Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты хоть целовал свою коханую? — допытывался Попенко.
— Где там, не успел, поди… Война помешала, — заметил Тарасевич под одобрительный смех товарищей.
Мирзо не обижался. Он охотно поддерживал и душевность, и веселость разговора. И сам подбросил Тарасевичу вопрос:
— А у тебя есть девушка?
Тарасевич кивнул.
— Какая она? Расскажи.
Боец-белорус начал не очень охотно:
— С виду-то ничего, есть на что посмотреть. Дочка председателя соседнего колхоза. Ну, повстречались разок-другой, а ей мало: «Почему редко приходишь? Каждый вечер приходи…» А ходить ни много ни мало — восемь верст туда и обратно. Вот и совершал каждый вечер восьмикилометровый марш ради прекрасных глаз. Походил с полгода, измотался, начал перерывы делать, реже и реже стал появляться под ее окнами. Так она стратегию применила — купила в раймаге велосипед, оседлала его и давай ко мне напедаливать… Однажды я спрятался — залез на сеновал, зарылся в сенцо с головой и сижу себе. Так нашла ведь!..
— Ну и чем дело кончилось?
— Известно чем: пришлось жениться.
— Так это же хорошо. Сам говоришь: «Есть на что посмотреть». Живи в свое удовольствие.
Тарасевич глянул на говорившего, кинул окурок в сырую землю.
— Молодой ты еще, как посмотрю, неопытный в женских вопросах.
— Просвети, коли сам опытный. Может, и пригодится твоя наука.
— Пригодится не пригодится, а предупредить нелишне: бойтесь, ребята, жгучих брюнеточек. Темперамент у них, как вон у «максима» во время фашистской контратаки: разойдется — не остановишь…
Минуты отдыха на привале сгорали с быстротой спички. Бойцы поднимались и шли дальше, вновь ощущая на себе всю тяжесть этого марша.
Дронов месил грязь со своим взводом и думал о войне. Он шел, выжимая из себя последние силы и торопясь пройти эту тяжелую дорогу. Она началась для него там, на Курской дуге, и вот уж скоро год он идет и идет со своим взводом, делая то, что должен делать. Он шел по фронтовым дорогам и думал не о той стороне войны, которая густо пропитана кровью, а о той, которая зовется простым словом «труд». Еще никогда человек не испытывал таких физических и моральных перегрузок, не выносил на себе столько, сколько свалилось на солдатские плечи здесь, на этой войне. Дронов видел Симакова, Бобаджанова, Попенко, Тарасевича, других бойцов, идущих по грязи и несущих на себе все, что нужно на войне. Он не знал, чем измерить степень изнурения и силу выносливости солдата: видел только беспредельность физических возможностей человека и удивительное свойство его организма приспособиться к невероятно трудным условиям.
Первый раз он столкнулся с этим непостижимым свойством человека во Владимире, в пехотном училище. Зимой по морозцу курсанты шли на занятие. За городом, в поле, им встретилась другая курсантская рота. Она возвращалась в училище после многодневного лыжного похода.
Дронов внимательно разглядывал идущих на лыжах, надеясь встретить знакомого курсанта. И вдруг среди десятков лиц в глаза бросилось одно — молодое, розовато-бледное и безмятежно спокойное. Удивительным было то, что глаза у курсанта были закрыты.
— Почему он так идет? — спросил, ничего не понимая, Дронов лейтенанта, командира взвода, показав на лыжника с закрытыми глазами.
— Так он спит, — спокойно отвечал лейтенант. — Спит на ходу.
Дронов не поверил, подумал, что лейтенант шутит.
— А разве можно спать на ходу? Ведь нельзя, не получится это.
— Бывает, и на ходу уснешь. Все бывает, курсант Дронов. Дело наше — не мороженое есть в жару, а совсем наоборот…
Сам видел, лейтенант подтвердил, и все-таки не мог поверить — слишком невероятно, нереально все было. «Какая-то мистика, фантастика», — думал он, провожая взглядом лыжников.
— Товарищ лейтенант, а сколько он может вот так пройти?
— Трудно сказать, — ответил комвзвода. — Когда как. Все зависит от физиологических особенностей организма и внешних условий: тишины, положения тела и так далее. Так я думаю. А вообще — не знаю, надо самому испытать.
Этот эпизод и этот разговор со временем забылись. В училище жизнь быстротечна и кипуча, как вода в весеннее половодье. Спрессованный в часы и минуты распорядок дня нес курсантов без остановки и в конце концов вынес вначале на залитый весенним солнцем училищный плац — на торжественное построение по случаю выпуска, а затем — на фронт. И здесь, на дорогах войны, гвардии младший лейтенант Дронов сполна хлебнул всего — и опасностей, и лишений, и того физического и морального изнурения, когда кажется, что еще один маленький надрыв силы — и человек не выдержит, сломается и рухнет, как подпиленное деревце…
Особенно велико напряжение в наступлении. Оно поднимает моральный дух, но изматывает физически. И то, во что не верилось, случилось с Дроновым однажды осенней ночью, когда батальон, выбив противника из населенного пункта, весь остаток дня закреплялся на захваченном рубеже, а с наступлением темноты получил приказ преследовать отступившего врага, не дать ему оторваться.
Шли по пересеченной местности. Ночь была не сырая и не холодная. Дорога привела в лесок, стало темно. Двигались медленно, ориентируясь по видневшемуся над головой просвету, прислушиваясь к чуть слышным впереди голосам людей и поскрипыванию тележных колес. Дронов знал: впереди идет 1-я рота, а за ней — «хозяйство» начальника штаба батальона.
Юрий шел впереди взвода. Было около четырех утра. За спиной слышались шаги, пулеметчики тихо переговаривались. И все это стало странным образом смешиваться в голове и куда-то пропадать. Голова наполнялась тупой тяжестью, Дронов стал «клевать носом». А ноги шли, выбирали дорогу, обходили ямки, поворачивали в сторону, как поворачивала дорога. Дронов с трудом соображал, где он и что с ним происходит, а потом и вовсе перестал понимать и чувствовать себя и окружающую действительность. Сколько так продолжалось — несколько секунд, минуту, две? Вдруг его голова стукнулась обо что-то твердое, и он проснулся, открыл глаза… Да, Дронов уснул и какое-то время шел во сне, пока не наткнулся на задний борт стоявшей на дороге машины…
Он открыл глаза, стряхнул оцепенение, увидел перед собой серый прямоугольник автомобильного кузова и вновь почувствовал себя в суровой реальности. Он ясно осознавал, что только что спал на ходу. И, пожалуй, самым невероятным в этом было то, что он совсем не удивился тому, что с ним произошло. Тут же вспомнились курсант-лыжник и тот разговор с лейтенантом. «Как давно это было и каким наивным я тогда был», — подумал Дронов, поеживаясь от прохлады и обходя сбоку машину, оказавшуюся на его пути…
Быть сутками на ногах — обычное состояние на фронте. Ежечасное физическое напряжение, изматывание сил хуже болезни, вредней и опасней голода. Когда плечи наливаются свинцом, спина огнем горит от натуги, к ногам, кажется, привязаны тяжеловесные гири, а конца пути не видно, то голова сама клонится к земле и лезут в эту голову серые, невеселые мысли. Хуже нет такого состояния, его надо любой ценой снять, ведь солдату, возможно, через пять минут идти в бой…
В этих случаях нет лучшего лекарства, чем песня, и нет дороже человека, чем запевала. Был в батальоне голосистый гвардеец сержант Каширин. Ростом не взял, зато голосом природа не обидела — пел, как соловей. Голос у Каширина был чистый, звонкий и сильный. И вот когда батальон, пройдя полтора десятка километров, как говорили солдаты, вытягивал из ног последние жилы, комбат гвардии майор Ольшевский прибегал к песенному «лекарству». По ротам передавалась команда:
— Каширина — в голову колонны!
Команда доходила до сержанта, и он, подхватив правой рукой автомат, трусцой обходил одну колонну, другую — выдвигался вперед. И удивительная вещь происходила с батальоном. Бойцы оживали, поднимали головы, веселели. Они знали, зачем комбат вызвал Каширина, куда тот так заспешил, и улыбались. В строю слышались одобрительные реплики:
— Сейчас ему комбат поставит боевую задачку…
— Каширина хлебом не корми — дай только спеть…
— Сейчас выдаст, ох, выдаст…
Все ждали. И вот впереди, над строем, взлетал высокий каширинский голос:
Батальон дружно подхватывал:
Крепли голоса, песня набирала силу, поднимала настроение, наполняла сердца бодростью, легкостью. Песня звала вперед, и люди шли, будто сбросив с ног пудовые гири…
Вот что делал Каширин — батальонный чародей, незаменимый запевала. В бою комбат и солдаты думали о нем, боялись, как бы Каширина не срезала пуля, не скосил осколок. На длительном марше комбат сажал запевалу на бричку, давал ему отдохнуть минут десять, а потом ставил в голову колонны, рядом с собой, и говорил:
— Ну-ка песню, Каширин…
И Каширин выводил, как по нотам:
Батальон поднимал головы, расправлял плечи, обретал силу и волю. И десятки голосов подхватывали припев:
Все это пришло к Дронову неожиданно, как эта распутица, свалившаяся под ноги, прилипшая к сапогам и сделавшая расстояние до переднего края в пять раз длиннее, чем было на карте. Но в жизни все так устроено, что и самое худшее в конце концов кончается.
Уже стемнело, когда батальон прибыл на место. Передний край проходил за деревней, охватывая ее справа, и представлял собой систему траншей и окопов, вытянутых по фронту и в глубину. Нейтральная полоса поднималась над деревенскими огородами. До первой траншеи гитлеровцев было около четырехсот метров. Жителей в деревне осталось мало. Они прятались, отсиживались в погребах и подвалах.
Ночью, осторожно, без шума, батальон сменил подразделения, находившиеся в траншеях. Дронов расположил взвод в указанном ему месте, расставил пулеметы, приказал командирам расчетов все приготовить для ведения огня, нести непрерывное дежурство у пулеметов и наблюдать за противником.
На этом участке до смены стрелкового полка сложилась непростая обстановка. Ввиду того, что из-за весенней распутицы к переднему краю нельзя было ничего подвезти, полк оказался в трудном положении. Особенно плохо обстояло дело с боеприпасами. Нашим бойцам был отдан приказ: без крайней необходимости огня не открывать, экономить каждый патрон. Гитлеровцы поняли это и стали вести себя нагло. Они открыто ходили по своему переднему краю, спускались вниз к ручью за водой. Строго выполняя приказ, наши солдаты не открывали огня, хотя руки чесались как следует проучить обнаглевших захватчиков.
Гвардии майор Ольшевский ввел подчиненных ему командиров в обстановку и предупредил:
— Все остается по-прежнему. Огонь открывать только в крайних случаях. Пусть враг считает, что здесь находится прежняя часть, а не свежие силы с полным боезапасом.
Батальон просидел в траншеях и окопах двое суток. Днем хорошо просматривался передний край противника. Фашисты действительно уверовали в свою безнаказанность и ходили открыто. Дело доходило до смешного и обидного. Однажды на нейтральную полосу, к ручью, подошла коза. Не коза, а картинка — темная шерсть на боках, голова беленькая, рога изогнуты тонкими дужками. Все бойцы — к брустверу, командиры — бинокли к глазам, рассматривают красавицу…
— Ишь ты, какая смелая!
— А что ей, оккупацию пережила, своих дождалась…
— Гуляет себе, как дома в огороде!
— Наверное, и хозяйка есть, не усмотрела…
— За козой усмотришь… Мы с женой держали две козы для ребятишек — молоко у них, как лекарство. Так такое они вытворяли — чистые бестии.
Так говорили бойцы, любуясь оказавшейся перед окопами козой. И было в их словах столько душевной ласки, будто каждый увидел свой дом, свой огород, свою живность во дворе…
А коза, не обращая внимания ни на наших, ни на немцев, наклонила рогатую голову к ручью, лизнула воду, потом отошла и стала пощипывать прошлогоднюю траву. Конечно, ее заметили и гитлеровцы. Среди них началось оживление. И вот уже двое вышли из траншеи и без опаски направились к козе. Фашисты были в касках, в помятых шинелях и грязных сапогах; у одного на шее висел автомат, а в руке был котелок. Другой, повыше и поздоровее, автомат держал у пояса в готовности к ведению огня. Они весело переговаривались, их поощряли выкриками из траншеи. Коза заметила идущих людей и повернула от ручья к деревне. Немцы побежали за ней.
Дронов видел, как заволновались пулеметчики. Один не выдержал, схватил винтовку, щелкнул затвором.
— Отставить! — строго предупредил его взводный.
Солдат опустил оружие, повинуясь приказу, но высказал свое несогласие:
— Надо бы проучить наглецов. Ишь, молочка захотели…
— Не будет им молочка. Не догнать им Милку-разведчицу, — сказал Тарасевич, успокаивая себя и других.
Так козе дали имя. А Милка-разведчица оказалась на редкость быстрой и проворной. И хотя любители козьего молочка бежали изо всех сил, догнать козу не смогли. Она исчезла за крайним домом, который был уже на нашей стороне, и фашисты повернули назад.
Под вечер Милка-разведчица опять объявилась, снова решила покрасоваться перед нашим передним краем. Пулеметчикам казалось, что коза приходит специально подразнить оккупантов. Она спокойно и важно прогуливалась у ручья, то наклоняла белолобую голову к земле, то поднимала ее и замирала, словно разглядывала чужих людей, то игриво подпрыгивала, вскидывая крутые рога. В этот раз гитлеровцы устроили настоящую охоту на животное. Они высыпали из траншеи, разбились на две группы и начали спускаться к ручью.
— Гляди, гляди! — крикнул Попенко. — Окружить Милку-разведчицу хотят.
— Да, решили взять силой, стервецы.
— И сейчас ничего не выйдет…
Однако «охотники» на сей раз оказались проворнее козы. Она спохватилась, да было поздно: двое, зайдя справа, отрезали ей путь к бегству. Милка-разведчица рванула от них назад и побежала к окопам пулеметчиков.
— Ай да Милка, молодец, к своим бежит!
— Знает, кто может выручить…
Немцы остановились. До них было метров сто пятьдесят. Один вскинул автомат, направил ствол на убегавшую козу. Но не успел дать очередь — пошатнулся и упал, сраженный кем-то из нашей траншеи. А коза, услышав выстрел, повернула в сторону и побежала вдоль траншеи, левым флангом подходившей к крайнему огороду.
В окопе пискнул зуммер телефона. Солдат-телефонист позвал Дронова. Звонил комбат Ольшевский.
— Кто стрелял? Почему нарушили приказ?
— Разберусь, доложу…
А в чем, собственно, разбираться? Коза стала общей любимицей, и не спасти ее было нельзя. Это он, видевший всё и чувствовавший настроение бойцов, по-человечески понимал. Но как объяснить по телефону, как передать то, что испытывал стрелявший из окопа… Боец был из расчета Бобаджанова. Дронов пошел по траншее к первому расчету, чтобы строго поговорить с нарушителем дисциплины. Но поговорить не успел. Со стороны противника ударили орудия и минометы. Дронов по опыту знал: минут через двадцать жди вражескую атаку. Надев каску, он пригнул голову и ускорил шаги. В окопе слева от станкового пулемета стоял наводчик первого расчета, а младший сержант Бобаджанов прильнул к «максиму» в готовности открыть огонь. Дронов видел спину Мирзо, его широко расставленные ноги твердо упирались в землю; каска, рама и щит словно сливались в крепкое, надежное целое.
«Сам решил стрелять», — отметил про себя Дронов. Но эта мысль не вызвала в нем недовольства. В решительные минуты он и сам бросался к пулемету и косил врагов. За своего ученика он был спокоен. Остановился возле Мирзо лишь на минуту. Тронул его за плечо:
— Мирзо, веди огонь в своем секторе и будь готов к отражению атаки из лощины, выше ручья. Видишь где?
— Вижу. Не пройдут фашисты, клянусь именем матери… Верите мне, товарищ гвардии младший лейтенант?
— Верю, Мирзо. И желаю…
Мирзо повернул голову к командиру. Лицо его было суровое, спокойное. Он знал, что сейчас должен сказать младший лейтенант, и закончил вместо него:
— …встретиться после войны.
— Да. И еще — побольше уложить фашистов.
— Есть, побольше!
Дронов поспешил к третьему расчету, который был выдвинут на правый фланг и передан стрелковой роте для огневой поддержки. Он шел торопливо, словно его подгонял артиллерийский и минометный огонь, усилившийся в эти последние минуты. Дронов знал точно: усилившийся огонь — предвестник атаки. Пройдет минута, две, и фашисты вылезут из своих нор и побегут на наши позиции.
Так оно и случилось. Немцы перенесли огонь дальше, ударили по деревне, где в одном из домов располагался комбат со своим начальником штаба. И тут из вражеских траншей высыпали гитлеровцы. Привыкшие особенно не бояться нашего огня, они и теперь шли открыто, во весь рост.
Дронов оказался на левом фланге 1-й стрелковой роты. В траншеях занимали позиции отделения, вооруженные автоматами и ручными пулеметами. На бруствере под рукой лежали гранаты. Здесь, среди автоматчиков и стрелков, Юрий встретил своего друга гвардии лейтенанта Канева, командира стрелкового взвода.
— Твои орлы рядом, Юрий, чуть впереди по ходу сообщения. Видишь?
Дронов видел свой расчет, выдвинутый вперед, и ускорил шаги. Сзади открыли огонь наши минометчики. Там тоже был друг Юрия, командир минометного взвода гвардии лейтенант Ахад Багирли — веселый черноволосый азербайджанец. Мины накрыли атакующих, когда они еще были за ручьем. Вражеская цепь залегла, начала окапываться. Дронову видно было, как впереди касок летели комья земли.
Но едва наши минометы прекращали огонь, фашисты поднимались и продолжали атаку, поливая наши позиции огнем из автоматов и крупнокалиберных пулеметов. Вскоре захватчики достигли ручья, перешли его и стали приближаться к нашим траншеям. А сзади подкатывала другая волна атакующих. И такую картину Дронов видел по всему фронту наступления гитлеровского полка.
Как ни старались наши минометчики, а противник все же приближался к первой траншее обороняющегося батальона. Вот уже из наших окопов ударили станковые пулеметы. Они били слева и справа от Дронова по всей линии обороны. Слева огневые позиции занимали расчеты 2-го пулеметного взвода, которым командовал гвардии лейтенант Владимир Лисянский, справа были его, Дронова, расчеты. Он слышал длинные, размашистые очереди своих пулеметов. И в этой сплошной трескотне слух Дронова различил знакомое «тра-та-та-та». Над полем боя звучала пулеметная «чечетка». Мирзо! Он узнал «голос» бобаджановского «максима», с таким тактом мог стрелять только Мирзо, его ученик…
А Мирзо был во власти боя. Казалось, он забыл обо всем, утратил чувство времени и видел только врагов, помнил только свой солдатский долг.
— Новую ленту, Барот! Быстрей! — поторапливал он своего помощника.
И Барот Юлдашев быстро готовил новую ленту и все делал как надо: старательно заправлял ленту, не допуская ее перекоса и оберегая от песка.
Поделиться книгой: