Когда шатается трон

– И я.

Ночью к воротам подошёл пленный, произнёс на немецком заученную фразу:

– Мне нужен комендант герр Шульц. У меня важная для него информация.

Откуда простому пленному знать коменданта по имени? А этот знает.

– Иди сюда.

Брезгливо морщатся охранники и даже не обыскивают пленного, боясь прикоснуться к нему. И о чудо, приходит комендант собственной персоной. Смотрит.

– Что нужно?

– Я по поручению майора Вильгельма Клауса.

Кивнул. Приказал:

– Вымойте его. Из шланга и мыло дайте. Потом переоденьте во что-нибудь чистое и ко мне.

Стоит пленный голый под струями ледяной воды, хватает ртом брызги, трётся мочалкой из сухой травы.

В кабинете коменданта тепло, железная печка топится, на столе хлеб и колбаса, ломтиками нарезанная.

– Хочу сообщить, что майор Пономарчук готовит из лагеря массовый побег. Могу его указать.

– Гут, – кивает комендант. – Ты хороший русский, ты помогать рейху. Ешь… – Крутит ручку полевого телефона. Говорит по-немецки: – Хайль, Вильгельм. Твой человек пришёл ко мне. Да, сообщил о готовящемся побеге. Что с ним делать дальше? Хорошо, Вильгельм, отсылаю его к тебе с часовым. Жду обратно бутылочку обещанного шнапса…

Трясётся грузовик по разбитым русским дорогам, так что не уснёшь. Это тебе не немецкие автобаны. Сидит охранник, на колени автомат положив, напротив пленный русский солдат. А может, уже и не пленный. Мог бы он сбежать, накинувшись на конвоира и перемахнув через борт грузовика, но нет, не бежит, сидит смирно.

– Разрешите, герр майор?

– А… Иван… Ты молодец, Иван, ты хорошо сделал свою работу, значит, немецкое командование может верить тебе. Ты предупредил большой побег, теперь мы расстреляем виновных и еще несколько десятков пленных, чтобы им наперёд повода не было. Так, кажется, говорят русские?

– Чтобы неповадно было.

– Йя, йя. Гут. Не-по-вадно. Надеюсь, ты понимаешь, что теперь назад идти нельзя, теперь тебя, если ты вернёшься, расстреляют. Здесь, в папке, подшиты все протоколы, которые могут попасть в НКВД, если ты станешь делать глупости. Ты соглашаешься?

Кивает Иван. А сам думает, всё время думает, почему всё случилось так? Именно так… Школа абвера, потом лагерь, где он должен был доказать свою преданность рейху. Доказать или там и остаться. И сгинуть. Что его заставило – инструкции командиров, которые приказали ему вживаться, несмотря ни на что, предупредив, что его будут проверять, возможно, вязать кровью и его долг выдержать испытание до конца, и коли перед ним поставят его товарища и прикажут расстрелять – стрелять без раздумий и угрызений совести во имя их общего дела, во имя победы. И он выполнил приказ, он прошёл проверку. Но долг ли его вёл или страх смерти? Не просто смерти, а вот такой, без еды, в земляной норе, с кровавым поносом, в общей безнадёге и злобе. Что это было – долг или слабость? Нет ответа. Потому что ответ этот страшен и безнадёжен.

– Теперь ты будешь курсантом школы. Забудь своё имя, у тебя будет много имён. Здесь по документам ты будешь называться курсант Клещ. Ты понял?

– Так точно, герр майор.

– Тогда ступай. Два дня у тебя отпуск – можешь отдыхать, спать, кушать и еще спать. Потом будет служба. Ты молодец, Иван, ты будешь настоящий немецкий солдат…

Так начал Абвер свою службу у немцев. Именно так. И не дай бог кому-нибудь еще…

Через неделю в курилке он встретил… Чёрт побери!.. Не может быть!.. Он встретил майора Пономарчука. Того самого… Живого. И вполне себе довольного жизнью. Смолящего немецкую сигарету.

– Чего вылупился? Узнал? Я это, я. Такой же, как ты. Я пленных на побег подбивал, ты нас заложил. После тебя без малого сотню немцы в ров рядком положили и еще десяток повесили. Так ладно мы сработали. Ты и я.

– Но ведь ты…

– Проверочка это была, должен был я побег организовать, чтобы шатающихся выявить. Хитрецы немцы, не желают ждать, когда кто-нибудь за колючку по своей воле сорвётся, вот меня и послали. И тебя вслед за мной. Одной верёвочкой нас повязали. Ты меня заложил, я бы на тебя указал, кабы ты про побег начальству не доложил. Так что вместе мы рейху службу сослужили и дальше служить будем верой и правдой…

И ведь придётся служить и через много чего еще пройти, и через кого переступить, чтобы выслужиться, продвинуться, карьеру сделать. Такая работа, за которую не немцы, так свои, коли возложенных на тебя надежд не оправдаешь, к стенке поставят, за измену Родине и за тот, не случившийся, побег из лагеря…

* * *

К сберкассе подкатила машина – пятьдесят первый «газончик» с фургоном вместо бортового кузова. Инкассаторы. Раньше они на открытых «виллисах» раскатывали, а то и на пролётках, но после войны, когда по всей стране пальба пошла, пересели на более вместительную технику. «Стволов» в стране-победителе было немерено, а бывшие дезертиры, власовцы и спившиеся фронтовики, сколотившие банды, с оружием обращаться умели.

Машина притормозила возле входа, из кабины выскочил человек в чёрной шинели, огляделся по сторонам, стукнул кулаком в борт фургона. Оттуда вывалились три автоматчика, двое зашли в сберкассу, один остался на улице. Усиленный наряд, значит, денег полна коробочка.

– Я пошел…

Крюк присел, сунулся коленями в ящик на подшипниках, взял в руки две короткие палки, оттолкнулся ими от асфальта. Безногий инвалид в вылинявшей гимнастёрке, с болтающейся на груди медалью «За отвагу». Таких инвалидов на улицах после войны пруд пруди, и внимания к себе они не привлекали.

«Инвалид» покатил к машине, отчаянно гремя железными подшипниками.

Абвер вышел из-за угла, пересёк улицу, что было сигналом для остальных. На дело пошли только командиры и пара проверенных бойцов. Сберкассу нашёл и почти неделю пас подходы к ней Пётр Семёнович, который единственный мог беспрепятственно выходить за периметр шарашки. Боевую группу тоже вывел он, что-то наплетя дежурному офицеру. Зэки хоть и охраняли сами себя, но присмотр за ними был.

В данный момент Пётр Семёнович находился в сберкассе, заполняя какие-то бланки. Инкассаторы с автоматами пересекли зал, один зашёл в подсобку, другой встал спиной к двери, наблюдая за посетителями. Грамотно – случись что, распушит из пэпэша длинную очередь от стены до стены, а его напарник, тот, что на улице, заблокирует дверь.

Крюк подкатил к кабине машины, стукнул костыльком в дверцу.

– Слышь, друг, закурить есть?

Водитель глянул в окошко. Крикнул:

– Проезжай, не задерживайся! Здесь стоять нельзя!

– Ты чего?! – возмутился «инвалид». – Ты же свой, я же вижу. Ты на каком фронте воевал, часом, не на Первом Белорусском?

– Ступай мимо! – прикрикнул водитель.

– Ты что орёшь? – возмутился пьяненький и потому обидчивый «инвалид». – Не для того я кровь в окопах проливал, чтобы ты тут на меня глоткой давил. Я ноги на фронте потерял, а ты, видать, на складах подвязался, вон какую ряху наел! – И припустил семиэтажными матерками. – А ну открой, я тебе покажу как над инвалидом измываться!.. – Он ткнул костыльком в дверцу.

Инкассатор вышел из подсобки в зал с большим вещевым мешком, направился к выходу. Второй, оглядываясь, за ним.

Пётр Семёнович шагнул к окну, помаячил лицом…

К сберкассе приближался Студент, паренёк в футболке и пиджачке, – типичный учащийся.

Крюк крепко впечатал костыль в дверцу машины так, что железо прогнулось.

– Открывай, крыса тыловая!

Этого водитель перенести спокойно не должен был. И не смог.

– Ты что творишь с казённым имуществом?! – заорал он, распахивая дверцу. Так поступать он был не должен. В руках у него оказалась монтировка.

К автоматчику в дверях, который тревожно окидывал взглядом улицу, с тротуара шагнул Абвер. Мужичок в очочках. Он близоруко щурился и виновато улыбался.

– Вы не подскажете… улица Первой Коммуны, я никак найти не могу…

– А ну, шагай мимо! – прикрикнул автоматчик, поведя стволом автомата в его сторону.

Пётр Семёнович быстро кинулся к выходу.

Водитель машины замахнулся монтировкой, не для того, чтобы ударить, чтобы пугануть, душу отвести…

Крюк быстро привстал, перехватил его за руку, а другой сгрёб за грудки и сильно дёрнул на себя, ударив лбом в лицо. Водитель даже вскрикнуть не успел, кулем свалившись на асфальт…

Инкассаторы вышли из сберкассы и тут им заступил дорогу Студент. Дёрнулся туда-сюда, споткнулся и стал падать…

Из-подворотни к инкассатору в дверях кинулись два человека.

Один из них, Абвер, быстро перехватил дуло автомата, дёрнув его к себе и одновременно ударил автоматчика ногой в пах.

– Ну, извините… – бросил он.

Выстрелить инкассатор не мог, потому что нужно еще было взвести затвор и снять предохранитель. Мирная жизнь – не война, сейчас со взведённым оружием по улицам не ходят во избежание случайных выстрелов по мирным прохожим.

Абвер пнул скрючившегося инкассатора мыском ботинка в лицо, сдёрнул с его плеча ремень автомата.

Вышедшие и замешкавшиеся в дверях сберкассы инкассаторы шарахнулись назад, к двери. Но оттуда уже вышел Пётр Семёнович, ткнул заточку в спину заднему автоматчику точно против сердца, прорезая шинель и мышцы так, чтобы кровь пошла, чтобы страшно стало. Прошипел на ухо:

– Не дури! Всё равно ничего не успеешь! Мне только чуть ткнуть. Ствол в землю!

Первого инкассатора придержал Студент, уперев ему снизу в живот ствол и толкнув в сторону автомат.

– Не дёргайся. Сумку давай!

Со стороны подоспели еще два бойца, взяв инкассаторов в клещи. Теперь тем деваться было некуда. Пётр Семёнович сдёрнул с плеча своего инкассатора автомат.

На противоположном тротуаре остановились прохожие.

Крюк просигналил из кабины. Быстрее!

Но что-то пошло не так.

– Деньги! – еще раз приказал Студент.

– Хрен тебе!.. Урка недорезанный… – с ненавистью прорычал инкассатор, крепко сжимая мешок с деньгами. Видно, это был фронтовик, оружие не вызвало у него паралич воли. Тыкали в него и автоматами и финками… Он резко дёрнулся в сторону, попытавшись сбить с ног левого нападавшего.

Пётр Семёнович, увидев, как разворачивается дело, ткнул заточкой второго инкассатора сзади. Но не в сердце – в шею, так чтобы не убить, но выключить из возможной драки. Нужны были кровь и боль – много крови и много боли. И нужна была рана, до которой жертва смогла бы дотянуться, пытаясь остановить кровь. Чтобы руки ему занять. Зажать рану – это инстинкт, который сильнее разума. А если в сердце, он мог еще с полминуты драться…

Первый инкассатор дёрнул к себе автомат.

– Стреляй! – гаркнул от машины Крюк.

Студент инстинктивно нажал на спусковой крючок. Негромко бухнул выстрел. Негромко, потому что ствол был упёрт в человека.

– Падла! – злобно и удивлённо вскрикнул инкассатор. И тут же сбоку получил удар рукоятью пистолета по голове.

Всё! Инкассаторы осели на крыльце, но они были живы, потому что шевелились и пытались что-то произнести.

– Ходу!

Нападавшие прыгнули в машину.

– Тут еще мешки!..

Крюк рванул с места.

Всё прошло почти гладко.

Но вмешался случай…

На тротуаре, наблюдая за сценой ограбления, замерли военные – капитан и майор, с дамами. Эти были не обычные ротозеи, а бывшие фронтовики. Они быстро оценили обстановку, увидели обливающихся кровью инкассаторов, испуганные лица работниц кассы, прильнувших к окнам… Капитан, толкнув дамочек в подворотню, отпрыгнул за случайный столб, выхватил из кобуры табельный ТТ и с ходу, не раздумывая, открыл стрельбу по машине, стараясь попасть в водителя.

Крюк пригнулся к баранке, почти не видя улицу. По лобовому стеклу расползлись трещины, в железо кабины ткнулись пули.

Капитан крикнул:

– Майор, бей по бортам!

Майор, держа оружие двумя руками, прицелился в фургон, прикинул, на каком уровне могут находиться люди, и стал стрелять, пунктиром перечёркивая борт. Сбросил обойму, воткнул другую…

Кто-то вскрикнул.

Машина, ревя мотором, свернула в переулок, потом в другой. Но уйти нападавшим было нереально, потому что лобовое стекло было всё в дырках, а офицеры, наверняка, кинулись к ближайшему телефону-автомату.

– Надо менять колеса!..

Крюк резко затормозил, выворачивая руль влево. «Газончик» развернуло поперёк дороги. Взвизгнули тормоза. Встречная машина чуть не въехала в борт.

– Ты как ездишь! – заорал водитель грузовика, выскакивая из кабины.

– Извини, – развёл руками Крюк. – Так вышло… – Ткнул водителю в живот ствол. – Тихо!.. Всем в кузов!

Командиры запрыгнули в кузов через борт, втащили мешки с деньгами и раненого бойца, который держался двумя руками за живот, капая кровью на асфальт. Зацепил его майор.