школу сами, и мы провели их во Флоттершайне, так и не добравшись до родного Флоттервиля. И в этом не было ничего особенного… Не было бы. Если бы не глубоко угнездившаяся в душе паранойя, что это не попытка родителей развлечь меня, а глубоко продуманная стратегия взрослых: как не дать мне и ему — бледному темноволосому мальчику из запертой комнаты на четвертом этаже — встретиться.
В позапрошлом и прошлом году на летние каникулы меня отправляли к бабушке, и дома я провела в общей сложности всего несколько дней. Я давно уже не верила в сказки и не боялась призраков и темноты, но подспудно всё ещё ждала подтверждения — или разгромного опровержения собственной теории о родительском заговоре. Когда мама моей лучшей школьной подружки Аннет предложила подвезти меня до дома — всего-то на три дня раньше, чем мы договорились с моей собственной мамой, я колебалась не долго.
И вот, в самый первый день лета, восхитительно тёплый, несмотря на только что прошедший дождь, пропитанный утренним мягким светом, я стояла, привезённая любезной малье Айриль-старшей раным-рано, никем не замеченная, посреди собственного сада и пыталась представить нарочитое возмущение матери, хитринку и спрятанную в самой глубине глаз гордость отца за мою самостоятельность и предприимчивость… А взгляд сам собой скользил к окнам четвертого этажа. Закрытым, как всегда, окнам.
— Ни одно живое существо не будет держать окна закрытыми в такой дивный летний денёк, — уверяла я себя, сбивая рукой дождевые капли с овальных листьев только-только отцветшей яблони. — Всё нормально, Хортенс. Ненормальная здесь только ты…
Я сделала шаг вперед — и не удержала короткий визг, когда нога наступила на что-то толстое, мягкое, извивающееся… На что-то определенно живое и очень мерзкое! Опустила глаза и взвизгнула: под моими ногами вовсю копошились яблочные черви. Вообще-то, в этом нет ничего необычного: им так и положено вылезать наружу во время дождя. Но до этого самый крупный из увиденных мною червей напоминал шнурок тоньше моего мизинца и длиной не больше ладони. А эти монстры ярко-зеленого цвета — и только поэтому я не приняла их за змей — больше напоминали ветки.
Поделиться книгой: