Помоги проекту - поделись книгой:
Богатая событиями действительность петровского периода, насыщенного блестящими успехами только что созданного русского флота, обычно закрывает от нас некоторые более ранние страницы морского прошлого нашей страны, весьма интересные и поучительные. Так, мы очень мало знаем о морских силах Новгорода XII―XIV столетий, морских походах новгородцев против Швеции и Финляндии, их набегах на древнюю шведскую Сигтуну и Або, о борьбе на торговых путях Балтийского моря. Не много сохранилось исторических документов и сведений и о позднейших попытках Московского государства завести флот в XVI ст. в период многолетней борьбы за выход на берега Балтики во время так называемой Ливонской войны 1558―1583 гг., в частности о попытке Ивана Грозного завести около 1569―1570 гг. каперский флот для борьбы на балтийских торговых путях. Однако сама по себе эта попытка настолько интересна и дает столько материала для суждения о стремлениях Московского государства XVI ст. к морю, что заслуживает быть включенной отдельной страницей в историю развития морских идей в России в до-петровское время.
Завоевав Казань (1552 г.) и Астрахань (1556 г.) и захватив северо-восточную часть Кавказа до границ реки Терек, Иван IV сделался обладателем всего волжского пути с значительным побережьем Каспийского моря по обе стороны волжской дельты. Обеспечив рубежи на этом направлении рядом крепостей, Иван IV перенес все свое внимание на северо-запад, на Балтийское море, с целью пробиться к его берегам и тем обеспечить государству сношения с Западной Европой.
Путь к морю преграждался здесь Ливонским орденом, владения которого охватывали Эстляндию, Лифляндию и Курляндию с побережьем, простиравшимся от Нарвского залива почти до устьев Немана, включая сюда и берега Рижского залива. Орден представлял собой некогда сильную военную организацию.
В данный период к 1550-м годам орден представлял собой организм, сильно ослабленный упорной борьбой закрепощенных масс коренного населения страны против феодальных верхов, неспособный выдержать борьбу с таким мощным соседом, каким являлось Московское государство. Эта слабость была хорошо известна соседним прибалтийским государствам — Польше, Швеции, Германии, Дании, уже намечавшим свои доли в ожидаемом ливонском наследстве.
Балтийский вопрос, вопрос преобладания на Балтийском море, был одной из самых сложных международных проблем, где перекрещивались и сталкивались экономические и политические интересы не только прибалтийских государств, но и ряда других, лежащих вне пределов Балтики.
Поэтому, когда в 1558 г. Иван IV начал борьбу против Ливонии и обнаружил тем свои намерения выйти на балтийское побережье, ему в самом непродолжительном времени пришлось встретиться с противодействием со стороны ряда претендентов на Ливонию, видевших в московском царе наиболее опасного соперника в вопросе преобладания на Балтийском море. В первую очередь это были — Польша, Швеция и Германия; с первыми двумя из них ему пришлось вступить позже в длительную вооруженную борьбу.
В первый же год войны с орденом, в мае 1558 г., Грозный овладел Нарвой и получил таким образом выход на Балтийское море вместе с обладанием старым торговым городом со всем его аппаратом и связями. Скорое овладение Нарвой царь считал за большую удачу и намеревался «полностью использовать свое счастье». Одним из первых распоряжений царя в отношении Нарвы было предоставление ей права свободной и беспошлинной торговли по всей России и с Германией, сохранение за ней всех ее торговых привилегий и прав.
Старые связи Нарвы с ганзейскими городами, в особенности с Любеком, вскоре сделали Нарву важнейшим пунктом для торговых сношений Западной Европы с Москвою. Значительная часть торгового потока, шедшая до того на Ревель и Ригу, перешла к Нарве. Вслед за ганзейскими кораблями сюда устремились и корабли других наций, нуждавшихся в русском сырье.
Вскоре «нарвский торговый путь» приобрел настолько преобладающее значение на Балтийском море, что вызвал нескрываемые опасения соседей, боявшихся, с одной стороны, что нарвская торговля сильно убавит их торговые обороты, а с другой — опасавшихся экономического и военного усиления Москвы.
Понимая, что прибалтийские соседи будут оказывать всяческое противодействие нарвской торговле и сами не будут пускать сюда своих купцов, Иван IV решил привлечь наиболее мощные торговые организации Западной Европы и в первую очередь англичан, торговые компании которых уже имели постоянные с 1556 г. сношения с Москвой через Белое море. Имея возможность на опыте оценить громадные выгоды непосредственной торговли с Московией без участия посредников, английские купцы не замедлили воспользоваться новым торговым путем.
Специально образованные для торговли с Россией английские компании, получив от царя торговые льготы и основав в Нарве торговые дома и склады, сделались постоянными участниками нарвской торговли. Вслед за английскими судами по нарвскому пути двинулись голландские, шотландские, французские, испанские и др.
Опасаясь конкуренции, англичане пытались добиться от Ивана IV такой же монополии в нарвской торговле, какую они имели в Белом море; однако, царь желал, чтобы Нарва была
Предметами нарвской торговли были: корабельный лес, воск, лен, пенька, сало, кожи, меха, взамен чего иностранные корабли привозили соль, пряности, бархат, шелк, ткани, напитки; при этом ежегодный доход казны с нарвской торговли значительно превышал пошлинный сбор с беломорской.
Успехи нарвской торговли, производимой сотнями иностранных судов за навигацию, чрезвычайно обеспокоили Польшу и Швецию, ясно видевших, что Иван Грозный, опираясь на Нарву, очень быстро расправится со слабой Ливонией и распространит свои владения по всему побережью Финского и Рижского заливов. Польша и Швеция повели ожесточенную борьбу против нарвской торговли.
Между тем, московские войска в течение трех лет, разгромив силы ордена, захватили большую часть Ливонии.[1] Не имея сил для дальнейшего сопротивления, Ливония, в лице ее феодальных правителей, не желая сделаться московской провинцией, в начале 1562 г. распалась, поддавшись по частям соседним государствам: Лифляндия с Ригой отошла Литве, Эстляндия с Ревелем — Швеции, остров Эзель — Дании, а Курляндия признала себя в ленной зависимости от польского короля.
Новые хозяева потребовали от Ивана IV очищения занятых им областей от войск, и после его отказа ливонская война превратилась в войну Москвы с Литвой и Швецией, затянувшуюся на двадцать с лишним лет.
При этом во всех перипетиях борьбы с обоими противниками, происходившей на сухопутном театре, «нарвский торговый путь» до потери Иваном IV Нарвы в 1581 г. являлся одним из стержней борьбы, вокруг которого с особенной яркостью выступала истинная подоплека войны — боязнь утверждения Московского государства на Балтийском море и неизбежно вытекающего отсюда роста его экономической и военной мощи.
Вот что писал в этот период польский король Сигизмунд II английской королеве Елизавете: «… еще раз подтверждаем, что московский царь ежедневно увеличивает свое могущество приобретением предметов, которые привозятся в Нарву; сюда привозятся не только товары, но и оружие, до сих пор ему неизвестное; привозят не только произведения художеств, но приезжают и сами художники, посредством которых он приобретает средства побеждать всех. Вам не безызвестны силы этого врага и власть, какою он пользуется над своими подданными. До сих пор мы могли его побеждать потому, что он был чужд образованности, не знал искусств, но если нарвская навигация будет продолжаться, что останется ему неизвестным?»
Все без исключения считали, что «нарвское плавание» угрожает общим интересам прибалтийских государств, что Нарва — ключ к Ливонии, который необходимо отнять у русских. «Без Нарвы русские не страшны, с потерей Нарвы они лишатся главной своей опоры на море».
О том, что мысль о создании собственной морской силы неоднократно возникала у Грозного, можно видеть именно из тех постоянных домогательств московского правительства о пропуске в Россию специалистов морского и военного дела — мореходов, корабельных мастеров, такелажников, литейщиков, пушкарей и пр.
Однако, большей частью попытки эти кончались неудачей: опасаясь знакомства русских с военным и морским искусством Запада, европейские соседи России круговой порукой обязывались не допускать в Москву никаких специалистов и ремесленников. И если в это время в Россию все же проникали мастера разных воинских дел, то в одиночку и в очень ограниченном числе.
Таким образом, стремление московского правительства использовать Нарву не только в качестве торгового порта, но и базы для создания военного флота, может считаться фактом, имевшим место.
К сожалению, подробных сведений о заведении собственного флота мы не имеем. Отсутствие достаточного числа иностранных и русских морских специалистов и технической базы ставило преграды для постройки и вооружения морских военных кораблей. Этим в основном и следует объяснить, что Иван Грозный решил в этом деле итти другим путем — путем создания наемного каперского флота.
Это было тем легче, что океаны и моря в то время были полны корсарскими организациями, члены которых охотно нанимались на службу к правительствам и государям, в них нуждавшимся.
Не было недостатка в корсарах и на Балтийском море, где польско-литовские каперы ловили суда, торговавшие с Нарвой, а Швеция, воевавшая в это время с Данией и Любеком, преследовала морскую торговлю последних, которые, в свою очередь, высылали своих каперов против шведской торговли.
Борьба с Польшей и Литвой, стремившимися нанести удар и Нарвской торговле, заставила Ивана Грозного прибегнуть к созданию наемного каперского флота для борьбы против польской морской торговли и защиты нарвского пути.
Желающие поступить на службу к московскому царю нашлись быстро и, по свидетельству ряда исторических документов, в 1569 г. на торговых путях Балтийского моря уже появились первые московские каперы.
Главным из них, с правами начальника, являлся уроженец Дитмарсена некий Карстен Роде,[2] по всем данным — профессиональный корсар, который в начале 1570 г. получил от Ивана Грозного специальную «жаловальную грамоту» (каперское свидетельство), в которой царь, ссылаясь на морские разбои поляков и жалобы на них многих соседей, ведущих торговлю морем с Московским государством, заявляет, что решил на будущее время защищать свою морскую торговлю от польских каперов, которые «разбойным обычаем корабли разбивают, товары грабят и из многих земель в наше государство дорогу торговым людям затворяют». Принимая Карстена Роде на свою службу, Иван IV уполномочивал его действовать против «польского короля, его подданных, союзников и пособников», преследуя огнем и мечом в портах и в открытом море, на воде и суше не только поляков и литовцев, но и всех привозящих к ним или отвозящих от них товары, припасы и пр.
Грамота, представляя собой каперский патент, являлась чрезвычайно важным документом, обеспечивающим каперам не только легальное положение, но и возможность базироваться на порты нейтральных или дружественных Москве государств для ремонта, пополнения запасов, отдыха, а также и для укрытия от преследования сильнейшего противника. Отсутствие патента ставило капера в ранг морского разбойника и влекло за собой, все вытекающие отсюда последствия.
Из дальнейшего мы увидим, что неожиданное появление московских каперов в Балтийском море вызвало такое возмущение всех противников Москвы, что никто из них не желал признать в них легальное средство борьбы, квалифицируя их только как «морских разбойников» и требуя применения к ним соответственных мер, начиная с лишения права убежища и стоянки в нейтральных портах.
Таковыми в данном случае являлись порты Дании, государства, дружественного Москве и хотя не воюющего с Польшей, но заинтересованного в ее ослаблении.[3]
На многочисленные жалобы прибалтийских государств, что московский царь поддерживает морских разбойников, которые прикрываются его именем, Иван Грозный официально называл Роде и его капитанов своими «слугами», утверждая, что «все, что ими делается, делается с его, царя, ведома с целью вредить подданным польского короля».
Нет сомнения, что для оборудования каперских кораблей (а возможно и их покупки), вооружения и найма экипажа Карстен Роде получал от царя соответствующие субсидии. В дальнейшем, в зависимости от успешности и доходности морских операций, каперы должны были существовать на доходы от призов, причем, по условиям договора с Роде, в пользу царя поступало каждое третье захваченное судно и лучшая пушка с каждого из остальных,[4] попавших в руки его и его сотоварищей. Кроме того, в пользу царя поступал сбор со стоимости захваченного груза в размере «десятой деньги» (10 %). По уплате этого сбора Роде мог свободно продавать товары кому и где угодно. Первоначально было обусловлено, что все захваченные суда Роде должен был приводить в Нарву для предъявления специально для того назначенным царем чиновникам («нашим приставленным и приказным русским и немецким людям»), которые должны были принять долю царя, произвести расчет «десятой деньги» и, в частности, решить судьбу пленных: отпустить ли их «по немецкому обычаю» за выкуп на волю или же, смотря по человеку,[5] оставить в плену, использовав для «царских нужд».
Роде обязывался не причинять вреда как русским купцам («привозящим и отвозящим»), так и подданным дружественных Москве государств, если, конечно, последние не вели торговли с Польшей. В случае нужды он должен был по мере сил оказывать им помощь и охрану.
Мы не располагаем данными — какое количество кораблей и пушек досталось на долю Ивана Грозного, но имеются основания считать, что царь получал на свой «пай» и то и другое, и что в Нарве у него имелись собственные морские суда. А так как постройка их вообще русскими не производилась, то надо думать, что это были корабли, добытые каперами.
Однако на практике привод захваченных судов в Нарву оказался затруднительным. Каперы Роде оперировали преимущественно в южной части Балтийского моря (Готланд — Борнгольм), и поэтому проводка призов в глубь Финского залива не только отнимала много времени, но и была сопряжена с риском лишиться добычи при встрече с каперами неприятеля. Поэтому в большинстве случаев Роде приводил свои призы в ближайшие порты своего базирования на Борнгольме или в Копенгаген и здесь их продавал.
Для обеспечения каперам возможности базироваться на порты дружественных держав Иван IV в той же грамоте просил иностранных государей и власти портовых городов предоставлять Роде и его товарищам свободный проход и пребывание в портах, оказывать им содействие в снабжении и считать их не «морскими разбойниками», а царскими слугами и воинскими людьми, причем сам Роде назывался «царским отаманом» и военачальником.
Кроме царского каперского патента, Роде получил еще «открытый лист» от брата датского короля Фридерика II герцога Магнуса Голштинского, владевшего островом Эзель и Перновом и являвшегося вассалом Ивана IV. В этом «листе», помеченном 6 мая 1570 г.,[6] Магнус просил командиров датских и любекских судов о свободном пропуске и покровительстве «московскому корабельному начальнику». Таким образом, Роде являлся совершенно «легализированным» капером, обеспеченным к тому же и поддержкой со стороны двух сильных морских организаций, какими являлись флоты Дании и Любека.
Имея царский патент на каперство и открытый лист Магнуса, Роде в мае 1570 г. приступил к подготовке к предстоящим ему операциям. Как опытный капер, уже служивший в этой роли у датского короля, Роде прежде должен был решить вопрос о первоначальной базе, где он мог бы приступить к вооружению судов, найму экипажей и т. п. Такой базой в первую очередь могла быть Нарва. Однако, этот пункт не удовлетворял Роде как своей отдаленностью от района операций (Борнгольм — Готланд — Данциг), так и тем, что на нарвском фарватере всегда держались польские и шведские каперы.
Поэтому, пользуясь покровительством герцога Магнуса, Роде избрал под базу город Аренсбург на о. Эзель, который по своему положению был близок к району действий и представлял удобное убежище, как значительный портовый город того времени.
Здесь Роде и приступил к оборудованию своего первого корабля. Получив для начала субсидию от Ивана IV, Роде приобрел свое первое каперское судно — пинку[7] в 40 тонн водоизмещением, нанял 35 человек команды из иноземцев и с их помощью приступил к вооружению.
Для вооружения судна артиллерией Роде приобрел и установил на нем 3 литых чугунных пушки, 10 пушек малого калибра, носивших название «барсов», 8 пищалей, т. е. мелких дробовых пушек, устанавливаемых на борту.
В начале июня Роде со своей пинкой вышел в первое плавание в море и начал каперство у острова Борнгольма, перенеся на него свою базу.
Первым призом, захваченным Роде, явился небольшой одномачтовый буер из Эмдена, везший соль и сельди.
Так как пинка оказалась сильно текущей, то Роде решил превратить свой первый приз также в капер, почему, передав часть экипажа и пушек на буер, сам перешел на него, поручив командование пинкой своему лейтенанту. Таким образом, из Борнгольма вышли уже два московских капера. Через 8 дней корабли вернулись к Борнгольму, причем пинка привела новый приз — буер с грузом ржи, пеньки и дубовых досок, а самому Роде посчастливилось на буере захватить флейт в 150 тонн водоизмещением, который он поспешил превратить в флагманское судно своей флотилии.
Теперь Роде имел уже три судна с общим вооружением в 33 пушки и мог развить свои операции на непосредственных подходах к Данцигу. В надежности своего базирования на Борнгольм Роде мог быть уверен, тем более, что сам борнгольмский наместник Шведер Кеттинг не только не чинил Роде каких-либо препятствий в пребывании, но нашел в нем источник крупной наживы, покупая призы и грузы их для дальнейшей перепродажи. Вместе с тем Роде мог рассчитывать и на помощь, в случае каких-либо осложнений или угроз со стороны шведов или поляков, от датских военных кораблей, которые обычно находились у Борнгольма для защиты своей торговли от шведских каперов.
В июле Роде со своим отрядом задержал вблизи Данцига целую флотилию из пяти судов с грузом ржи, при этом четыре судна были захвачены, а пятое, после упорного сопротивления, успело уйти в Данциг, принеся весть о московских корсарах.
Появление московских каперов в Балтийском море вызвало большое волнение среди всех государств, заинтересованных в балтийской торговле. Имея своей задачей борьбу против польской торговли, Карстен Роде и его каперы, несомненно, не ограничивались нападениями на польские суда, но «расширяли» сферу своей деятельности, нападая на торговые суда и других государств. Больше всего страдал от них Данциг, через который шла значительная часть морской торговли Польши. «Никогда раньше не было слышно о появлении московитов на море», — писали бургомистры Данцига Любеку и другим, приглашая их совместными силами ликвидировать «морской разбой». «Если царь по своей воле будет распоряжаться на море, то это скоро отзовется на всех прибалтийских государствах. Необходимо предотвратить господство московитов на море, пока это зло еще не успело пустить слишком глубоких корней». Таким образом, мирясь с существованием польских, шведских, датских и иных каперов на Балтийском море, данцигские власти чрезвычайно болезненно реагировали на появление московских, видя в них первые зачатки утверждения Москвы на море.
Для защиты своей торговли Данциг снарядил несколько военных кораблей, а Польша в свою очередь усилила каперскую флотилию для ответного уничтожения московской торговли, направлявшейся значительным потоком в Нарву, достигшую в этот период большого торгового расцвета.
1570-й год, помимо появления московских каперов, ознаменовался еще одним крупным шагом Ивана IV в стремлении утвердиться на Балтийском побережье, а именно попыткой овладеть Ревелем, который являлся главным стапельным портом Финского залива и мощной приморской крепостью с оборудованным портом. Отойдя после распадения Ливонского ордена к Швеции, Ревель был главной опорой шведского владычества в Ливонии и угрозой московским завоеваниям здесь. В частности, находясь на торговом пути в Нарву, Ревель в руках шведов представлял для нарвской торговли значительную опасность как пункт, на который базировались шведские каперы. Вместе с тем обладание Ревелем сулило для Грозного не только возможность использования нового торгового порта, лежащего непосредственно на море, чего не было у Нарвы, но и чрезвычайные стратегические выгоды в смысле обоснования на Балтике, чем закреплялись предшествовавшие территориальные приобретения в Ливонии.
Сделав весной 1570 г. попытку склонить Ревель к добровольному переходу под протекторат Москвы с правами вольного города и получив отказ, Грозный в союзе с эзельским герцогом Магнусом, признавшим вассальную зависимость Москвы и получившим от Ивана IV в наследственное владение все покоренные русскими ливонские области, решил добывать Ревель оружием.
Назначенное для этого 25-тысячное русское войско, соединившись с отрядами герцога Магнуса, который был назначен главнокомандующим, в августе того же года обложило Ревель. Осада этого чрезвычайно хорошо укрепленного города продолжалась около 7 месяцев и кончилась неудачей как вследствие недостаточности осадных средств у союзников, так главным образом и потому, что Ревель все время получал подкрепления и снабжение с моря.
Ревельская неудача в сильной степени отразилась и на развитии операций московских каперов, вынужденных базироваться на отдаленные любекские и датские порты (Борнгольм и Копенгаген) и не имевших, в случае осложнений с Данией или Любеком, возможности перенести свое базирование в собственный защищенный порт, каким мог явиться Ревель.
На имперском рейхстаге в Шпейере, происходившем как раз в это время, основными вопросами, волновавшими имперских князей, прибалтийских владетелей и представителей ганзейских городов, были именно — опасность, угрожавшая Ливонии со стороны московского царя, его стремление захватить Ревель и утвердиться на Балтийском море и появление на нем еще невиданных московских каперов.
Отдельные представители германских государств и торговых городов решительно заявляли о той опасности, которая угрожает всем выходящим на Балтийское море странам в случае, если московский царь овладеет Ливонией и в особенности Ревелем.[8] «Если он добьется этого, то будет абсолютным господином не только Балтийского моря, но и всего севера Европы». Особенно доставалось на заседаниях рейхстага датскому королю Фридерику II за то, что он содействует царю в Ливонии и поддерживает с ним дружеские отношения, доходящие до того, что Дания предоставляет свои порты для базирования московских каперов.
Между тем, пользуясь поддержкой борнгольмского наместника Кеттинга, Роде довел состав своей флотилии до шести судов, не только за счет захватываемых призов, но и путем привлечения соотечественников, охотно получавших от него каперские свидетельства. Из одного сохранившегося в Копенгагенском архиве подобного свидетельства можно видеть, что Карстен Роде, именовавший себя царским наказным адмиралом Балтийского моря (bestalter Admiral in der Ostsee), уполномочивал некоего Клауса Тоде на каперство при условиях: 1) не находиться долго в отсутствии, 2) являться время от времени к Роде с отчетом в своей деятельности и для получения директив, 3) не утаивать захваченных судов и грузов и 4) не дозволять того же своей команде.
К концу июля 1570 г. число захваченных московскими каперами судов возросло до 17, причем большая часть их принадлежала данцигским купцам, что вынудило Данциг предпринять против Роде специальную экспедицию, в состав которой были включены военные корабли. Предупрежденный об этом Роде укрылся в Датских проливах, и, когда данцигская эскадра явилась сюда, датское правительство, имея с Данцигом старые счеты за его помощь Швеции и нападения данцигских каперов на датские торговые суда, секвестровало[9] эскадру, показав, таким образом, себя активным союзником Москвы.
В свою очередь под влиянием жалоб Данцига шведы также снарядили против Роде экспедицию, причем шведской эскадре было приказано захватить Роде внезапным нападением во время его стоянки в Борнгольме. Однако, этот набег не удался, так как Роде, во-время узнав об угрожавшей опасности, успел, нагрузив свои суда наиболее ценными призовыми товарами, снова уйти в Копенгаген.
Однако, через несколько времени шведы повторили набег. Роде был застигнут врасплох, и несколько его судов было захвачено; сам Роде снова ускользнул в Копенгаген.
Повидимому, эта неудача, к которой каждый капер должен был быть готовым, не слишком обескуражила Роде, так как он в скором времени возобновил свою деятельность, включив теперь в объекты своего особого внимания и шведские торговые суда. Но здесь вскоре обстановка для Роде коренным образом изменилась.
В декабре 1570 г. Дания и Любек заключили мир со Швецией, по которому бывшие противники обязались ликвидировать все причины, вызывавшие вражду и недовольство. Одним из вопросов этого порядка был вопрос о московских каперах, которые пользовались покровительством Дании и Любека. На съезде в Штеттине, а затем в Ростоке представители германского императора, шведские, французские, польские, саксонские и др. требовали от датского короля отказа от союза с Москвой и прекращения поддержки Роде и его товарищей. Со своей стороны и датский король, стремясь к обеспечению для Дании нарвской торговли, указывал на то, что каперство на Балтийском море достигло «неслыханных размеров» и требовал, чтобы Швеция, Польша и отдельные города (Данциг, Ревель) в свою очередь обуздали своих каперов.
Положение датского короля было весьма трудным: являясь, с одной стороны, союзником Москвы и заинтересованным в сохранении с ней добрых отношений в силу своих норвежских интересов, а также ввиду того, что царь мог оказать Дании помощь в борьбе со Швецией, Фридерик II вместе с тем был чрезвычайно заинтересован в поддержании мирных отношений с соседними прибалтийскими государствами и городами, торговые сношения которых с Западной Европой шли через Датские проливы.
Каперство вообще, а московское в частности, не только создавало недоразумения с соседями, но и, отражаясь на балтийском мореплавании и торговле, наносило большой ущерб королю, вследствие резкого снижения его доходов с так называемых «зундских пошлин», которые платили ему все суда, проходившие Датскими проливами.
Еще осенью 1570 г. на многочисленные жалобы на московских каперов, пользующихся покровительством Дании, король рекомендовал заинтересованным сторонам самим принять меры против Роде. При этом король, только что оказывавший ему поддержку, теперь указывал, что ввиду того, что между Москвой и Польшей заключено трехлетнее перемирие, действия Роде незакономерны, давая тем понять, что он оказывать дальнейшей поддержки не будет. В заключение Фридерик II писал, что дело это его не касается и он не желает в него вмешиваться.
Таким образом, накануне заключения мира со Швецией датский король стремился так или иначе избавиться от беспокойных гостей, понимая, что дальнейшее покровительство им не только осложнит отношения с соседями, но и отразится на зундских доходах.
Указание на то, что Роде и его товарищи продолжают действовать против польской торговли, несмотря на заключенное перемирие, говорит о том, что датский король был склонен рассматривать это как акты самовольства Роде. Так позже Фредерик II и объясняет перемену своего отношения к русским каперам в письме к Ивану Грозному.
За отсутствием материалов не представляется возможным установить, получал ли Роде какие-либо указания от московского правительства о приостановке своих операций на время перемирия, но можно думать, что таких указаний не было. Повидимому, приостановка военных действий на суше не означала прекращения торговой войны на море, о чем можно судить хотя бы по тому, что в этот период польские каперы продолжали операции против нарвской торговли, и потому не было никакого резона приостанавливать действия и московских каперов.
Но как бы то ни было в отношениях датского короля к Роде произошла резкая перемена: сперва было запрещено датчанам поддерживать с Роде какие бы то ни было связи, затем он приказал отбирать у Роде захваченные им призы и возвращать их собственникам. Несколько времени спустя начальнику флота и наместнику Готланда было дано распоряжение не допускать Роде и его товарищей пользоваться датскими портами в качестве убежищ. Одновременно выяснилось, что некоторые датские подданные, повидимому, соблазнившись каперскими доходами, отдают Роде в аренду свои суда для каперства. Это вызвало ряд протестов со стороны соседей, которые указывали датскому королю, что борьба с Роде будет безрезультатна, если его силы будут пополняться средствами датских подданных. К тому же и сам Роде перенес свою деятельность в Датские проливы и, повидимому, допустил ряд захватов судов с товарами датского происхождения.
В результате нажима со всех сторон датским королем было принято решение ликвидировать деятельность Роде, и 22 сентября 1570 г. отдан приказ об его аресте при первой возможности, так как Роде грабит датских подданных и захваченное добро делит в датских же водах. Приказ короля был вскоре выполнен, и Роде арестован. Любопытно, что, понимая, что этим арестом может быть вызвано неудовольствие царя, датский король сопровождает свой указ об аресте распоряжением не заключать Роде в тюрьму, как преступника, а отправить его под надежной охраной, чтобы не убежал, в один из континентальных королевских замков Галь (Hald) как бы для того, чтобы убрать его подальше с соседних глаз.
Таким образом, в действиях Фридерика II явно видно желание и удовлетворить европейских соседей, и не слишком обидеть могущественного и нужного союзника в лице московского царя арестом его «отамана и начального воинского человека».
Впрочем, король еще до ареста Роде уже счел необходимым написать Грозному, что вынужден будет арестовать Роде и привлечь его к судебной ответственности за морские грабежи в проливах,[10] тем более, что Роде, вопреки заключенному между Москвой и Польшей перемирию, продолжает свою деятельность и, по мнению короля, делает это не с согласия царя, а по своевольству, причем нападает не только на польские, но и на датские суда.
Занятый ливонскими делами и внутренней борьбой с боярами, Иван Грозный только 31 августа 1571 г. ответил датскому королю:
«…в грамоте своей писал к нам, что приходят на твои морские проливы нашего царского величества московские воинские люди, Карстен Роде с товарищи, и твоих людей грабят и животы их емлют, и обиды им чинят многие, и нам бы, того смотря, вперед делати не велети (т. е. запретить). И то делалось тем обычаем: бил челом нашему царскому величеству наш корабленник Карстен Род о том, которые заморские торговые люди почали приезжать к нашего царского величества городов пристанищам, к Ругодиву (Нарве) и к иным местам и на тех людей учали приходити войною на кораблях разбойным обычаем воинские люди недруга нашего литовского короля и непослушника нашего свейского короля люди и корабли их начали разбивати, и товары грабити, и изо многих земель в наше государства дорогу торговым людям затворили: И мы по челобитью того корабленника, Карстеня Рода, и для того, чтобы из заморских городов торговым людям в наше государство дорога не затворялась, пожаловали дали ему свою жаловальную грамоту, чтобы ему на тех мирских воинских людей, которые разбивают торговых людей, а в наше государство ни с которыми товары их не пропускают, войной на тех приходити велели, а торговым людям, которые заморские торговые люди учнут ездити со всякими товары в наше государство, дорогу морским путем очищати. А на твои морские проливы и на твоих людей тому корабленнику Карстеню Роду приходити не велели».
Повидимому, Грозный, и помимо письма датского короля, знал, что его «корабленник» не только старался «в наше государство дорогу морским путем очищати», но и самовольно хозяйничал в проливах. Однако, понимая трудность положения Роде, оттесненного поляками и шведами из Балтийского моря в проливы, царь все же пытался заступиться за своего «отамана».
«А ты б, приятель наш, — пишет дальше царь, — тех разбойников (т. е. польских и шведских каперов, действующих в проливах) у себя держати не велел, которые в наше государство с товары не пропуская, дорогу затворяют. А буде тот Карстен Род тех разбойников и в твоих пристанищах (порта) наедет (настигнет) и он в том неповинен. А мы про то велим, сыскав, тебе ведомо учинить, а ему в твои пристанища приезжать не велим».
Таким образом, Иван IV не допускал мысли, что датский король предпримет какие-либо репрессии против Роде. Между тем через несколько дней после отправления королевского письма к царю, Карстен Роде был арестован и под конвоем отправлен в упомянутый королевский замок Галь. Суда были конфискованы, а товарищи были выданы шведскому королю.
Повидимому, Фридерику II было чрезвычайно важно показать, что он выполнил требования штеттинского съезда, где его засыпали упреками за поддержку «московского морского разбоя»; вместе с тем, не имея ничего против Роде, который в свое время был его же собственным капером, Фридерик II стремился лишь убрать подальше эту беспокойную фигуру. Как бы то ни было, продержав некоторое время Роде в Гале, король переселил его в 1573 г. в Копенгаген, предложив выкупить себя на свободу за тысячу талеров.
Удалось ли Роде выкупиться окончательно на свободу — неизвестно.
Во всяком случае еще в 1576 году, во время пребывания в Москве датского посольства во главе с Павлом Вернике, Грозный, вспоминая о своем «корабленнике» Роде, как о человеке, находящемся в заточении, упрекал датского короля:
«Преж того лет с пять или боле послали мы на море немчина Карстеня Рода на шести кораблях с воинскими немецкими людьми для разбойников польских и литовских людей, которые разбивали из Гданска (Данцига) на море наших гостей. И тот немчин, Карстен Род, на море тех разбойников польских и литовских громил: 22 корабля со своими людьми поймал да и приехал к дацкого Фридерика короля пристанищу к Борнгольму[11] и тут его съехали (застигли) свейского короля многие люди на многих кораблях в перемирное время. И те корабли, которые он поймал, да и наши корабли, в которых он на море пошел со всякими товары и снарядом, у него поймали, а цена тем кораблям и товару 500 000 ефимков.[12] И тот немчин, Карстен Род, надеючись на наше с Фридериком королем докончанье (соглашение) с остаточными воинскими людьми от свейских людей убежал в Копногав (Копенгаген) к Фридерику королю. И Фридерик король велел его, поймав, посадить в тюрьму, да и по ся мест его держит в заточении. А товарищей его воинских людей, которые с ним приехали, отослали к непослушнику нашему свейскому королю. И мы тому всему поудивились…»
Из этого видно, что Грозный был полностью осведомлен обо всем, что касалось самого Роде, его товарищей, их деятельности за время каперства и размерах убытка, нанесенного ликвидацией каперской флотилии. Знал также Грозный и о выкупе, назначенном королем, и хотя по договорной грамоте царь обязывался выкупить своего «корабленника», но, повидимому, сама мысль о выкупе Роде у своего же союзника и «приятеля» казалась настолько дикой, что вопрос этот и не подымался.
Во всяком случае это — последний документ, где упоминается имя Карстена Роде, первого русского «адмирала» на Балтийском море.
Итак, имеющийся материал, хотя далеко не полный, все же в основном обрисовывает чрезвычайно любопытную попытку Московского государства XVI века завести на Балтийском море, хотя и наемную, морскую силу с целью экономического воздействия на противников.
Каперство флотилии Роде вызывает чрезвычайные опасения прибалтийских держав, совершенно правильно видевших в московских каперах зачатки русской морской силы.
Имея задачей борьбу на торговых путях Польши, Роде не мог пользоваться Нарвой в качестве базы из-за ее отдаленности от района операций. Уже для вооружения первого своего судна Роде вынужден был избрать для базирования Аренсбург, в дальнейшем он базируется на отдаленный Борнгольм и Датские проливы. Совершенно иной была бы картина, если бы Ивану IV удалось добыть, как намечалось, Ревель и Ригу. Неудача захвата Ревеля имела решающее значение для судьбы каперского флота.
При необходимости базирования на иностранные порты в условиях чрезвычайно сложной и меняющейся политической обстановки московские каперы неизбежно должны были чувствовать себя «висящими в воздухе». Союз, а вернее благожелательные отношения, с Данией, конечно, ни в коей мере не давали Роде твердой уверенности в обеспеченном убежище. Опыт базирования на Борнгольм показал всю рискованность нахождения «в гостях», а дальнейшая судьба флотилии в Датских проливах и самого Роде при «вынужденном вероломстве» датского короля с достаточной ясностью подтвердили невозможность крейсерских операций без оборудованных и обеспеченных баз.
Нет сомнения, что сам Роде, типичный корсар своего времени, в надежде на престиж царя, с одной стороны, а с другой — в стремлении к скорейшей наживе, расширял свои полномочия и не слишком был разборчив в погоне за добычей. Его нападения на датские суда, если эти факты действительно были, говорят за то, что он сам подрубал единственный сук, на котором сидел и он сам, и его флотилия. Впрочем, вернее было бы предположить, что даже при самом осторожном образе действий в проливах, он рано или поздно был бы отдан в жертву общему требованию прибалтийских конкурентов, видевших во флотилий Роде первые, но серьезные зачатки утверждения России на Балтийском море, выход на которое стоял главной задачей всей Ливонской войны.
За свою многолетнюю историю русский флот одержал немало блестящих побед над врагами.
Он мужественно сражался против сильнейших флотов, не считаясь с числом кораблей неприятеля. В этих боях русский флот завоевал неувядаемую славу. Вряд ли найдется другой флот, у которого было бы столько побед, одержанных благодаря доблести, геройству и мужеству личного состава.
Достаточно сказать, что из двадцати трех крупнейших сражений, бывших на протяжении двухсот лет, русские моряки двадцать раз вышли победителями. В этих сражениях на стороне противника участвовало 815 судов различных классов против 588 русских кораблей. Неприятель в этих боях потерял 206 кораблей, а русские — только 3, захватив в плен 75 судов противника. Неприятелю, удалось пленить только один русский корабль. В личном составе русского флота потери были в несколько раз меньше, чем у врагов. Вот примеры:
Гангут. 7 августа (27 июля) 1714 года
Завоевывая выход к морю и создавая флот, Петр I готовился к тому, чтобы померяться силами с могущественным шведским флотом.
К началу 1714 года в составе русского флота уже числилось 16 кораблей и 8 фрегатов с общим числом свыше 1000 орудии. Кроме того была многочисленная гребная флотилия.
В это именно время Петр писал Меньшикову: «теперь, дай бог милость, пытаться можно».
И первая «попытка» Петра дала ему блестящую победу.
7 августа (27 июля) произошел у Гангутского мыса бой. Пять часов продолжалось сражение. Русские дрались с исключительной храбростью; под огнем пушек противника они взбирались на вражеские корабли. Шведы тоже сражались отчаянно. Но победа все же осталась на стороне русских.
Поделиться книгой: