Бог Боли

Поэтому я роюсь в своей сумке и достаю фиолетовый контейнер — не тот, из которого я ела, — и кладу его ему на колени.

— Я приготовила дополнительный обед, не салат; я знаю, что ты их не любишь. Джер был голоден сегодня утром, так что я приготовила ему креветки, и у нас остались чуть-чуть.

На самом деле все наоборот, и моему брату досталась самая маленькая порция — прости, Джер, — но Крейтону не нужно этого знать.

Он смотрит на контейнер взглядом своего обычного неодобрения. У Крейтона постоянный пустой взгляд, по которому невозможно понять, что он чувствует. Это хуже любой маски и эффективнее любого камуфляжа.

И когда он смотрит на что-то, никогда не знаешь, хочет ли он дотронуться до этого предмета или просто убить его голыми руками.

Мой взгляд останавливается на тех руках, которые беспечно лежат на его коленях. Дело в том, что Крейтон заставил меня открыть новый фетиш — руки.

Или, может быть, он был у меня и раньше, но с его появлением стал более заметным.

У него такие большие руки, длинные пальцы и вены. Множество вен змеятся по тыльной стороне его рук, обещая что-то зловещее.

Я быстро отвлекаюсь от них, иначе произойдет неловкий случай, когда я начну пускать слюни.

Крейтон все еще смотрит на контейнер, на его лбу прочерчены серьезные морщины, и я думаю, что он откинет его, как откинул мой палец.

Но он этого не делает.

Но и не открывает его.

Просто тупо смотрит на него. Потом он хватает его, эти руки сгибаются на крышке, и начинает вставать.

— Ты мог бы сказать мне, что навестишь меня вчера вечером, и я бы оделась по случаю. Если только... ты не хотел увидеть меня полуголой?

Он останавливается на середине подъема, садится обратно и наклоняет голову в мою сторону. Голубой цвет его глаз неуловимо потемнел и приобрел резкость.

Я не привыкла к такому выражению лица Крейтона. Равнодушие — это самое большее, что я получаю от него, но это?

Как будто он прикидывает, как лучше свернуть мне шею.

Тепло поднимается по моей шее к ушам, и я подавляю страх, который грызет меня изнутри.

Я стараюсь сохранить улыбку.

— Я знаю, что это был ты. Видишь ли, может, я не очень внимательна к деталям, но твои глаза как бы выдали тебя. Не волнуйся, Джереми ничего не знает. Он действительно подозревал, что кто-то заходил в мою комнату, но я смогла отвлечь его внимание и...

В один момент я говорю, а в другой — рука зажимает мне рот.

Как прошлой ночью.

Он физически дергает меня в сторону так, что я ударяюсь спиной о деревянный столб беседки.

Только на этот раз его голая рука лежит у меня на губах, и я дышу прямо сквозь его пальцы. Исчез запах копоти и кожи. Сейчас он пахнет чистой одеждой из сушилки, смешанной с его естественным пряным ароматом.

— Чего ты хочешь?

Его вопрос застал меня врасплох. Не только потому, что он говорит с гравийным, глубоким и горячим британским акцентом, но и потому, что он думает, что я говорю ему все это, потому что чего-то хочу.

— Ммм, — пробормотала я, прижимаясь к его руке.

— Я позволю тебе говорить, только если ты скажешь мне, чего ты хочешь. Если ты будешь болтать дальше, я снова заткну тебе рот.

Я киваю один раз, и он медленно отпускает меня. Хотя вместо того, чтобы отойти, он остается так близко, что трудно нормально дышать.

Иногда мне кажется, что он точно знает, какой эффект он производит на людей — и на меня — и все равно делает это намеренно.

Он по-прежнему врывается без приглашения с единственным намерением оставить после себя след опустошения.

— Зачем ты пришел в особняк Язычников прошлой ночью? Зачем ты сжег пристройку? Я не думала, что у тебя есть проблемы с клубом или его членами. Ты даже не входишь в Элиту, так что не имеет смысла, что ты хотел бы сделать это, верно?

Он снова протягивает свою ладонь, но я поднимаю обе руки вверх.

— Ладно, ладно. Не нужно меня затыкать, но я не могу сказать тебе, чего я хочу, пока ты не признаешься в причине.

Он смотрит на меня. В пустоту. Его «нет» очевидно.

Я вздыхаю.

— Тогда, наверное, я расскажу Джереми о том, как ты не только сжег его имущество, но и пробрался в комнату его сестры. — Вздох. — Я не могу гарантировать, что он не станет дикарем.

— Если бы ты хотела рассказать ему, ты бы уже рассказала. — Спокойный, насыщенный тембр его голоса звучит вокруг меня, как песня.

Та, что преследует меня в моменты бодрствования и сна.

— Я лишь хотела дать тебе шанс, и я его дала, но ты решил им не воспользоваться. Это просто печально. Последний шанс передумать?

— Скажи ему.

— Ты... ты блефуешь.

— Да.

— Ч-что?

— Ты так ненавидишь конфликты, что прячешься от них, как маленькая мисс Страус. Именно поэтому ты не позволила охраннику войти прошлой ночью, а потом прикрыла меня. Для тебя совершенно не свойственно лично создавать конфликт, так что да, ты блефуешь, Анника.

Мои губы раскрываются.

О. Мой. Чайковский.

Пожалуйста, скажите мне, что я не сплю, и что он действительно сказал целый абзац. О, и он так много знает обо мне.

Я не думала, что он действительно знает обо мне хоть что-то, не говоря уже о моем характере.

Возможно, я недооценила, насколько он внимателен к деталям.

— Хорошо, хорошо, ты не должен пока говорить мне причину. Когда-нибудь мы до этого дойдем. — Я сжимаю и разжимаю пальцы на коленях. — Но ты спросил меня, чего я хочу, верно?

Он поднимает брови, и почему, черт возьми, такого простого жеста достаточно, чтобы вызвать трепет в моем животе?

Как будто этого недостаточно, какая-то часть меня шепчет, ноет и абсолютно ворчит о том, куда я клоню.

Это неправильно, и ты это знаешь.

Ты только доставишь ему неприятности и пожалеешь об этом.

Но я не могу просто игнорировать другую часть, ту, которая тоскует, живет на земном воздухе и нуждается в том, чтобы почувствовать, каково это — быть живым.

Не просто притворяться, что я живая, популярная и любимая, а на самом деле вдохнуть жизнь в мое уединенное существование.

И все же мой голос звучит неуверенно и слабо.

— Я хочу, чтобы ты проводил со мной час каждый день. Наедине.

— Что мы будем делать?

— Не знаю, что угодно. Разговаривать, просто сидеть здесь, читать, есть, может быть, ходить по магазинам... — Он хмурится, и я отступаю. — Никаких покупок, поняла. Мы можем посмотреть кино.

— Кино длится больше часа.

— Ну, ладно. Никаких фильмов. Но мы можем делать все остальное.

— Нет.

Мое сердце сжимается за моей грудной клеткой, но я заставляю себя улыбнуться.

— Почему нет?

— Я не буду встречаться с тобой.

— Я... я не прошу тебя встречаться со мной.

Ладно, может быть, так и было? Но почему, черт возьми, он такой бескомпромиссный мудак? Неужели он не может делать людям больно более мягко или что-то в этом роде?

— Тогда тем лучше. — Его лицо, выражение и тон — все попало в чертов Северный Ледовитый океан. — Никаких свиданий не будет.

— Чисто гипотетически, и только гипотетически, потому что это не реальная ситуация, почему ты не хочешь со мной встречаться?

Он снова протягивает руку к моему лицу, и я замираю, когда он двумя пальцами поднимает мой подбородок. Заряд электричества проносится сквозь меня, как медленно надвигающаяся буря.

Напряжение нарастает, прилипает к коже и пробирает до костей. Я дрожу, но все еще не могу оторвать взгляд от этих океанских глаз.

Они снова потемнели — проявление переменчивого настроения их владельца.

Я не знаю, связано ли это изменение со мной или с тем фактом, что за двенадцать часов он коснулся меня больше, чем за все недели, что я его знаю.

Но я попала в его паутину.

Не в силах пошевелиться.

Абсолютно зажата под мозолистыми прикосновениями его худых пальцев, которые впиваются в мою чувствительную кожу со смертоносностью кнута.

Когда он заговорил, его низкие, глубокие слова почти парализовали меня.

— Ну, если гипотетически, то у меня извращенный вкус и склонность к насилию по отношению к противоположного полу. А ты такая чертовски хрупкая, я сразу сломаю тебя.

* * *

— Как ты, ангелочек?

Я внутренне качаю головой, чтобы сосредоточиться на сияющих чертах лица моей мамы.

Мы общаемся по FaceTime, как самая крутая пара мать-дочь, потому что так принято.

Если Джереми считается клоном папы, то я — мамина удачная попытка 2.0. Я бы хотела отметить, что мне никогда не удастся добиться ее элегантности, но у нас одинаковые мелкие черты лица, каштановые волосы — хотя мои длиннее — и круглый разрез глаз. Хотя мои светлее, как у папы.

Ее глаза более призрачны, как будто в них скрыта трагическая история. И я знаю, что так оно и есть. Давным-давно, еще до моего рождения, мама не была так счастлива, как в течение всей моей жизни.

Еще одна вещь, в которой мама всегда будет меня побеждать, — это балет. Лия Волкова была одной из самых известных прима-балерин Нью-Йорк Сити Балета. В детстве я смотрела ее выступления — тайком, потому что ей бы это не понравилось, — и была заворожена. Я хотела быть похожей на нее любой ценой, взлететь в небо и точно знать, где упасть.

Нахожусь ли я на этом этапе? Не совсем. Я нахожусь на том перепутье, где не знаю, стоит ли мне сосредоточиться на колледже или лучше стать профессиональной балериной. Я влюбилась в балет с первого взгляда в четыре года, но все же я считаю, что больше тяготею к академическим занятиям. Поскольку профессиональная жизнь балерин коротка, я не хочу, чтобы потом мне было нечем заняться.

То есть, если мое будущее еще не определено.

— О, ты знаешь. Все по-старому, все по-старому. — Я вскидываю руку в направлении своей комнаты в особняке Язычников. — Играю в пленницу Джера ради шуток и хихиканья. Башня из слоновой кости и позолоченная клетка сменяют друг друга.

Она делает ужасную работу, чтобы подавить улыбку.

— Это не смешно.

— Я знаю, знаю. Просто ты выглядишь так очаровательно, когда выплескиваешь весь этот сарказм.

— Спасибо, но я предпочитаю «красивая», а не «очаровательная». Учитывая мой статус в колледже и мои попытки вести себя старше. И серьезно, мам, ты не можешь поговорить с Джером, чтобы он дал мне немного свободы? Такими темпами я умру молодой, и мой призрак начнет выкладывать вдохновляющие видео на TikTok.

Линии смеха все еще остаются на ее лице.

— Я так и сделала, и он ответил, что просто присматривает за тобой.

— Это просто предлог, чтобы запереть меня.

— С которым твой отец полностью согласен. Ты знаешь, что он не хотел, чтобы ты пропадала из его поля зрения.

— Потому что я девочка?

Ее глаза смягчились до светло-голубого цвета.